Глава 1. „Принимай работу, хозяин!“

1

Дом стоит на горе. Толстые колонны подпирают башню над входом, а в обе стороны от колонн тянутся длинные фасады с тёмными окнами. Издали кажется — сидит могучий орёл на толстых лапах, горло поднял голову и распластал вширь крылья. Люди так и говорят: у этого дома два крыла — правое и левое.

Уж когда взберёшься в гору и подойдёшь ближе, видишь, что дом очень старый. Крылья его облиняли. С колонн обвалилась штукатурка. На террасе, среди сугробов, в каменных вазах бьются под ветром чёрные прошлогодние цветы.

Так, может быть, дом пуст?

Нет, посмотрите сюда! По заснеженным ступенькам протоптана тропка. А высокие окна изнутри забрызганы извёсткой. А слышите скрип? Это скрипит входная дверь с пружиной. Когда её открывают медленно, она просит: «Прри-кррой!» Когда побыстрей — она предупреждает: «Прри-бью!» А когда распахнут сразу, она сердится: «Пррочь!»

А теперь взгляните, как наезжена дорога в гору!

Это Олешкин папа каждое утро привозит сюда на своей грузовой машине № ЮК-0222 штукатуров и маляров. Все едут в кузове, а один маляр — в кабине, рядом с папой. Маляр одет в резиновые сапоги и рабочую ватную куртку. Брюки его измазаны краской, как у всех маляров, и в руках у него длинная кисть.

Но на голове у этого маляра тёплый платок. А из-под платка глядят весёлые мамины глаза.

1

— Варюша, захлопни-ка дверцу, поехали! — говорит маляру папа и включает мотор.

Этот маляр — Олешкина мама.

Олешек гордится своей мамой: она умеет красить стены в розовый, голубой и в какой только захочешь цвет и она не боится работать на самых высоких строительных лесах.

Машина быстро поднимается в гору, а за ней на снежной дороге ёлочками ложатся отпечатки шин. По ёлочкам шагает толстый заведующий хозяйством, Николай Иванович, в меховых сапогах, лохматых, как собаки. Николай Иванович старается похудеть и поэтому не ездит, а ходит пешком. А в кузове едут рабочие, и ещё племянник Николая Ивановича, одиннадцатилетний Валерка, которого сюда никто не звал.

1

Олешек сколько раз сам слышал, как Николай Иванович спрашивал Валерку:

— Явился? Тебя сюда кто звал?

— Никто, — отвечал Валерка и отправлялся бродить по всему дому.

Если бы Олешка никто не звал, он бы ни за что не пришёл. Но Олешек бывает тут в доме каждый день, и всегда по делу. Дела бывают разные. Либо папа утром ему скажет:

— Ладно, сын, залезай в кабину. Посмотрим, как там ремонт подвигается. А то ведь скоро и отдыхающие приедут…

Либо Олешек попросит у мамы:

— Дай я понесу твою кисть!

И мама ответит:

— Понеси, помощник.

А там в доме кто-нибудь из маляров крикнет ему с высоких подмостей:

— А ну, хозяин, подан мне вон тот помазок! Молодец, приходи чаще…

А самое главное слово говорит ему всегда бригадир маляров, тётя Паня. Покрасит стену, отойдёт, прищурится, полюбуется и скажет Олешку:

— А ну, хозяин, принимай работу! Хорош колер?

По-малярному это значит: хорош ли цвет…

— Хорош! — отвечает Олешек.

А Валерку сюда никто не зовёт. Где бы он ни появлялся, только и слышишь:

— Парень, оставь кисть, колер смешаешь!

— Эй, не подпирай стенку, не видишь, покрашена!

— Не тронь провод, спутаешь!

Николай Иванович говорит, что у Валерки масса недостатков, поэтому он всем мешает.

Один недостаток есть у Олешка тоже. От Олешка происходит очень много шума.

А для чего, скажите, нужны новые башмаки, если ими нельзя скрипеть и топать? И зачем на лестнице эхо, если там нельзя даже крикнуть? И почему водосточные трубы делают железными и громкими, если по ним нельзя стучать палкой?

Олешку не нравится жить тихо, ему нравится жить громко.

Всё-таки он старается никому не мешать.

