9

По самоутвердившейся привычке Ромка стоял у окна, обращенного во внутренний зал. Он пытался не называть его тренировочным. Три машины для экипажей в четыре души и одна – для трех, для первого экипажа. Они-то и толклись перед своим диском, и ведь отказывались лететь туда, но… Все же искупались, натянули сетчатые свои комбезы, гигиенические пояса и собрались у машины.

Второй экипаж, Блеза, выглядел излишне уверенным. Ребята Преснякова о чем-то спорили, не исключено, что и доругивались, уж очень энергично иногда махал руками Пачулис, зато Генриетта его поглаживала по-матерински, кажется, она одна не побаивалась в сетчатом комбезе для полетов прикасаться к мужикам, впрочем, у нее это происходило так естественно, будто она пеленала ребенка. Авдотья сурово о чем-то выговаривала своим женщинам, Зуза Освальд, как чужак, стоял в сторонке и старательно высматривал что-то под ногами. Он был, пожалуй, красивее всех, черная кожа его казалась каким-то вариантом технической смазки и блестела так же.

Пресняков полез в машину, почти сразу за ним на свои места бросился экипаж Авдотьи. Они торопились, будто занимали очередь в каком-нибудь супермаркете перед той кассой, в которой еще сидит человек, а не робот. Ромка усмехнулся, развитые супермаркеты людей в кассы еще сажали, чтобы поддержать марку и потому что многие из стариков опасались отдавать свои покупки машинам, не доверяли им, он знал это из недавней передачи по психологии по телику. Блез влезать в свою машину не спешил, но все же пришлось.

«И откуда они знают, по какому из пандусов следует подниматься, где находится их место?» – подумал Роман, но развивать это ценное соображение не стал. Самому нужно было впрягаться в сбрую башенного диспетчера.

У него-то проблем с креслом не было, в новом корпусе впереди находилось только его место, пульт, кресло, шлем, закрепы и все остальное. По бокам и чуть позади на возвышении стояли три креслица возможных помощников, возвышение было необходимо, чтобы при желании, если снять шлем, увидеть весь зал с машинами. А в третьем ряду были посты, уже значительно слабее оборудованные, без систем управления, лишь с выводами основных приборов. Считалось, что там должны сидеть для практики ребята из экипажей, и потому их было четыре. По той же причине на них имелись очень сильные, практически ничем не уступающие тем, что стояли на машинах, пси-модуляторы.

По стенам новой лаборатории разместились еще экраны, много, для каждой из машин, интегральные, подающие круговую панораму с параскафов, и внизу в несколько строк показывающие состояние каждого из членов экипажа. Причем выборку эту мог затребовать уже не только Ромка или кто-то из его помощников-операторов, но и вообще любой наблюдатель, поэтому у каждого экранчика имелось по нескольку дистанционных пультиков управления. В общем, работать в такой лаборатории наблюдения-управления-контроля – одно удовольствие.

Он уже включил машину второго экипажа, Катр-Бра, и пятого, Авдотьиного, но пока силу их воздействия на него не разгонял. Почувствовал, что за ним и справа уселась Валя Веселкина, потом три новых, пока еще малознакомых практиканта.

Беспризоров в приборах был немного неуклюжим и изрядно взволнованным, он побаивался, что мало подходит, чтобы включиться во внутренние измерения пси-машин и приборов техподдержки команд иномерников-пилотов. Дарья Жигалова пробовала что-то скрыть, но это ей не удалось с такими опытными ребятами, как он и Веселкина, а пуще того – с теми, кто полез в машины. Они почти сразу же раскололи ее, вот только тайна у нее оказалась не такой уж интересной – она была капитаном ФСБ, одним из разведчиков или что-то вроде этого. В общем, глуповато она вела себя, какими бы дипломами и регалиями ни наградили ее в учебных заведениях, которые она заканчивала, как явствовало из ее бумаг.

