«Украинский мотив»

В конце октября 2011 года в Москве прошел Открытый московский литературный фестиваль “Украінскій мотів”. Организаторами его стали Московская библиотека украинской литературы и литературный клуб «Последняя среда». Звучали написанные московскими писателями на русском языке стихотворения и короткая проза об Украине. Совместный концерт с пишущим по-русски харьковским поэтом и музыкантом Александром Евдокимовым дали группы “Ботаника” и “Запрещенные барабанщики” (Харьков-Москва). Гостем фестиваля был украинский писатель Сергей Жадан.

В рамках фестиваля были проведены “круглые столы”:

– “Что? Зачем? Как?” по проблемам перевода с украинского на русский язык (при участии редакции журнала «Дружба народов»). Тексты выступлений опубликованы в январском (2012 г.) номере «Дружбы народов»,

– «Возможен ли диалог без идеологии?» по проблемам украинско-российского культурного взаимодействия (при участии радио «Свобода». Материалы опубликованы на сайте радио «Свобода»

http://www.svobodanews.ru/content/transcript/2438443i.html).

Мы публикуем стихотворения участников поэтической программы фестиваля:

Наталья Богатова

Памяти Гоголя

Кому терзала уши тишина,

Кому постель казалась смертным ложем,

Но Панночка в пространстве решена

Как та стрела, что не упасть не может.

В пространстве хат и плодородных дев,

Где колокола гуд утюжит крыши,

И где, цветки над крышами воздев,

Малиновые мальвы душно дышат.

В пространстве обручального кольца,

Имеющего контур прочной точки,

Где судорогой сведены сердца,

Как лиственные гибнущие почки.

В пространстве,

Где хватая пустоту,

Звериной наготой блистая, мчится

И чувствует добычу за версту

Ночная неустанная волчица.

И в Запорожской, Господи, Сечи,

Как Цезарь – окруженная рабами —

– И ты, Хома! ты, Брут! – она кричит,

И трепеща,

И скрежеща зубами.

– Ты сам себя зажал в заклятом круге,

А мне хватило б трещины в стекле.

Она летит, вытягивая руки,

И жизнь ее, как стрелка, на нуле.

Вадим Ковда Шёпот родины

Вот бурьяны, полынь, ковыли…

Вот хлеба – до краёв горизонта.

Извалявшись в белёсой пыли,

всё сжигает разбухшее солнце.

Бьёт на стыках нескорый состав.

Вдаль столбы телеграфа – пунктиром.

И уснул, горсть домов разбросав,

городишко – центр здешнего мира.

Где – то видена эта земля,

контур тополя пирамидальный…

Украина – праматерь моя,

ты в крови моей, в памяти дальней.

Из подёрнутых временем лет

мне родные мерешатся лица…

Вот уходит мой умерший дед,

что иною землёй прокормиться.

Он на хлебную метит Кубань…

Украина, что было с тобою?

Украина, не плачь, перестань —

всё никак не расстанешься с болью…

Нет, я здесь не бывал никогда,

Не ступал по земле этой древней…

Вспоминала лишь кровь иногда

пропылённую эту деревню.

Но земли этой чувствую власть.

По-иному душа моя дышит…

Всё мне хочется грудью припасть —

шёпот Родины сердцем услышать.

1976 За Днепром

Словно кожа столетней старухи

в чёрных трещинах эта земля.

Здесь огромные, злобные мухи

да обугленный цвет ковыля.

Давит ветер ненашенской силы.

Пыль столбом. И хрустит на зубах.

Раскалённо и жёлто светило

в заднепровских бескрайних степях.

И зыбучих песков безобазие

в благодатном приморском краю.

И сюда желтолицая Азия

тянет дерзкую руку свою.

Чуть маячат отары овечьи.

Даль плывёт, замутнённо-бела…

Бесконечны труды человечьи.

Преходящи людские дела.