А Валерка? Может быть, Валерка всем мешает потому, что ноги у него длинные, как макароны, и они носят его повсюду, куда им вздумается? А руки выросли из рукавов и поэтому за всё хватаются и всё без спросу трогают?

1

Позавчера бригадир тётя Паня красила в зале потолок. Не кистью, а пульверизатором. Это машинка такая, она похожа на ружьё: нажмёшь курок, и из длинного ствола вырывается белая метель, и потолок, и стены, и всё сразу становится белым.

Тетя Паня работала, в зал никто не входил, а Валерка вошёл. И вернулся с ног до головы в крапинку, даже нос, даже уши!

Когда Олешек увидал Валерку в крапинку, он открыл рот и громко сказал:

— А!

— Ничего особенного, — ответил Валерка. — Чего испугался, трус!

Неправда, Олешек не трус. Он ещё прошлым летом майского жука прямо рукой брал. И мимо колхозного бычка ходил, совсем рядом. И даже громко пел. А у бычка уже рожки прорезались…

Правда, Валерка всего этого не знает. Он приехал сюда недавно. Говорят, он теперь навсегда останется жить у дяди. Лучше бы уезжал к себе домой обратно. Всё равно тут в школе он уже наполучал целую кучу плохих отметок.

Из-за этого Валерки у Олешка одни только неприятности. Если Олешек говорит: «Я сегодня белку видал!» — Валерка отвечает: «Не было никакой белки!»

А белка была! Очень неприятно, когда тебе не верят.

И ещё Валерка прослышал однажды, что Олешек, когда был маленьким, говорил «пузов» машины. И теперь дразнится: «Эй ты, толстый пузов!»

Нет, уж пусть лучше уезжает к себе домой обратно…

Так думая, Олешек поднимается в гору. Впрочем, мысли не мешают ему шуметь и разговаривать во весь голос. Снег поскрипывает под его валенками, и Олешек тоже произносит им в лад:

— Тр-пр-тр-пр…

Он несёт маме завтрак. Он сам ходил сегодня в магазин, сам купил двести граммов колбасы. Ещё и сдачи осталось сорок две копенки, вот они позвякивают в кармане. Сегодня Олешек будет завтракать с мамой. Олешку нравится завтракать с мамой. Они вымоют руки под краном, постелют на подоконник чистую газету — это у них будет стол. Пододвинут ящик — это будет скамейка. Мама нарежет хлеб ломтиками, колбасу кружочками и нальёт чаю в два гранёных стакана. А сахар они будут размешивать по очереди одной ложкой.

Олешек торопится. У всех рабочих перерыв начинается в двенадцать часов. Надо войти в дом как раз в ту минуту, когда в Вертушине, за берёзовой рощей, загудит ткацкая фабрика. А до этого надо успеть встретить Валерку и показать ему сосульку. Олешек нашёл удивительную сосульку, похожую на петуха. Он носит её в кармане уже целый час, она может растаять. А Валерка ведь ещё никогда не видал такую! Куда ж он делся?

1

Вдруг крепкий снежок ударяет Олешка в лоб. Конечно, это Валерка. Он стоит возле дома и крутит рукоятку от лебёдки, хотя все знают, что крутить её без дела нельзя.

— Здоро?во, толстый пузов! — кричит он Олешку.

Олешек делает вид, что не слышит обидных слов, и подходит ближе.

От лебёдки вверх, к самой крыше, протянут трос. По нему, когда крутишь рукоятку, поднимается бадья, в которой наверх, в окно второго этажа, подают штукатурам мел и раствор. Но сейчас окно закрыто, и пустая бадья по воле Валерки со скрипом ползёт вверх и вниз.

— Гляди, чего я нашёл! — говорит Олешек и лезет рукой в карман. — Во какая!

На покрасневшей от холода маленькой ладони лежит сосулька. Но как она непохожа на себя! От неё осталась только плоская ледышка.

— Она была совсем как петух! С гребнем и с хвостом… — говорит Олешек.

— Какой там ещё петух? — недоверчиво отвечает Валерка.

— Ну правда, с хвостом! — Олешку так хочется, чтобы Валерка поверил и порадовался, какие бывают сосульки.

— Не было никакого петуха! — Валерка щелчком отправляет сосульку в сугроб. Остаётся только дырочка в снегу. — У тебя мать на втором этаже работает? — спрашивает он.