А вот Ноко, который оставался в лаборатории Миры Колбри, но тоже всей силой своих навыков пси включился в общую конфигурацию, владел собой отлично, был собран, вежлив, уважителен ко всем и совершенно определенно бормотал про себя какую-то мантру, или стихи, или молитву. В общем, пока он нравился Ромке из всех новичков, из него мог получиться отличный оператор, может, даже лучше, чем он сам. Тут кто-то и вызвал его, называя полным именем – Роман Олегович Вересаев.

Это оказался первый экипаж, они опять были чем-то недовольны. Ромка чуть понизил фильтры пси-связи с ними в уже включенной машине. Все правильно, они были недовольны тем, что их опять запрягли в эту работу, что позволили себя уговорить… «Ребята, когда-нибудь вы не сможете преодолеть барьер, не пройдете вспышку перехода, – посигналил им Роман, – из-за этих ваших недовольств и внутренних разборок». – «А мы и не хотели бы ее проходить. И внутренних разборок между нами нет. У нас разборки с начальством».

«Отставить! – приказал Роман. – Всем, или всем-всем – так будет торжественней! Сейчас вы чувствуете только свои экипажи, но на их фоне уже есть связи с другими командами, пока что фильтры задраны до предела… Только вот у Генриетты… Правда, выведи движок фильтров вверх, иначе тебя просто размажет на старте».

Четыре машины он чувствовал пока, словно удлинившиеся руки, именно руки, которыми можно было играть на фоно или… Нет, шесть рук, потому что две у него были свои, природные. Что-то он плоховато сегодня справляется, никак не может избавиться от расслабленности после прогулки по холмам.

«Ром, уважаемый, ты как-нибудь соберись», – отозвался сразу же Блез. «Точно, а я не могу понять, что с тобой не так?» – добавила Гюльнара. «Ничего особенного, просто об отвлеченных материях размышлял», – убежденно заявила Генриетта, ей было очень нетрудно так думать, она иногда начинала русские рифмы подбирать, когда отвлекалась. «Действуйте, Роман, ждать надоело!» – возник сигнал от Авдотьи.

– Всем – на старт! – скомандовал Ромка вслух. Слуховая связь была нужна, чтобы и ребята за его спиной не зевали. – Даю отсчет. – И включил общий таймер на обратную тридцатисекундную готовность.

А потом почувствовал, как в лабораторию очень осторожненько вошла… Да, он именно почувствовал – вошла Мира, почему-то она решила не из своей лаборатории участвовать в этом походе, а зайти сюда. Что еще за ерунда, прямо интрига какая-то? Нет, не о том, только о работе сейчас.

«А все же, Роман, вы что из своей кружечки прихлебывали, а? Вот если бы не только чай – это было бы по-нашему, по-русски», – внутренне подмигнул ему Чолган. «Работаем!» – чуть не заорал в менто-пси-связь Ромка и снова вслух отдал последний приказ, которым открывал эксперимент:

– Всем экипажам – леди и джентльмены, удачи вам!

Машины пошли, каждая с какой-то своей отличительной особенностью, но как ни были загрублены приборы, чтобы не разорвать сознание Ромки в куски, и как ни пробовала ему почему-то помогать, принимая часть нагрузки на себя, Веселкина, он эти особенности отлично почувствовал. И даже то, что старт первого экипажа, который чуть припозднился, приняла на себя уже не Веселкина, а Мирочка Колбри. Она тоже хотела участвовать, она тоже старалась, потому что ей свое место уступил Беспризоров. Ромка за то, что она чуть освободила его сознание и восприятие от эффектов старта, испытал мимолетную благодарность.

Потом, как водится, была потеря управления, как это представлялось в сознании и всей кожей разом, и даже ногтями на пальцах… Затем пришел момент последовательного восстановления связи с миром, почти обретение этого мира заново, и эйфория… Бесконечная, как чистота и прелесть моря перед тобой, как расширяющееся сознание до… до прозрачности совершенного контакта и пси-связей!

