Глава 29

«Все замечай, на многое прикрывай глаза, немногое поправляй».

Граф-герцог Оливарес

Оазис был невелик. Три десятка пальм, несколько хижин, неизменный минарет и бьющий из земли родник. Вот и все, что открылось взору Хасана, привыкшему видеть в темноте. До первого намаза оставалось не больше часа. Караваны, ходившие прежде в этих местах, после захвата ромейских земель первыми османами изменили маршрут движения, оставляя лишь дикому зверю да грифам-падальщикам хозяйничать здесь. Только посвященные являлись сюда, дабы приобщиться к мудрости Учителя, много лет назад ушедшего путем Истины из султанского дворца в Бурсе. Теперь в нескольких убогих хижинах расположенного в каменистой пустыне оазиса находился рибат, обитель странников.

Хасан Галаади спешился и повел коня шагом. Немного не доходя до изгороди селения, он снял и отбросил в сторону усыпанную драгоценными каменьями саблю — великолепное изделие дамасских мастеров. Вслед за ней полетели наземь расшитый золотом халат и зеленая чалма с изумрудным аграфом, удерживавшим несколько павлиньих перьев. Он сбросил дивной работы сандалии с загнутыми носами и обул простые, те самые, в которых бежал из тюрьмы. В стенах обители не было места ничему, отвлекавшему от возвышенного созерцания и постижения Аллаха.

— Познай свою душу, и ты познаешь своего Господа, — прошептал Хасан и побрел к входу в рибат.

— Мир тебе, — приветствовал он привратника.

— И тебе мир, ихван.[46] Давно тебя не было.

— Для Господа нашего нет давно и недавно. Лишь Всегда, и я всегда был пред очами его.

— Откуда идешь ты? — последовал новый вопрос.

— Оттуда, где был прежде.

— А куда следуешь?

— Туда, где мне надлежит быть.

Обмен любезностями-паролями завершился, и привратник открыл калитку, впуская странника в стены обители.

— Сейид-эфенди спрашивал о тебе еще на рассвете, Хасан Галаади, — вслед вошедшему негромко проговорил страж.

— Откуда он узнал, что я приеду? Впрочем, — поймав недоуменный взгляд собеседника, аль Саббах усмехнулся, — о чем это я. Что же говорил Учитель?

Привратник пожал плечами:

— Сказал, что ты избрал дорогу, которая не пристала дервишу, но что она приведет тебя сюда. Непременно приведет.

— Это потому, что я был в одежде мурзы, он решил, что я избрал неподходящий путь?

— Спроси у самого Учителя. — Собеседник Хасана указал на один из домов. — Он ждет тебя. Ступай, я напою коня.

Хасан вздохнул, чувствуя, как язык прилипает к гортани, словно он и не был институтским оперативником, словно еще совсем недавно не давал советы могущественнейшему из земных владык. Сейчас он чувствовал себя провинившимся школяром у двери строгого учителя.

— Входи, Хасан, что застыл у порога, будто сурок у норы?

— Салям алейкум, устаз.[47]

— Алейкум ассалям. Хорошо, что ты нашел время приехать сюда.

— Сейид-эфенди, я ни на час не забывал о тебе и твоих уроках.

— Я знаю, знаю.

Из темноты в освещенную открытой дверью часть дома вышел старец. Борода его опускалась почти до пояса, и ни единого темного волоска не было в ней. Никто, в том числе и сам Учитель, не мог сказать доподлинно, сколько ему лет. В сравнении с Божественным Всегда, любой срок жизни смертного — короткий миг.

— Знаю и то, мой дорогой ученик, что из бедного дервиша ты превратился в гази — воина за веру.

— Но, устаз…

— Не перебивай меня. То, что ты выбросил саблю и сошел наземь с коня — лишь мирская суета, попытка обмануть себя. В первую очередь себя. Ведь ты, Хасан Галаади, пришел в Обитель вовсе не для того, чтобы вернуться домой, чтобы припасть к истоку знаний, подобных воде, обтачивающей грубый камень в круглую сверкающую гальку. Ты избрал путь борьбы, презрев заповедь безучастного отношения к власти. Великий путь, но другой, не наш. И все же, Хасан, ты пришел сюда, пришел за советом. Спрашивай, ибо хотя я и знаю, о чем вопрос, но исходить он должен из твоего сердца.