— На втором. — Олешек грустно глядит на дырочку в снегу.

— А ну, залезай в бадью, я тебя мигом на второй этаж доставлю!

Олешек с сомнением смотрит на бадью. Конечно, здорово бы подняться сразу, без лестниц, на второй этаж. Только бадья грязная…

— Ты причин не выдумывай, — говорит Валерка. — Лучше прямо скажи: «Я, Олег Матвеев, трус!»

Трус? Олешек засовывает мамин завтрак поглубже в карман, поднимает ногу и ставит её в бадью. Едва он успевает перенести через край бадьи вторую ногу и ухватиться за проволоку, как Валерка дёргает рукоятку, и бадья подпрыгивает вверх на целый метр до самого подоконника.

— Граждане, берите билеты! — кричит Валерка.

— А сколько стоит билет? — спрашивает Олешек.

— А сколько у тебя в кармане звенит?

— Сорок две копейки. Они мамины.

— Ничего! — Валерка живо выгребает из кармана монеты. — Держись, поехали!

1

Бадья со скрипом ползёт вверх. Вот уже уплыл подоконник, вот уже форточка осталась внизу. Перед глазами Олешка — заснеженный карниз второго этажа. Олешек начинает гудеть, как мотор. Будто поднимается на вертолёте. Вертолёт уже возле стёкол второго этажа. Сквозь них пассажир видит забрызганный извёсткой подоконник, на нём кисть и чью-то сделанную из бумаги шляпу.

Стоп! Бадья дёрнулась и остановилась.

— Заело! — крикнул с земли Валерка. — Сейчас исправлю!

Он тянет проволоку, толкает рукоятку. А Олешек висит в бадье. Вниз — далеко, вверх — высоко.

1

— Скоро? — дрогнувшим голосом спрашивает Олешек сверху.

— Скоро, — отвечает снизу Валерка.

Но случается что-то непонятное. Валерка исчезает. Только что возился тут у лебёдки, и нет его, как ветром сдуло.

— Валерка-а! — кричит Олешек, и бадья, скрипя, танцует под его ногами.

Сквозь рукавицы пробирается к пальцам холод от промёрзшей проволоки. А снежный ветер, как лохматый пёс, дёргает за полы курточки и толкает Олешка и раскачивает бадью.

— Валерка-а-а!..

Но только вороны, испуганные криком, слетают с верхнего карниза. И откуда-то издалека, из-за голой берёзовой рощи, поднимается вверх и течёт по воздуху густой гудок. Значит, уже двенадцать часов! Значит, у всех рабочих уже перерыв и мама сейчас пьёт пустой чай.

Пассажиры вертолётов не плачут. Они не плачут, даже если слёзы подступают к глазам и нижняя губа сама собой вытягивается совком. Пассажир шмыгает носом, один только раз, и подпрыгивает в бадье двумя ногами. Может быть, она всё-таки спустится вниз? Прыг! Ещё раз: прыг! Надо только покрепче держаться за проволоку, чтобы не вывалиться. Прыг-скок! Нет, не идёт, ни с места.

Бадья висит над землёй, а ветер сдувает с крыши снег и кидает его горстями прямо в лицо Олешку.

Тут в окне за стёклами чья-то рука берёт с подоконника кисть и бумажную шляпу, чьи-то глаза, остановившись, глядят на Олешка. Ну конечно, это бригадир маляров тётя Паня. Вот она молча всплеснула руками и убежала. А это кто с таким страшным белым плоским носом? И почему он беззвучно раскрывает и закрывает рот, как рыба в аквариуме? Да это ж завхоз Николай Иванович! Просто он прижался к стеклу и нос его расплющился. Он что-то кричит, а через стекло не слышно.

1

Все убежали от окна. И вот внизу на террасе дверь сердито скрипнула «прри-бью!», и толстый Николай Иванович без шапки сбежал по ступенькам в своих лохматых, как собаки, сапогах.

— А ну слазь! — закричал он. — Сейчас уши надеру!

Даже если бы Олешек очень хотел, чтобы Николай Иванович надрал ему уши, он и то не смог бы слезть.

— Сейчас я тебе… — пообещал Николай Иванович и взялся за рукоятку лебёдки.