Он едва не закричал, оказалось, что он их все еще чувствует. Стоп, нужно с этим разобраться, они уже там, а он их все еще чувствует и без всякого бакена ощущает так же, как если бы они присутствовали в своих машинах здесь, в зале, перед ним, когда сигналы передавались по обыкновенным шлейфам и кабелям, даже без дублирования всякими беспроводными вводами-выводами! Он их – чувствовал!

Как ни парил он в облаке счастья, а разобраться все же следовало. И тогда, пусть медленно, но и с помощью всех ребят, что находились там – где бы это ни было, с помощью Паши, который уже приходил в себя от ударной эйфории старта, со странными, женскими смыслами Генриетты – вот уж молодец, едва ли не самая толковая девушка, с помощью Амиран… И лишь с удаляющимися ощущениями Гюльнары, будто бы она падала в какой-то бездонный колодец… Он начал приходить в себя.

Соображение было такое: случается, что самый слабый, допустим, радиопередатчик отчего-то бьет чуть не все рекорды четкости радиоконтакта через весь мир, а бывает, что самые мощные передатчики непонятным образом на довольно близких дистанциях глохнут, будто сделанные из деревяшек. Почему в голову пришло представление о передатчиках из дерева, он не знал, не очень-то владел сейчас мыслями, может, возникло что-то из детских ассоциаций с кубиками или пришло странное представление об электронных платах как о лесочке, расстилающемся внизу, с высоты полета какого-нибудь беспилотника… В общем, стартовые нагрузки изрядно расшатывали воображение, чего не следовало себе позволять.

И тогда в голову Ромки пришла еще одна идея: а вдруг и вправду место старта имеет значение? Вот он еще недавно, часа полтора тому назад, сомневался, полагал доказанным, что привязка места к качеству старта не имеет никакого отношения ну совершенно. Высмеивал предположение парапсихологов разных о порталах, о тонких барьерах между иномерностями… А сейчас вдруг получил едва ли не прямое доказательство, что место может быть важным, ведь они держали такой контакт с машинами, что любо-дорого было их понимать и чувствовать, и без дополнительных усилителей сигнала с той стороны!

Или прав оказался генерал, что всех на уши поднял, есть, есть в этих просторах, в этой мути Чистилища «попутный ветер» для старта, для контакта, для прохода туда, в иномерности! Как же это закрепить? Хотя что уж тут крепить – все ведь пишется, все фиксируется приборами, и потом можно будет не раз, и даже не двадцать раз все это проиграть на приборах и проанализировать по каждому отрезочку выписанных кривых и распечатанных диаграмм, при желании – хоть по миллисекундам… Теперь-то, с их новым оборудованием, они и не такое смогут.

Кажется, это называется счастьем. Или вдобавок ко всему прочему еще и весна действует? «Это я придумала», – тут же сообщила ему чуть хриплым, совершенно незнакомым голосом Валя Веселкина.

Ощущение собственного голоса, пусть и переданное приборами по пси, всегда бывало другим, чем самим людям казалось, да и по аккустической связи все бывало по-другому, чем через эти приборы. Он снова поймал себя на том, что испытывает к новому оборудованию едва ли не нежность – настолько удачно все получалось. Но слишком расслабляться не следовало. Работать нужно, или это еще одна из идей, которые он не сам придумал, а кто-то ему подсказал, так сказать – привил, пристроился к его соображениям… Нет, собраться по-настоящему у него не получалось.

«Валька, выручай, бери на себя координацию». – «Есть, приняла, но ты все ж быстрее приходи в себя».

Твердой рукой Веселкина перевела на себя многие из тех сигналов, которые по необъяснимой причине приходили оттуда на башню. И сразу все стало определенней, яснее, будто бы размытую картинку каких-нибудь импрессионистов разом обратили в плакат. «Вот так, – успел подумать Ромка, – мои мозги сейчас как дыня». Кстати, Веселкиной немного, но ощутимо помогала и Мира, обе они справлялись куда эффективнее, чем он.

