Глава 10. Соколок и мастерок

Бригадир маляров тётя Паня подняла голову, прислушалась: через фортку вместе с морозным ветром и птичьим граем из берёзовой рощи ворвался в здание детского сада густой призывный голос фабричного гудка. Тётя Паня опустила кисть в ведро с краской, приставила ладони ко рту и закричала, как в рупор:

— Шаба-аш!

Голос у неё тоже был густой и гулкий, как фабричный гудок, и он весело прокатился по всем лестницам и коридорам.

И все маляры сразу, как по команде, опустили свои кисти в вёдра, и все штукатуры сложили свои железные совочки — мастерки — возле ящика со штукатурным раствором. А Олешкина мама поправила на голове голубую косынку и легко, быстро, как мальчишка, спустилась с высоких подмостей.

1

Все побежали мыться, и чай пить, и закусывать, потому что, когда тётя Паня кричит «шабаш», — значит, бросай работу, пора отдыхать.

— Что это, Варя, сынка твоего не видно? — спросила тётя Паня.

Она в эту минуту намыливала себе лицо над длинной раковиной. И раковина и краны были очень низкие, потому что их сделали для ребят, которые скоро будут ходить в этот детский сад. Маме и тёте Пане приходилось наклоняться.

— Ума не приложу, почему Олешек не пришёл завтракать, — ответила Олешкина мама. Она тоже намылила лицо, забрызганное краской.

Повернувшись друг к другу, тётя Паня и Олешкина мама разговаривали, зажмурившись от мыла, и трясли белыми мыльными бородами.

И вдруг за журчанием воды и разговором они услыхали, как кто-то громко фыркнул, произнёс: «Эй, бородатые тётки!» — и громко захлопнул в умывалку дверь.

Тётя Паня смахнула с лица мыльную пену и поглядела на дверь сердитыми глазами.

— Уж не твои ли озорничает? — спросила она у Олешкиной мамы.

— Вроде голос не его, за шумом не расслышала, — ответила мама и, на ходу вытирая лицо полотенцем, выглянула в коридор.

Но там уже никого не было. Вышел из комнаты штукатур Павел Трофимович, налил себе чаю из кипящего бачка. Стали подходить за чаем и другие рабочие. Коридор наполнился весёлыми голосами.

— Эй, бабочки-малярочки, трудовой народ! — весело прогудела своим густым голосом тётя Паня. — Кончайте чаёвничать, пошли на солнышко греться!

Вдвоём с Олешкиной мамой они взяли по кружке горячего чая и вышли на террасу. Солнце глядело сюда через тонкие, остеклённые переплёты и блестело на голубой, недавно выкрашенной стене. Терраса была почти готова, только дверь ещё оставалась не покрашенной, да ещё не убрали с террасы большой столярный верстак. Под ногами шелестела золотистая стружка, смолисто пахло свежим деревом и масляной краской.

Олешкина мама и тётя Паня уселись на верстаке и принялись завтракать.

— Благодать! — сказала тётя Паня, подставляя ласковым солнечным лучам то одну, то другую щёку. — Пришёл, Варя, месяц Бокогрей — значит, скоро зиме конец…

— И верно, хорошо! — ответила Олешкина мама, щурясь и жмурясь на солнышке. — Только душа у меня, Панечка, болит. Что с Олегом? Чего-то он мне не договаривает. Вот видишь, не пришёл…

— Ничего, — утешила тётя Паня, — наверное, дома поел. Он у тебя парень хозяйственный.

Улыбаясь теплу и свету, тётя Паня с удовольствием оглядывала белые выкрашенные рамы.

— Красота! — сказала она. — Уважаю нашу малярную работу. Вот гляди, и каменщики трудились, и плотники, и штукатуры, а пока наша малярная кисть по дому не прошлась, до тех пор не готов дом, и всё тут! — Она повернула голову, взглянула на голубую стену, и вдруг улыбка мигом сошла с её лица, и глаза сделались острыми, как чёрные угольки:

— Это какой же урод натворил, а?

Олешкина мама обернулась и тоже увидала: за их спинами на голубой гладкой стене было нацарапано огромными кривыми буквами: ДУРАК.

— Мой Олег даже и букв столько ещё не знает! — быстро сказала мама.

— Не кто иной, как Валерка, — решила тётя Паня и сердито рубанула воздух большой красной рукой. — Он и сейчас здесь где-то вертится в доме, и дверью в умывалку стукнул он. Пусть, пусть мне только попадётся!