Сиваш 1

Шелест маленьких гнутых деревьев

да морское сиянье вдали —

всё ж отрада для слуха и зренья

у покинутой Богом земли.

Но и чахлые эти уродцы

тихо мрут у меня на глазах.

А их души уносятся к солнцу

в бесконечных, пустых небесах.

Остаются в белесом просторе

нарастающий солнечный свет,

голубое блестящее море,

да рыбацкой ладьи силуэт.

2

Возле моря гнилое болото —

засоленная, гиблая топь.

Ничего не растет отчего-то.

Лишь полынь, да и та не растет.

И мяучит печальная птица,

детским тоненьким криком кричит.

Не забыться, никак не забыться —

каждый раз что-нибудь уличит.

Содрогаясь, дымится болото,

высыхает в палящих лучах.

И каймой светло-серого пота

проступает в грязи солончак.

Стонет птица, мяукает резко

в почерневшем, гнилом камыше.

Что за страшное, гиблое место?

Что за гнет у меня на душе?

* * *

Ветер, изгибаясь, шелестит.

Небеса застыли синим сгустком.

Море ослепительно блестит,

словно снег на поле среднерусском.

Здесь, на вулканической горе,

над немым хаГісом Карадага

в гулком и пустынном октябре

мы одни, нам ничего не надо.

Дальних гор клубится полоса.

Мы сидим, ослепнув и оглохнув…

И душа течёт через глаза,

словно солнце сквозь большиие окна.

Восточный Крым

Камни. Змеиные норы.

Русла иссохшие рек.

Стертые, рыхлые горы,

словно больной человек.

Берег. Зеленые скалы

дивною формой своей

из вулканической лавы

напоминают зверей.

Узкой тропинки испарина.

Нету кругом никого.

И не хватает татарина,

песни гортанной его.

Ольга Ильницкая

* * *

Опять стихи идут, как эшелон

из прошлого – военного, скупого.

…Вновь мама ждет отца с реки, улова

к обеду ждет. И варится рассол

для огурцов с небритыми щеками.

Сижу-гляжу и думаю о маме,

И слезы, как горох, стучат об стол.

Моя весна еще так далеко:

Мне девять лет, смешлива, угловата.

Мой папа принесет в ведре улов!

Он радугу прибьет гвоздем над хатой!

И скажет бабушка, прикрыв глаза рукой:

«Спасибо, сын! Какой улов богатый».

* * *

Море знобит. Небо давит на горы и годы.

Дышит земля застоявшимся воздухом злым.

Холодом ночь подгорчила целебные воды.

Их, как микстуру, глотает простуженный Крым.

Белого света достанет на всех, кто устал.

Всех, кто в пути отходил и желанья и ноги.

С каждой петлей симеизской летящей дороги

каменной Кошки пугающий вижу оскал.

В хищном разломе застыла татарская мышь.

Крымская память – как стены без окон и крыш

* * *

Где волны лижут по-собачьи

сухие пальцы берегов,

чужая птица часто плачет

над влажным шорохом шагов.

Мне это место всех дороже.

Здесь неподвижны небеса.

Здесь спит на осторожном ложе

морская зябкая коса.

И здесь я вижу над водою

фигуры в светлых облаках.

Но солнце белою рукою

их превращает в тлен и прах.

Я родилась с печалью острой.

Мне девяносто лет и дней.

Я скоро буду в море остров.

И стану – луч среди теней.

* * *

Сумасшедшие метели

на Одессу налетели,

заблудились в тесноте

среди баров, книжных будок,

среди снежных незабудок

в новогодней суете.

Белый порт кричит печально,

что его волной качает,

что испуги стаи чаек

стынут сталью кораблей

среди пирсов, среди кнехтов,

среди замерзших как пальцы,

над колючей шерстью моря

кранов, мостиков и рей.

Мы не станем, мы не будем

возвращаться в утро буден,

мы найдем под фонарями

сто придумок, сто затей

старой сказочной Одессы —

халамидницы, повесы —

удивительной столицы

удивленных кораблей.