И проклятая бадья, которая раньше не хотела спускаться, теперь, покорно повизгивая, поползла книзу. Всё ближе снежная земля, всё ближе лысая голова Николая Ивановича…

Но тут дверь из дома опять распахнулась: «Прррочь!» — и в брюках, забрызганных извёсткой, в накинутой на плечи рабочей куртке сбежала с террасы мама. Она схватила Олешка в охапку, вытащила из бадьи.

— Сынок! Да зачем ты туда залез? Да кто же тебя поднял? Захолодал весь… — Мама ведёт его в дом и на ходу оттирает ему пальцами замёрзшие щёки.

— Никто, я сам, — отвечает Олешек и покрепче прижимается щекой к её ласковой руке.

— Сам себя поднял на второй этаж? — усмехается Николай Иванович. — Быть того не может. Тут без моего Валерки не обошлось.

Олешек тихонько дёргает маму за рукав, и мама внимательно взглядывает ему в глаза.

— Раз мой сын сказал, что виноват он сам, значит, так и есть, — строго говорит она Николаю Ивановичу и вводит Олешка в дом. Дверь вежливо просит их «прри-крой», и они прикрывают её и сразу вдвоём с мамой убегают вверх по засыпанной опилками, залитой побелкой лестнице.

Когда, запыхавшись, они останавливаются на верхней площадке меж высоких окон, у заляпанных жёлтой краской деревянных подмостей, Олешек говорит:

— Ты у меня молодец, мама. Знаешь, какой он сердитый дядька? Если бы он узнал, что Валерка…

— А ты вот не молодец, — отвечает мама. — Зачем залез в бадью? — Она вынимает из кармана сына завтрак, пододвигает к окну ящик и стелет на подоконник газету.

— Я хотел как лучше, — грустно говорит Олешек.

— Ты всегда хочешь как лучше, а почему-то получается как хуже.

— Да, вот правда, почему? — удивляется Олешек.

Они сидят рядом на ящике и едят хлеб с колбасой, и пьют из гранёных стаканов чай без всякого молока, и мешают сахар одной ложкой по очереди. И Олешек чувствует себя настоящим рабочим парнем, у него даже колено выбелено извёсткой.

1

Мама кончает завтракать первая. Ловко и быстро, как мальчишка, она взбирается на подмости и там окунает большую кисть в ведро. Олешек жуёт хлеб с колбасой и, задрав голову, следит, как ловко бегает по стене толстая жёлтая кисть.

— Мам, а какие они, отдыхающие люди? — спрашивает он.

— Обыкновенные, как мы с тобой, — отвечает мама. — Поработали, отдыхать приедут.

Длинные жёлтые капли срываются с кисти и сквозь щели в подмостях падают на пол в опилки.

1

— Мам, а когда вы тут всё покрасите, тогда чего будете делать?

— Правое крыло кончим, заселим — левое начнём, — говорит мама.

— А потом?

— Потом детский сад будем заканчивать.

— Для меня?

— Для всех ребят. И для тебя. Хватит тебе без дела болтаться.

Кисть ныряет в ведро и проводит по стене жёлтую дорожку.

— И нечего тебе с этим Валеркой водиться, — говорит мама. — У тебя из-за него одни неприятности. Он неслух, понимаешь?

— Да, — кивает Олешек.

— И глаза у него какие-то бесцветные, — говорит мама.

До сих пор Олешку казалось, что глаза у Валерки голубые, но мама маляр, она лучше знает.

— И ещё трус вдобавок! Набезобразничал, поднял тебя в бадье, а сам удрал!

— А может, ему некогда было, — подумав, говорит Олешек.

— Да будет тебе, — отмахивается мама и сердито шлёпает кистью по стене. — И что он тебе дался? Никто из ребят с ним не водится! И ешь поскорей, ты что, разучился жевать?

Олешек молчит. Он торопится прожевать хлеб с колбасой, чтобы ответить.

— Ага, с ним никто не водится! — соглашается он, проглотив последний кусок. — Никто, правда! — Он вытягивает шею, чтобы видеть маму, и на нос ему падает жёлтая капля. Олешек моргает коротенькими ресницами, трёт пальцем нос и глядит вверх на мать своими ясными, светло-карими глазами. — Значит, ему одному ведь плохо, мама? Да?

Оглавление

Обращение к пользователям