Тут Валерка как раз ей и попался. Не ожидая, что на террасе кто-нибудь есть, он толкнул дверь и с разлёту впрыгнул в кучу стружки.

Тётя Паня поднялась с места и мигом загородила ему выход.

— А, пожаловал, милок? Это зачем же ты на стенке свою фамилию написал?

1

Валерка шмыгнул глазами по исцарапанной стене.

«Дурак!» — беззвучно сказала ему стена.

— Это не моя фамилия, — обиженно пробурчал Валерка.

— Как же не твоя? — сердито гудела тётя Паня, и на толстых щеках её зажглись красные пятна. — Умным людям грамота нужна, чтобы книжки умные читать, бумаги умные писать. А тебе зачем? Стенки расписывать? Вот, любуйтесь, люди добрые, наковырял и поставил свою подпись: это я, мол, я, дурак, чужой труд испортил!

— Подумаешь, труд! Раз-два — можно всё закрасить! — сказал Валерка, исподлобья поглядывая на изуродованную стену.

— Чужими руками всё просто, барин, — негромко сказала Олешкина мама.

Щёки у тёти Пани вспыхнули ещё ярче, и она стала засучивать рукава.

— Ой, Варвара, — крикнула она громко, — держи меня, а то я этому бездельнику, барину, белоручке сейчас так уши надеру, что он век будет помнить!

Валерка покосился на большие красные руки тёти Пани и отступил от бригадира подальше. Но сзади его крепко взяла за плечи Олешкина мама. Валерка почувствовал, что он в плену.

Олешкина мама сказала:

— Не волнуй своё сердце, Паня. Ты уже пожилой человек, тебе расстраиваться вредно. Он мою работу испортил, так я с ним сама и совладаю. Иди, иди, Панечка…

«Иди, иди, — подумал Валерка. — Как проход освободишь, так я и удеру».

И, едва дверь за бригадиром закрылась, Валерка дёрнулся изо всех сил. Но маленькие руки Олешкиной мамы крепко держали его за плечи.

— Не спеши, — спокойно сказала она. У нас с тобой, барин, ещё дела не кончены.

— Нет у меня никаких дел, — пробурчал Валерка. — Я в школу опоздаю.

Олешкина мама поднесла к его носу свои часики.

— Считай, сколько тебе ещё до школы?

— Два часа, — с неохотой признал Валерка.

— То-то! — Она легонько подтолкнула его к верстаку. — Ну-ка, барин, наклонись, достань!

1

Валерка неохотно наклонился и выдвинул из-под верстака ведро с кистью и голубой краской.

— Закрашивай своё художество, — сказала Олешкина мама.

— А как? — спросил Валерка.

— Ты ж сказал: раз-два? Так, значит, и делай.

Валерка помешал в ведре, набрал побольше краски и понёс кисть к стене. Длинные голубые кляксы падали на пол, на золотистую и розовую стружку, стекали к нему на руки.

— Постой, — сказала Олешкина мама, — хоть ты и барин, а штанов вторых у тебя, наверное, нет. А ну надевай!

Она сняла с гвоздя забрызганную краской рабочую одежду — штаны и куртку. Валерка согласился без спора: всё-таки интересно надеть настоящую рабочую спецовку! Рукава и штаны пришлось, конечно, подвернуть чуть ли не наполовину. Ну ничего.

— Теперь крась!

Валерка шлёпнул мокрой кистью по стене — только брызги полетели. Он мазал буквы и так и этак, и сверху вниз, и справа налево, и буквы стали уже совсем голубые, как вся стена. Но и голубые они оставались видны, потому что он, Валерка, их глубоко выцарапал на стене острым куском кирпича.

— Что, не выходит «раз-два»? — спросила Олешкина мама.

— Не выходит, — признался Валерка.

— Тогда пошли. — Она взяла его за плечо и повела в дом.

Там уже закончился перерыв. Все маляры были на своих рабочих местах. Но Олешкина мама прошла мимо маляров, она ввела Валерку в большой зал, где, как показалось Валерке, никого не было.

— Павел Трофимович! — громко позвала она. — Будь другом, одолжи нам запасной соколок, мастерок да немного раствора.

— Надолго ли? — спросил откуда-то сверху Павел Трофимович.

Валерка увидел его. Старый штукатур стоял на подмостях под самым потолком и, высоко подняв голову, ловко и уверенно бросал на стену густой серый раствор. Тот послушно ложился на отвесную стену и держался на ней, как прибитый.