Свободный Киев

Склоняли долго мы главы

Под предводительством Варшавы,

Под самовластием Москвы.

Но независимой державой

Украйне быть уже пора…

А.С.Пушкин «Полтава»

Как в чешуе горячей Киев

в лучах рассветов и закатов

плывет, чтобы уплыть однажды

на юго-запад.

В Днепра обжитых, теплых чашах,

в обугленных его глубинах

неравномерно бьется сердце

Владимира.

С востока свет идет неверный

походкой торопливой девы,

ведет дорогу за рубеж,

чтобы, преодолев пределы

Отечества, познав покой

Литвы лукавой и Варшавы,

вновь повернув домой, к востоку,

младенца выплеснуть в Подол.

Свободный Киев, полюби

прекрасную, как жизнь, Европу!

Но в чешуе горящей Киев,

как воин гордый, с кровью рыбьей,

не принял дара – дочки русой.

Он вдруг заголосил по-русски.

И вот над Киевом заклятье —

с мечом, в блестящем рыбьем платье,

застыла баба над рекой

с литою поднятой рукой.

И под пятой застыл Владимир,

и княжий город под пятой.

Память словно дождь и солнце,

я то плачу, то смеюсь,

бо пiд серцем моГЇм б \’еться

моя Киевская Русь!

1986

Единство

Ладонь у долоню,

долоню в ладонь.

Переклик чистых «до».

Единство дум, братерство мов

скрiзь соль и сiль – в одно.

Мiй тато родом из-под Брянска,

а ненька – з степу, з понад моря.

Я росiянка. Я нiколи

там не була, откуда корнем

меня питает мой язык.

Мiй голос сызмальства привык

звучать среди дерев других,

де не берези – де каштани

бiля днiпровських сивих круч.

Я дочь краГЇни вiльной, мамо?

Я русским именем зовусь.

Яке це щастя – раздвоГЇвшись,

помножитись серед своГЇх:

пiснi чарiвнi УкраГЇни,

России просветленный стих.

1985

Алла Шарапова

Украине

Увенчается счастьем мятеж,

Повезет и тебе, недотепе…

Может, в Бахмаче яблочко съешь,

Мирабель поклюешь в Конотопе.

И сестра твоя так же мала,

Никому не процвесть от раздела.

Так она тебя долго ждала,

Что с тоски твои песни запела.

Как теперь? Разгостишься в гостях —

Или, от безъязычья чумея,

Возопишь на отцовских костях,

Как погибшая дочь Кочубея?

Андреевский спуск (дни Турбиных, Лариосик)

Зимой мудрено не упасть на Андреевском спуске.

О, жаркая, рыжая, с бантом и в праздничной блузке!

Спешил к вам, затылок ушиб и расквасил колено,

Нестоек, непрочен и ростом не вышел, простите!

Я вот вам принес – своих витязей вы угостите.

Привет от Житомира Стольному граду, Елена.

Смешались родной украинский, немецкий и русский!

Бушует, взвывает метель на Андреевском спуске.

Гремели орудья, потом вы играли Шопена

При слабенькой свечке. Зачем так дрожат ваши пальцы?

Конечно, вы знаете, я человек не военный,

Я пить не умею… Смотрите-ка, ишь разболтался!

Но мне вот сейчас показалось… Вам больно, Елена?

Вы лучше нас всех, только жаль, что забыли о тайне,

О таинстве грозном, когда преклоняли колена…

И кто за вас, милая, встанет на этой Украйне?

Кафейная гвардия в кремовых шторах, Елена!

А все же я смелый! Ведь улицы в Городе узки,

И скользко, особенно здесь на Андреевском спуске…

Нет, вы не виновны, вас первой коснулась измена,

Зачем же мне Троей над Стольным повеяло градом?

Простите меня, я чего поопрятней надену,

Чтоб не было стыдно пред елкой сидеть с вами рядом.