— Стало мне доподлинно ведомо, что смертный человек, именуемый Тимуром, душою и телом предался шахиншаху джиннов, прародителю народа шайтанов, коварнейшему Иблису, врагу рода человеческого. Ответь мне, устаз, как сразиться и победить его?

Сейид Аль Муруни покачал головой:

— Не тот вопрос ты задаешь. Разве против человека, носящего имя Тимур, желаешь ты биться? Нет. За него. Ибо ведаешь то, что ему неведомо, и желаешь возвратить в ряды верных того, кого исторгло оттуда не знающее предела коварство Иблиса.

Хасан Галаади склонил голову, принимая укор.

— Другой бы сказал: тяжкую ношу ты взвалил на плечи. Только Аллаху, милостивому, милосердному, по силам одолеть повелителя шайтанов, — продолжал устаз. — Но так сказал бы тот, в чьем сердце нет веры. Кто забыл в суетности и бренности дней своих, что Аллах создал людей и поставил их над джиннами и над самым мятежным из них — Азазелем, до того часа именуемого Иблисом. Милостью Аллаха ты победишь. Если сердце твое чисто и помыслы направлены лишь на победу Истины. Спроси же себя, Хасан Галаади, так ли это? — Он внимательно поглядел на своего ученика и чуть заметно улыбнулся. — Желаешь отведать кофе?

— Был бы рад, — тихо сказал дервиш.

— Хорошо. — Устаз поднял руку. Повинуясь сигналу, двое юношей внесли и развернули ковер, а третий поставил на него маленькие чашечки и джезву с густым ароматным напитком.

— Хочу рассказать тебе историю, — едва пригубив бодрящего кофе, заговорил устаз. — Очень много лет тому назад, совсем еще юным мюридом[48] я совершал паломничество в Мекку. Проходя через Бисташ, я удостоился чести беседовать с великим Учителем, шейхом Ниматуллой, от которого спустя много лет воспринял руководство этим текке.[49] Разговор с ним просветлил мою душу, а на прощание шейх сказал, чтобы на обратном пути я вновь зашел к нему. Через некоторое время я снова пришел в Бисташ, и устаз спросил меня:

— Вот ты искал единения с Богом в Его Доме. Скажи мне, как же выглядит этот Его Дом?

— Дом Господа высок и величественен, — отвечал я. — Но в нем нет хозяина, и он пуст.

Выслушав этот ответ, Учитель сказал:

— Ничего ты не понял, и суть дела ускользнула от тебя. Ведь Хозяин этого Дома всегда был с тобой на твоем пути, и без Него ты не смог бы сделать ни единого шага. Это Он вел тебя к своей благодатной обители. Он же вывел тебя на обратный путь. Ты же искал и не нашел Его из-за своей нерадивости. Замечай же впредь Того, кто всегда рядом с тобой. — Так сказал Великий Учитель, знания которого наследую я, а теперь вот и ты, Хасан аль Саббах Галаади.

— Благодарю тебя, о просветленный Сейид эфенди, — поклонился ученик. — Но скажи… я получил известие, — Хасан замялся, — нечто вроде предсказания, или вещего сна, в котором говорилось, что, когда девять станут одним и один станет девятью, можно будет взять верх над Иблисом. Но смысл этих слов темен для меня.

— Ты слишком торопишься и желаешь дойти до Мекки, не переступив и порога собственного дома. Оглянись и подумай, что взял ты с собой, ибо, как говорится, стоит ли везти баллисты и осадные башни, когда имеешь ключ к замку городских ворот. — Устаз прикрыл глаза. — Ступай, у тебя есть все. Не бери лишнего. Ибо его может стать чересчур много. Ступай, Хасан Галаади. И да будет Аллах милостив к тебе.