1

Валерка даже загляделся — так красиво и быстро работал штукатур.

— Надолго ли, спрашиваю, — опять произнёс Павел Трофимович, не отрываясь от работы. — А то скоро Николай, мой подручный, вернётся.

— Постараемся побыстрей, — ответила Олешкина мама.

— Ну, раз постараетесь, тогда берите, — разрешил Павел Трофимович. — Получай, парень! — Он встал на колено, наклонился с подмостей и улыбнулся Валерке всем своим забрызганным мелом лицом. — Держи! — Павел Трофимович спустил Валерке железный совочек. — Вот тебе мастерок, главный штукатурный инструмент. — Протянул квадратную толстую доску на круглой ручке. — А вот тебе соколок. Да ещё возьми полутёрку, без неё тонкая работа не выйдет, — и отдал длинную дощечку с длинной рукояткой.

1

Полутёрку эту взяла Олешкина мама, потому что рук у Валерки не хватило.

— Набирай раствор. Я, что ли, буду за тебя набирать? — сказала она.

Валерка молча взял соколок за деревянную ручку и мастерком положил на него горку густого серого раствора.

— А теперь пойдём на наше рабочее место!

Они вышли на террасу, и голубые буквы сразу бросились Валерке в глаза. «Дурак», — сказали они.

Валерка подошёл к ним поближе и с размаху бросил горсть раствора. Но раствор, густой и тяжёлый, пополз вниз и обвалился на пол, в стружку.

— Да разве так? — сказала Олешкина мама. — На всё своя наука. Становись боком, вот так. Сокол держи в левой руке, вот так, а правой мастерком набирай, да лишку не бери, аккуратно, с расчётом. И бросай, вот так!

Валерка, приоткрыв рот, смотрел, как быстро и точно работают маленькие руки Олешкиной мамы. Она передала ему мастерок:

— Сам, барин, делай, сам! Я за тебя работать не стану!

Голос у неё был насмешливый, а руки её тем временем заботливо пристраивали в руке Валерки сокол, поворачивали Валерку нужным боком к стене, помогали его мастерку набрать сколько нужно раствора.

— Кидай, барин!

Валерка задержал дыхание, сжал губы, напрягся и — бросил. Он постарался бросить точно так, как Олешкина мама, точно так, как Павел Трофимович. Раствор ударился в стену, но не отскочил, не пополз, а разом накрыл всю букву «Д» — от низа до верха, будто её и не было. Валерка кинул ещё раз и накрыл букву «У».

— Право слово, ничего, — похвалила Олешкина мама. Она взяла полутёрку, ровно-ровно разогнала раствор по стене, разгладила его, уравняла. — Дальше всё сам будешь делать, — сказала она. И забыла… забыла на этот раз прибавить ненавистное Валерке обидное слово «барин».

1

И тогда Валеркины щеки вдруг порозовели. Он выпрямился, стал, высоко закинув голову, как стоял на лесах штукатур Павел Трофимович, и начал быстро и смело кидать раствор на стену. Крепко вцепившись двумя руками в полутёрку, он затёр стену, почти совсем ровно. И тогда бросился к ведру и схватился за голубую кисть.

— Постой! — крикнула Олешкина мама и рассмеялась. — Красить по мокрому нельзя. Красить приходи завтра, когда подсохнет. С вечера чтоб приготовил уроки, понял? А утром придёшь!

— Да не придёт он, Варвара, что ты! — усмехнулась тётя Паня, когда Олешкина мама вернулась на подмости и взялась за работу. — Не придёт!

— Придёт, ответила Олешкина мама.

Наутро Валерка вышел из дому и у порога столкнулся с Олешком.

— Ты куда? — спросил Олешек.

— «Куда, куда»! На работу!

— И я с тобой, ладно? — сказал Олешек.

— Нельзя, — отрезал Валерка, — там тебе не игрушки, дело ответственное, террасу красим в детском саду голубым колером. И отстань!

Но Олешек не отстал. Он пошёл следом и увидел, что Валерка смело открыл дверь детского сада и вошёл туда, где работали настоящие маляры и даже — Олешкина мама.

Олешку тоже очень захотелось туда, но он войти не посмел.