Нас предали, милая. Скользко, темно…

Я люблю вас, Елена.

1984

* * *

В черных телеграфных проводах

Запевают звездные хоралы

Что-то о веселых поездах,

Малость не домчавших до вокзала.

Только крест приблизится к кресту

И кресту прошепчет: “Вы тут крайний?”

И считаю за верстой версту

Вдоль от Магадана до Украйны.

И пока, свиваясь, темнота

У твоих ресниц не заклубится,

Спят на электрических крестах

Белые фарфоровые птицы.

И, урвав какой-то сладкий миг

От забот ночного перелета,

Ястребы бросаются на них,

Как на хаты бомбы с самолета.

И летят, голодные, назад,

Лишь побьются клювы по фарфору,

Да глядят бездонные глаза

В филиново око светофора…

“Я к тебе, единственный мой друг!

Видишь, я прозяб до подноготной,

Кровь больная просится на юг

От клопов, от пагубы цинготной.

Я давно хотел. Но кровь раба

Не пускает в дальнюю дорогу.

Вроде бы осел, моя судьба,

Стал поприживаться понемногу.

Там ведь тоже город – Магадан.

Там другое море – но ведь море…”

(Видится ему упругий стан,

Силуэт на вылинявшей шторе,

И как золотого светлячка,

Чуть не захлебнувшегося в рюмке,

Вынимала тонкая рука,

Как потом он гладил эти руки.

Тридцать лет как нет ее руки, —

И еще найдешь такую где же?

А в лесу на юге – светлячки,

И всегда они одни и те же!)

“Равновесья не сулил тот год,

Все тряслось, шарахалось, металось…

Девочка моя, послушай вот,

Понимаешь, что мне намечталось?

Чтобы Рай, Чистилище и Ад

Взять на землю из мечты поэта…

Почему твои глаза горят?

Я ведь просто так. Прости мне это.

Слушай! Размотал я двадцать лет,

Двое нас осело в Магадане:

Я да мой сокамерник – сосед,

Мы с ним воевали у Тамани.

Пучеглазый этот крокодил,

Денщиком служил он у комдива —

Как на бал, расстреливать ходил,

Падают по одному, красиво,

Это, молвит, надо понимать,

И глаза у самого смеются.

Как хотелось руки мне размять,

По стене трухлявой размахнуться,

Чтоб ни этой рожи, ни стены…

Но одними русскими попами

И одной мы верой крещены

И одними кусаны клопами —

Спинами же спим к одной стене…

Одного лишь не могу постичь я:

Почему ты улыбнулась мне

Из твоих туманов, Беатриче?

Ты меня простила? Как летят

Верстовые! Разве в силах спать я…

С каждой высоты они глядят,

Эти птицы, с каждого распятья!..”

Он к утру забудет обо всем,

И столбы и думы канут в бездну.

Лишь вагон последним колесом

Медленно гремит по переезду.

1971

Юрий Денисов

Чумак

В Украине Млечный путь

называют Чумацким шляхом

Поскрипывает тяжкий воз,

И вслед за ним скрипят другие —

Неспешно тянется обоз

Из южных далей в даль России.

Ступают медленно волы,

И с люлькою в зубах утешной

Бредет чумак, парят орлы

И солнце движется неспешно.

Так, выбрав лучшую из доль,

Чумак иной не хочет доли:

Быть может, дорогая соль —

Предлог для неоглядной воли.

Пустая степь, вечерний шлях

И ковылей ночные ласки…

Блукают взгляды в небесах,

Где тускло светит Шлях Чумацкий.

По бесконечности дорог,

Скитаясь, он свершает требы,

И, может быть вся жизнь – предлог

Для созерцанья звезд и неба.

Каменец-Подольский

Смолкли споры о землях, о вере —

Безразлично, какая права.

Бродят куры в зачахнувшем сквере,

Все дряхлее забитые двери,

Все желтее под ними трава.

Никому теперь город не страшен,

Никому он не друг и не враг.