Сейид-эфенди допил свой кофе, поднялся и в безмолвии удалился, оставив ученика размышлять над ответом. Взгляд Хасана скользил по витиеватым строчкам арабской вязи аятов Корана и мудрых изречений просветленных учителей и праведных шейхов, пока сам собой не остановился на фразе Мухаммеда аль Яраги: «Я пришел дать вам свободу; и пусть до Всевышнего не дойдет молитва раба, покорившегося тирану». Хасан поклонился, благодаря устаза и самого Отца Знания за откровение, пришедшее ему. На улице возле дома Учителя толпились мюриды, желавшие увидеть и расспросить многомудрого Хасана Галаади, слухи о котором давно уже ходили среди правоверных. По-братски простившись с каждым, дервиш отправился к выходу из селения.

— Когда ты вернешься? — открывая калитку, спросил привратник.

— Когда будет угодно Аллаху.

— Привести тебе коня?

Хасан покачал головой:

— Оставьте его для того, кому он пригодится. Прошу тебя, ихван, это хороший конь, ухаживай за ним.

Дервиш вышел за стены обители и оглянулся в последний раз, устремляя взор на священную эмблему над входом: два объединенных четками топорика, отсекающих мирскую жизнь от жизни странника, идущего путем Истины, сума для подаяний — символ аскетизма и ежедневного усердия в накоплении знаний, и небольшой значок, венчающий эмблему — маленькую литеру, обозначающую великое Он.

Хасан вздохнул и пошел туда, откуда недавно появился. Лишь на минуту он остановился, поднял с земли саблю, обнажил клинок до половины и прошептал:

— Зло подобно тени, его можно видеть, но фактически его нет.

Хасан поискал взглядом, нашел молодую смоковницу, широко раскинувшую ветви над обломками скалы, взобрался по каменистому склону и повесил оружие меж зеленой листвы. Он хотел еще что-то сказать, но тут в голове его раздался насмешливый голос:

— Привет участникам забега Константинополь — Ад! О, Хасан, а что это за, как бы это покультурней выразиться, инжирина там, на ветках произросла? Какой Мичурин скрестил фигу[50] с благородным клинком?

— Сергей, да заставит тебя Аллах молоть языком кофе для всех дервишей Востока! Что это ты встрепенулся в такую рань?

— Так надо. Мы ж такси вызвали. Как там: «Такси Асур. Ты не успеешь дочитать суру, как мы уже рядом». Дай маячок, чтобы мы не промахнулись.

— Погоди, дай я хоть удалюсь от рибата. Ты представляешь, что здесь начнется, если вы свалитесь с неба в обнимку с джинном на глазах у правоверных, собравшихся для намаза.

— Да как скажешь. Сколько годить-то?

— Минут двадцать. Обойду скалу и включу маяк. Только, ради Бога, не искрите, когда будете заходить на посадку.

— Асур передает тебе пламенное «слушаюсь и повинуюсь». А если ты еще инжира нарвешь, будешь совсем хороший мальчик.

Тамерлан был мрачен. Казалось, улыбка не способна явиться на этом лице, словно высеченном из темного камня. Он слушал отчеты темников о продвижении войска на север в земли гяуров, и глухая ярость все больше и больше охватывала его. Великому амиру очень хотелось казнить военачальников, с унылым однообразием сообщавших, что по дороге на Фессалоники то там, то здесь на хвост колонны, на растянувшиеся обозы как снег на голову обрушиваются свирепые шайки морских разбойников. Но стоило примчавшимся на выручку аскерам вступить в бой, пираты бросались наутек, грузились на лодки и уходили в море под прикрытием другого, ожидавшего на берегу, отряда лучников. За время своих налетов разбойники мало что успевали похитить, но зато много жгли, резали упряжь и ломали возы.