Освобождаясь от наваждения своей глупой и необязательной мозговой активности после старта, он стал воспринимать переговоры начальства, они велись по акустике, нужно было лишь движок чуть поднять, словно диск-жокей в каком-нибудь клубе поп-рок-веселухи.

– А как же прочие экипажи? – Кажется, это был Тарас Венциславский. Начальство продолжало переговоры, начало которых он упустил.

– Они ищут друг друга. – Кто-то из двоих – или барон Курт фон Мюффлинг, или Доминик Брюн.

Ромка на послеэффектах пси угадывал их голоса, но по-прежнему не вполне точно. Вот, оказывается, и на слух он голоса туго определял, что-то сложно все выходит, решил он.

– Скоро мы их увидим? – генерал.

– Важно, чтобы они друг друга видели. – Точно, это был Брюн.

– Хотя бы двое из них в связку попали. – Снова Тарас.

На кратенький миг Ромка вдруг заскучал по Пачату Дахмиджиру, по его ярко-оранжевой тоге-обертке, по лысой голове, склоненной так, что самая макушка видна.

– Начинают работать. – Вот это точно барон.

Да, действительно, очень сильно, можно было почувствовать, что с вызовом, будто разбойник нападает на караван беспечных торговцев, проявилась Генриетта. Ее внимание лучом мощного и яркого прожектора обтекало все пространство вокруг, потом еще раз. Разумеется, если то, что их там окружало, можно было назвать пространством… Потому что настоящим пространством это не было.

Ее вызов заметил второй экипаж. Кто же это, кто? Янек Врубель чуть замедленно, но все же ясно подал ей ответный сигнал, который теперь воспринимался не светом, а лишь искоркой или далеким костром на другом берегу широкой ночной реки… Или фонариком на склоне горы, через огромную, непреодолимую долину, лежащую глубоко под ногами. Зато сразу стало понятно, что и как он чувствует-думает-рассчитывает… В целом второй экипаж, Блеза, двигался в правильном направлении, в связке с четвертым, в котором так четко работала Генриетта.

Теперь лишь пятого экипажа не было видно, Зуза плоховато справлялся, и первого, костомаровского. Но Роман отчего-то сразу же подумал, что ожидал этого, едва ли не знал заранее, предвидел, что первый экипаж уйдет куда-то в сторону либо… Либо к Аду, и тогда отозваться, попасть в связку для них будет трудновато. Ведь контакты налаживались через анималов-диффузоров, а диффузора как раз первый экипаж себе не взял, отказались они, и с ними приходилось соглашаться, они и без того слишком нервничали и капризничали. И сейчас это сказывалось.

Тарас Венциславский вдруг спросил неизвестно кого:

– А почему нельзя всякое, что они себе думают, переводить звуком сюда, ну то есть принимать их ментальные переговоры по радио?

– Вы отчеты почитайте, тогда поймете. Связь, которая сейчас происходит, это вообще почти чудо.

– Не мешайте, господа. – Снова Доминик.

– Дело обстоит несколько иначе, – проговорил Ромка и сам же плохо понял свои слова, язык заплетался, и воли едва хватало, чтобы говорить. – Если мы попробуем еще и полное радио туда-сюда транслировать, тогда все пси-настройки будут сбиваться. Ребята там могут заблудиться. Да и реакцию эту их здорово замедлит, а скорость – едва ли не главное преимущество там, может быть, вообще единственное.

«Это следует обдумать, а соображение хорошее, верное. – Вероятней всего, это оказался новый парень, Ноко, японец. – Связь же можно только в одну сторону держать, и туда ничего не транслировать… В общем, есть предмет для обдумывания». – «Уже обдумывали, – вмешалась Колбри, – через операторов техподдержки связь туда прорывается, и ничего ты с этим не поделаешь. Роман правильно сказал, пси сбивается так, что потом вовсе непонятно – есть контакт с той стороной или одна грязь на диаграммах получается».