Спят часы католических башен,

Чья краса рассыпается в прах.

Древний город – событий могила;

Пусть другие уходят вперед!

Там, где столькое происходило,

Ничего уж не произойдет.

Паутина и пыль в каждом храме…

Где, История, поступь твоя?!

Только пышными лопухами

Разрастается тишь бытия.

Полтава

Первый слог в твоем слове не половину означает, а

полноту. Вставай! Начинается таянье холода, талые воды,

полоумное половодье.

Полтава! Полные влаги прохладные травы.

Полтава! Полные рыбой скользкой ставки и ставы.

Ставни на беленьком домике детства, ласково дышащая

цветами земля.

Полные солнца поля!

Полтава!

Слышишь ли, каким отдаленным эхом откликается тебе

полнозвучная слава?

Полтава! Статная плавная молодица, чьи полные груди

сулят арбузно округлое лето.

* * *

Я, наконец, добрался в Крым —

Преддверье солнечной свободы.

Я только слышал, что за ним

За горизонтом голубым

Живут беспечные народы.

О птицы, волны, облака!

И я хочу презреть границы.

Влекусь, и мучусь, и зову —

И мне б увидеть наяву

Тот южный рай, что с детства снится!

Стихийных волн стихийный лад,

Валов грохочущие хоры…

Нет, я не оглянусь назад —

Там, впереди глаза слепят

Морей сверкающих просторы.

Там дышат солнцем города,

Там страстны радости и горе.

Там дни ленивы, как годы,

Там я остался б навсегда

В эдеме Средиземноморья!

1981

Илья Трофимов

* * *

Мне снятся кошки

Города Алупки.

Их худоба,

Их маленькие шубки.

Их голоса во мне

Всю ночь звучат,

И кажется мне,

Что они ворчат,

Ворочаясь

Среди листвы опавшей,

Всё зная

О судьбе моей пропавшей.

* * *

Тем, кому наскучили пирушки,

По определению знаком

Час,

Когда купаются старушки,

Смуглые

Как кофе с молоком.

В этот час

Видны как на ладони

В дымке розовой

Плывущий теплоход,

Храма силуэт на неба склоне,

Юноша,

Собравшийся в поход.

Я не знаю:

Утро или вечер…

Важен только Бледный этот свет,

Эти неразборчивые речи,

Этот вознесённый силуэт.

* * *

Живу, как должен жить художник —

Вино, кино…

Смотрю.

И крымский подорожник

Глядит в окно.

Услады дней —

Что действие напитков,

Когда их вкус неотличим,

И мы с тобой как раз молчим,

Часы считая по улиткам.

А кот, живущий у скалы,

Глухие слушает валы.

Дни измерены

Зарастаю грязью и солью.

Обрастаю хозяйством…

Назовёшь

Двухнедельной юдолью

Или вечным моим

Распи**яйством?

Здесь почти

Не проходят евреи,

Пахнет временем, солнцем

И пылью.

Дни измерены

Смятой постелью

И какой-то несбывшейся

Былью.

Ах, текуча телесная форма!

И желудок испорчен навеки…

Но твои,

Как последствия шторма,

Хороши

Утомлённые веки.

Пахнет смятой постелью

И юбкой,

И дворнягой тигровой масти

Обегаются сутки Алупки

В ритме

Неутомительной страсти.

Александр Евдокимов (Харьков)

Родина

Когда в дом прыгал переулок

и шум стоял во всех углах,

(из кухни – запах свежих булок,

и самолёты в облаках,

и солнце мая у штурвала):

не снилось мне, что за углом

страна тяжёлая вздыхала,

махая гипсовым веслом.

К чему страна? Какие войны?

Есть перочинный нож в руке.

Мы может, даже недостойны —

жить в этом, лучшем, уголке.

Страна темнела, загибаясь,

а мы кричали: «Рок давай!»,

и ехал, телом извиваясь

и рассыпаясь, в ночь трамвай.