Грустный пошёл он вдоль стены, завернул за угол и увидал стеклянную террасу. Олешек взобрался на толстые, оттаявшие под солнцем брёвна и заглянул внутрь. Он сразу увидал маму. Она стояла на террасе спиной к Олешку, а рядом с ней Валерка прыгал на одной ноге, стараясь попасть другой ногой в длинную измазанную извёсткой штанину. Да, Валерка надевал настоящую рабочую спецовку, и Олешкина мама помогала ему подвёртывать брюки и рукава.

Олешек услышал её голос.

— Бери кисть, — сказала мама. — Да не набирай без толку лишней краски. Крути кисть, крути, оботри о край ведра, вот так. Да не сжимай ты её, она не топор, смотри, у тебя даже пальцы посинели. Держи свободно, но крепко, води легко, вот так!

1

Да, Валерка работал. Сперва у него не получалось, а потом стало получаться, и Олешкина мама была рядом, иногда брала его руку в свою, поправляла кисть, подкрашивала стену, помогала.

А Олешек стоял снаружи на цыпочках на скользком бревне и, прижав нос к холодному стеклу, смотрел и смотрел. «А я, что ли, не могу стенку красить, да? — с обидой думал он. — Если бы я на ящик влез, я ещё выше достал бы, чем Валерка!»

1

Когда от огромного грязного пятна на стене не осталось и следа, мама громко и весело крикнула в дверь, внутрь дома:

— Бригадир, принимай работу!

И пришла тётя Паня.

— Справился, значит? — спросила она и стала засучивать рукава. — А теперь я возьму да расковыряю по твоему, по гладенькому, по голубенькому. — И она шагнула вперёд.

— Ой, — отчаянно крикнул Валерка, — не надо! — и загородил стену.

Тётя Паня и мама рассмеялись.

— То-то, — сказала тётя Паня своим добрым басом, и лицо у неё стало доброе. — Иди гуляй!

Но Валерка не пошёл. Он даже не двинулся с места.

— А можно я ещё чего-нибудь покрашу? — попросил он.

— Красить больше нечего, — ответила мама.

— Ну, ещё чего-нибудь поделаю, — попросил Валерка.

Тётя Паня и мама переглянулись.

— Ладно, — решила бригадир маляров. — Дай ему наждачную бумагу, шкурку, пусть обдирает дверь, готовит её под окраску. Она уже у нас зашпаклёвана, нужно чистоту навести. Сможет?

— Сможет, — кивнула Олешкина мама. — Я его научу.

«А меня не зовёт дверь обдирать шкуркой, — с обидой подумал Олешек. — Я не могу, что ли?»

Пальцы Олешка устали держаться за раму, совсем замёрзли и задеревенели от напряжения. Ноги его то и дело соскальзывали с бревна, и на лоб ему с крыши падали холодные капли, и одна маленькая сосулька пребольно стукнула его по носу. Но Олешек не мог уйти, он смотрел и смотрел, как работает Валерка.

А Валерка теперь остался на террасе один. Он старался изо всей силы. Он сидел на корточках перед дверью, тёр её маленькой жёсткой шкуркой, и дверь, наверное, становилась гладкой, потому что иногда Валерка гладил её кончиками пальцев и, довольный, говорил: «Ух ты, вот это да-а-а!»

Вдруг дверь ушла из-под Валеркиных пальцев, она открылась, и на пороге стала толстая фигура Николая Ивановича. А Валерка, растерявшись, так и остался сидеть перед ним на корточках.

— Вот ты где околачиваешься! — сказал Николай Иванович.

Олешек увидел, как Валерка молча поднялся и тихонько, бочком, попытался пролезть сквозь узкий проход, оставшийся в двери рядом с Николаем Ивановичем. А голос его дядьки гремел на весь дом:

— Тебя здесь не хватает? Да? Кто тебя сюда звал, а?

Но тут из коридора, из-за спины Николая Ивановича выглянула знакомая голубая косынка, и мамин голос произнёс:

— Я его звала, я!

И Олешек увидел, как мама положила свою испачканную красками руку на Валеркин затылок и сказала:

— Человек работает. Он мой подручный.

1

А Валерка поднял глаза и улыбнулся Олешкиной маме.

А Олешек? Олешек от обиды разжал пальцы и съехал с брёвен вниз и шлёпнулся в снег. Ему было ничуть не больно, но он заплакал. Потому что мама сказала не ему, а Валерке самое хорошее, самое важное слово: «Подручный». А ведь «подручный» — это значит «настоящий помощник».

Оглавление

Обращение к пользователям