Это и решило спор. Но лишь для тех, кто сидел в пси-связи. Потому что Венциславский продолжал настаивать:

– Не понимаю я ваших объяснений. Как радиосвязь может мешать пси? Их же можно, допустим, раздельно модулировать – голоса по одному контуру, а эти самые переживания – по другому?

– Заткнитесь! – это определенно был генерал. И вдобавок: – Сейчас мы с вами тут вообще как пятое колесо у телеги, понятно?

Наконец-то Зуза их всех обнаружил. Он вырвался к ним, будто щенок, который встретил хозяина после долгого ожидания. Попробовал что-то объяснять, едва ли не с повизгиванием, выражением радости всем хребтом и хвостом и с собачьей улыбкой на физиономии.

«Зуза, ты меня… обслюнявишь всю», – это Генриетта, вот ведь молодец-тетка! Значит, не одному Ромке такое сравнение Зузы со щенком пришло в голову. А вернее, кто-то из них всех там, всех двенадцати, с ним, с Ромкой, тринадцатым, и еще с Веселкиной и Мирой, так подумал, может, даже с учетом самого Зузы. Вот это здорово, такая связь – это же сказка, нежданно ставшая действительностью.

«Пятый экипаж, потерян зрительный контакт» – это Блез.

«Пятые, вы исчезли с приборов, повторяю, приборно невидимы». – Авдотья была внутренне уязвима, вот именно изнутри, несмотря на внешнюю свирепость, она во включенных на полную силу машинах иногда казалась робкой и почему-то более юной, чем была на самом деле. Потому-то и старалась говорить-думать так тверденько, будто рапорт какой-нибудь писала или доклад, допустим, по правильному произношению служебных сигналов.

Врубель отчетливо передал: «Генриетта, приближаюсь к месту, где тебя последний раз чувствовал».

Вторая и пятая машины стали условно сближаться. Но почему четвертый экипаж стал таким… мерцающим не только для него здесь, но и для ребят там? Это было непонятно. Тоже еще одна сложность и загадка.

«Подтверждаю, нет зрительного контакта, приборный контакт временами восстанавливается», – это уже не Авдотья, это Берта-Мария Панвальд, суггестор-пятый, она решила поддержать своего Зузу.

И вдруг мощно, как финальные концертные аккорды большого оркестра, ударил всех своим присутствием четвертый экипаж. Они вывалились из Чистилища сюда, в зал под постом техподдержки, они попросту возвращались, потому и не улавливались до этого момента. Зато теперь они заглушали все сигналы второго и пятого экипажей.

Хотя следовало признать, они и сами это чувствовали и сразу же стали сбрасывать силу своей пси-передачи. Ромка и без того, чтобы стянуть шлем и посмотреть в зал, был уверен, они появились под стеклянной перегородкой, они выпрыгнули из ниоткуда, из иного измерения. И у них, несмотря на усталость, в общем-то, все было в порядке.

«Ребята, вы там поболтайтесь еще немного, попробуйте найти первую машину», – предложила Веселкина.

И Чолган с Макойты это поняли, приняли, но ведь даже Врубель и Зуза – тоже приняли. У этой пары оставшихся там, в Чистилище, иномерников воссоединение сейчас было процентов двадцать, очень много, если считать, что это натурные испытания, а не тестовая имитация. Такие вот двадцать процентов даже на тренажерах достигались очень нечасто и непросто.

«Значит, – решил Ромка, – в целом пока все получается удачно, пусть даже второй и пятый экипажи еще не вернулись».

И тут же возникла отчетливо тревожная мысль, хотя и непонятно, почему, собственно, она вызывала тревогу: но где же первый экипаж? И отчего их невозможно найти? И тем более непонятно, почему они ни разу не проявились здесь, на башне, ведь связь была идеальной. Вот именно, если для трех команд, работающих воедино, все получалось хорошо, почему так не вышло для костомаровских?

Где же они, куда подевались, куда забрели?

Оглавление