Отважные воины Повелителя Счастливых Созвездий много раз видели, как неспешно и горделиво проплывают на горизонте ромейские дромоны, венецианские галеры и каракки эскадры магистра Вигбольда. Всякий раз они осыпали проходящие мимо корабли проклятиями, одно страшней другого, но более ничем помешать им не могли. Наскоро собранные по черноморским портам корабли не способны были заменить Тимуру настоящий флот. Они всячески уклонялись от боя, а если удавалось, перебив небольшие отряды тамерлановских лучников, страдавших от морской болезни, экипажи незамедлительно выбрасывали белый флаг.

— Вот она, месть василевса, — шептал себе под нос Великий амир. — Зря я был с ним так мягок. Зря поддался благородному порыву и не сжег, не стер с лица земли его подлый город.

Идти еще было далеко. И долго. Почти месяц. Враг даже не пытался дать ему сражение, но отдавал ему земли с такой легкостью, будто это были не благословенные виноградники и оливковые рощи, не зеленые пастбища и журчащие реки, а безжизненные пески и черные скалы Каракума. На всем пути враг не осмелился вступить с ним ни в одну достойную упоминания схватку. И все же каждый день приносил ему новые и новые потери.

— Надо уходить от берега, — бормотал Тимур. — Как можно быстрее.

Перевалы в горах тоже сулили тяжелый и опасный путь. Но здесь хотя бы он мог выступить с врагом на равных, а не слушать, как глумятся над его прежде непобедимым войском мерзкие собаки.

Однажды, несколько дней назад, после очередного доклада, Тимур пожелал, чтобы грянула буря. И Аллах, как всегда, был милостив к нему. Едва над морем начали сгущаться сумерки, горизонт затянуло черными свинцовыми тучами, и молнии огненными бичами стали подхлестывать вздыбившиеся бешеными конями, одетые пеной валы. В какие-то минуты уже нельзя было понять, больше воды вздымается снизу, или низвергается на землю из небесных хлябей.

Когда утром шторм утих, на берегу обнаружились разрозненные обломки примерно десятка кораблей. Но ликовать было рано. Большая часть троп и дорог превратилась в непролазное болото, и растянувшаяся армия остановилась. Вот тут-то, подобно стервятникам на тушу буйвола, на нее вновь накинулись морские разбойники, отсидевшиеся в гаванях великого множества островов, разбросанных по Адриатике. С той поры Тимур не просил небеса ни о чем подобном.

— Это все Мануил, — шептал он. — Мануил и проклятый дервиш.

— …Но что хуже всего, — докладывал, понурив голову, очередной темник, — что население уходит из домов. Мы застаем пустые жилища, нет даже стариков, женщин и детей, они бегут, угоняют скот, увозят птицу. Кто-то руководит ими. Мы посылали отряды, чтобы перехватывать беженцев, но уже несколько раз эти отряды не возвращались.

«Надо поворачивать назад, — думал Тамерлан. — Да, надо поворачивать. Все, что происходит в последние месяцы — не разрозненные неудачи. Это все одна война, которую некто, мне неизвестный, ведет против великой армии правоверных. Идти дальше? Уподобиться Баязиду, который вот так же, горячась, искал встречи со мной?»

Он поглядел на темника. Тот, преклонив колено, ждал, когда Великий амир удостоит его ответом. Тимур молча глядел на военачальника, и тому, не смевшему поднять глаза на Повелителя Счастливых Созвездий, становилось нестерпимо жарко под этим взглядом. Тамерлан помнил этого воина еще совсем молодым, одного из тех, кто был рядом, когда Самарканд открыл ворота своему повелителю и склонился перед ним. С тех пор сотни раз Тимур имел возможность удостовериться в храбрости, верности и воинском искусстве старого боевого товарища.

— Что ты полагаешь делать в этой ситуации?

— Не гневайся, мой повелитель, нам следует повернуть назад. Я разговаривал с пленниками. Они утверждают, что скоро пойдут дожди, а потом и снег. Наше войско окажется в западне и станет легкой добычей для шныряющих по морю шакалов. Следует оставить гарнизоны во всех пройденных нами городах и вернуться в Константинополь. Там мы сможем перезимовать, собраться с силами и, едва потеплеет, вновь обрушиться на врага, но уже без спешки, хорошо подготовившись.