Консерва с килькою в томате.

Солдат уснул на автомате.

Ребёнок тырит пять рублей.

Днипро, Кура и Енисей —

вот реки Родины моей.

Дорожное

Бесконечность пыльного вагона

поедает пёстрых челноков.

Выбегает песенка про зону

из вокзальных, брошенных ларьков.

Пассажиры достают из сумок

разную дорожную еду.

Бьёт о дверь ногою недоумок

и смеётся хрипло в пустоту.

А за ним – тягучее пространство,

тот покой, где место для меня,

стук колёс, ночное постоянство,

площадь для печали и огня.

Лесостепь струится в долгом взгляде

на события и города.

«Эти проживают бегства ради» —

говорят волнами провода.

Мир вокруг незыблем и устойчив,

космосу покорны огоньки.

Проводница опускает очи

и т. д. – сплошные сквозняки.

Скор пасс

В проездном документе моём

всё изложено – поезд, на нём

три часа. Говоря речью касс

получается: «скор» этот «пас»,

(расставания и облака

несущественны проводникам).

Интересно наличие цифр

в Гуляй – поле – где истинный шифр

шорох трав, свист ветров и кнута,

эхо дальнее тра – та – та – та,

волны щебета, кости врагов,

перезвон местечковых богов.

Краток текст: поезд здесь и сейчас,

точен для отправления час,

всё указано – место, цена,

класс и то, что страховка должна

быть получена (адрес) вдовой

если случай, кирдык, страховой.

По накатанной. Бред как всегда.

Над полями волной провода…

Жизнь прозрачна на ж/д стезе.

Мы гудим, отражаясь в грозе.

Пластик стен с номерами и ритм,

подходящий для сердца и рифм.

Арест

Когда тебе заломят руки

ребята в серых пиджаках,

смотри в брусчатку и от скуки

мычи невнятно «эх» и «нах».

Будь созерцателем примерным,

когда закинут в автозак.

В часы войны нельзя быть нервным,

как говорил, к мадам, Бальзак.

И вот – везут Свободоградом,

прохладой стелятся сады,

и лишь поэзия отрадой —

молчи её – на все лады.

Платочек шёлковый в кармане

весьма испачкан, господа.

Закончим бытописанье.

Судье подсчитывать года.

«А вообще» – шептали губы —

«со мной прийдётся попотеть.

Фак оф про смерть пропойте трубы!»,

(со ртом разбитым трудно петь).

У края

На Украйне, а значит у края,

хлеб рифмуется в рифмах дождей,

в рифмах солнца – до самого рая,

(где тот рай, расспросите вождей).

Рифмы вечные, сроки земные,

разливные огни городов:

уплывают слова кучевые

через край, за блокноты садов.

На футболке, висящей меж хижин,

пулевые раненья от вишен.

Прошлогодний узор на груди

дождь стирает. Идёт Eurovision

по второму. Меня не буди.

Хата с краю стоит бастионом,

посреди шелестящих дорог,

мимо едут, звенят дальним звоном.

крутят дули, теряют сапог…

Возле тына игрушка – солдатик

охраняет обрывок земли,

а за тыном безумье галактик:

ляхи с турками, москали.

Олег Карпенко (Черкассы)

* * *

Переулок Маяковского. Частный сектор.

Сочится из трещины ручей.

Интимно мерехтит прожектор

над свалкой мокрых кирпичей.

Визжит как курва пилорама

и долотом стучит балбес…

И до сих пор открыта рана

незаживающих небес.

* * *

Здесь, по другую сторону забора,

Где, узкий, Леты тянется ручей, —

Мир, как он есть, оставлен без разбора,

Бесхозный, неподписанный, ничей.

И даже небо, – здесь оно иное,

Прозрачное, без привкуса вины,

Иконописца зрение сквозное

В нём достигает высшей глубины.

Казалось, распадётся без проклейки.

Но, видишь: дышит мудрая душа,

Под монотонный звон узкоколейки,

Сквозь сломанные стебли камыша.

Хрустят морозом стянутые лужи.

Изнанка неба в сполохе свинца.

И – первый снег, лохматый, неуклюжий,

Летит на ощупь, над травою кружит,

Доверчиво касается лица…

ДК

В заброшенных домах культуры

пусты заглохшие фонтаны.

Муз гипсовые изваянья

белеют сквозь кусты чертополоха.

И то пройдёт олень,

то белочка заскачет,

но нежный етти в глушь проковыляет

(но говорят, что это прежний сторож),

то – если в небе полная луна —

завоет волк, как нудная собака,

и снова, снова,

снова тишина.

Но времени диктату вопреки

прекрасна прохудившаяся площадь,

где злаки заплетаются в венки

и их съедает замшевая лошадь.

В жару заметно подсыхает пруд,

и сонной ивы выгнутые ветки

указывают где был найден труп

утопленницы – пионерки.

Тут я люблю задумчиво бродить,

отряхивая с чувств напрасное стесненье,

и вольным мыслям просто находить

немыслимое прежде объясненье.

Лопух, люцерна, клевер, хелидон,

на листьях яблонь скачущие блики,

и бабочка парит как Купидон

над зарослями ежевики.

Здесь время поработало киркой,

оставив, впрочем, на привычном месте

всё созданное зодческой рукой, —

так кладбища целителен покой

душе, Психее, бабочке, невесте…

Когда ты здесь – мгновенью нет цены,

а в дебрях Пан балуется с дудою,

и сладкие младенческие сны

в сознании проходят чередою.

Прогулки

Я полный идиот, и нету мне предела!

В высоком воздухе проносится: «шалишь».

От суффикса до от, я слово переделал,

И ты меня другим не удивишь.

Ты помнишь, как мы шли,

Как сыпались каштаны,

В тот день, когда потом я пропивал штаны?

Но разве дело в том?

Но ночи воздух странный,

И мысли благодать,

Что с жизнью мы равны.

Она, накоротке, блуждала где – то рядом.

Возвышен был портвейн, и кортик в рукаве,

А кроме – ничего, нам ничего не надо:

Под каменной луной, на голубой траве…

Пограничник

Пограничник не чувствует больше границы

Он опять перешёл за святую черту

То с кустами постылыми силится слиться

То с моста посягает набрать высоту

Он не помнит в какой он проснулся державе

Но в глазах индевеет полынь да полынь

А по небу плывут облаков дирижабли

В героический град Шаолинь

И врубив ключевую настройку

Навсегда из себя выходя

Он кидает все танки на барную стойку

В ретушь серого злого дождя

За бойцов полыхающих в небе

За подкошенный маком Донбас

Он в ржаную влюбляется корочку хлеба

Как в русалку Кусто – водолаз

А потом аккуратной походкой

Он курсирует полудомой

И луна ему пахнет распахнутой водкой

И волочится снасть за кормой

Андрей Пустогаров

Кременчугское водохранилище

Ставни сомкнуты. Жар свирепеет

над горою. Сквозь щель,

зашипев, солнца желтые змеи

заползли к старику на постель.

Прямо в волны ныряет дорога,

и посыпались с кручи сады,

что же счастья сегодня так много

в распростертом сиянье воды?..

Слышишь – степь пересохла до хруста,

ночь лежит на боку в будяках,

солнца с кровью отхаркнутый сгусток

в оседающий выплюнув прах.

А над морем в лохмотьях заката,

в хриплом пепле ворон

кривобокая белая хата

как горящий стоит Илион.

* * *

На Шестнадцатой станции был шалман

в середине трамвайного круга.

Когда на море падал туман,

для мужчин лучше не было друга.

Там на столик без стульев ставили пиво

и в него доливали водку.

Если кто себя вел крикливо,

его сразу брали за глотку.

А о чем толковали, поди теперь вызнай —

я дитем был с памятью куцей.

Но, наверно, они говорили о жизни

после войн трех и революций.

И о том, что их время уплыло,

и хоть скучно, зато спокойно

доживать средь глубокого тыла —

ни бомбежки тебе, ни конвойных.

А что дед вспоминал, я не знаю,

запивая что – то компотом:

как мальчишкой совсем в журавлиную стаю

он с тачанки бил пулеметом?

Или после, опять с пулеметом,

на Дону прикрывал переправу

и с немецкого берега кто – то

отстрелил три пальца на правой?

И в трамвайном круге ль, овале

моря шум нарастал постепенно

и мальцу напоследок давали

отхлебнуть пива белую пену.

Лиман

Заскрипит облаками, ветрами —

точно к морю за солью возы.

Затрепещет зеленое знамя

виноградной лозы.

Камышами зашепчут лиманы:

«Где-то рядом сады Гесперид».

И живая вода из-под крана

по корявой земле побежит.

Дорожная

Безъязыкие земли, глухая судьба,

ковыли, украины, россии…

Горький пот утираешь со лба,

долго поезд стоит у столба,

затяжных перегонов мессия.

Забивает зрачок неподвижная ширь,

степь да степь неподъемна для глаза.

Водокачка, забор, КПП и пустырь —

край родной, узнаю тебя сразу.

Но едва теплый солнечный прут

сдвинет туч запыленные шторы,

сразу жить соглашаешься тут,

сразу сердце несется, как скорый.

Свежий ветер во весь разворот

да лазури удавшийся отжиг —

и короткая радость цветет

на усталой одежде прохожих.

* * *

С.  Жадану

когда ранний серый свет

вымоет из-под век быстрые сны

и предметы нехотя встанут на свои места

выходи из вокзала

в сырой черно-белый воздух

что глубоко дыша

нагоняет тебя на обочине

за сельским костелом

в пять часов утра

тебе выпало испытать на себе

позеленевший от непогоды механизм путешествия

с хрустом сдвигается битый трос дороги

и приводя в движение деревья столбы и колокольни

начинает проворачиваться гнутая катушка равнины

луч из-за горизонта дрожа

рисует на облаках красные буквы

и нежные черви

выползают умирать на асфальте

ночью на станции Чоп

поезд меняет колеса

и золотозубые цыгане

растянут во все небо свои аккордеоны

и вот тогда в поезде без колес

перед пограничным контролем

сквозняк проведет по лицу пальцами

отдающими гарью

новой листвой

и путешествием

атракционом на пустыре

под весенними облаками

Ожидая Путина

Пародия на украинское

К. Кавафису

– Зачем толпятся на Майдане украинцы?

Сегодня Путин прибывает.

– Бездействует что ж Рада и закрыто заседанье,

не издают законов депутаты?

– Сегодня Путин прибывает.

Зачем законы депутатам издавать?

Прибудет Путин, у него свои законы.

– Зачем же президент встал спозаранку

и в зале VIP аэропорта горилку нервно пьет?

– Сегодня Путин прибывает.

Давно уж заготовлена бумага

о Воссоединении с Россией.

Ее преподнесет наш президент.

– Зачем же наши олигархи

в расшитых красных шароварах появились,

зачем на шеях золотые цепи,

зачем в руках – из платины трезубцы?

Зачем у них сегодня те трезубцы?

– Сегодня Путин прибывает,

он любит строить олигархов.

– Что риторов достойных не видать?

Как непривычно их речей не слышать.

– Сегодня Путин прибывает,

все речи будет говорить Павловский.

– Однако, что за беспокойство в городе?

Что опустел Майдан?

И почему, охваченный волненьем,

народ скупает доллары в ларьках?

Спустилась ночь, а Путин не приехал.

И в новостях сказали,

что он катается на лыжах.

И что же делать нам теперь без Путина?

Ведь это был бы хоть какой-то выход.

2005

Оглавление

Обращение к пользователям