Тимур молчал. Ему вспомнилось толкование сна, предрекавшего ему неудачный поход в этом году.

— Проклятый дервиш, — прошептал он, едва шевельнув губами.

Слова верного темника жгли Тимура, подобно раскаленному железу. Тот говорил правду. Чистую правду. И если бы другой Великий амир спросил у него, полководца, что надлежит делать, Тимур ответил бы ему так же. Но он сам был Великим амиром. И сейчас невольно подслушанные соратником мысли пугали его больше, нежели далекий враг.

— Стало быть, я поступил неосмотрительно, что пошел войной на угрожавшего нам врага?

— Я не говорил этого, мой повелитель. Ты, как всегда, мудр, однако враг силится вопреки твоей мудрости уязвить и изнурить нас.

Тимур покачал головой:

— Ты был смел, говоря мне правду, а теперь юлишь, точно полоз, которому наступили на хвост: ни уползти, ни укусить. — Он повернулся к одному из приближенных и чиркнул себя кончиками пальцев по горлу. Тот встал с места и сделал два шага к темнику. Военачальник поднялся с колен, передал ему саблю и в последний раз глянул на вознесшегося над странами и народами вожака их лихой шайки.

— И все же я сказал тебе правду, Тимур. И если ты не повернешь сегодня же, гяуры возьмут нас голыми руками. Пока мы дойдем до них, мы будем чуть живы от усталости и голода, и твоя голова станет чьей-то пиршественной чашей.

«Несчастный! — хотелось закричать Тамерлану. — Что ты делаешь? Теперь я не могу повернуть!»

Но он лишь сжал губы в презрительной усмешке и перевел взгляд на ждущего доклада вельможу:

— Я распорядился отыскать Хасана Галаади. Выполнил ли ты предписанное?

— Мой повелитель, — бледнея на глазах, пролепетал царедворец, — мы сделали все, что только было возможно: разослали отряды, объявили награду… Он словно и впрямь улетел. Никаких следов. Правда, недалеко от Галаты были найдены убитыми воины, посланные на его поимку. Их зарезали ночью спящими и ограбили. Однако не может быть, чтобы к этому был причастен дервиш. Ведь они не убивают людей, и уж подавно не убивают правоверных.

Тамерлан разжал зубы и проговорил чуть слышно, чувствуя, как пульсирует алый камень на указательном пальце левой руки:

— И все же это след дервиша.

В шатер, склонив голову, вошел начальник стражи.

— Мой повелитель, прибыл человек из стана гяуров.

Глаза Тамерлана недобро сверкнули.

— Что нужно этому несчастному?

— Он прибыл из некоего города, из тех мест, в которых был разбит султан Баязид. Гяур утверждает, что между вождями неверных возникла жестокая распря из-за дележа захваченной добычи. Теперь одна их часть обороняется в крепости, другая же осаждает ее.

— Аллах услышал мои молитвы. — Тамерлан воздел руки к небу.

— Предводитель мятежников, некто Браччо, из тех, кто служит за деньги всякому, готовому платить, прислал этого гонца. Он намерен поступить под твою руку со всем своим войском, кораблями и частью спасенных им сокровищ Баязида.

Тамерлан насмешливо глянул на все еще стоявшего перед ним темника и скомандовал так, что было слышно за пределами шатра:

— Скормите тело его воронам, а голову выставьте у въезда в лагерь в назидание тем, кто ослаб верой.

Звуки намаза доносились, еле различимые в предутренней дымке. Когда б склоненные в молитве суфии поглядели на светящийся небосклон, они бы заметили, как яркая утренняя зарница озарила на миг горизонт и погасла вдали. Там, где блеснула вспышка, вдруг из пространства появились опоясанный рыцарь и лучник с длинным английским луком.

— Хасан! — позвал рыцарь.

Дервиш появился из еле заметного грота у основания скалы, прикрытого от любопытствующих глаз колючими ветвями кустарника.

— Дружище! — Лис подскочил к старому приятелю, спеша обнять его. — Ну, ты крут! Ну, молодец! Мы уж думали, придется тебя из кичи доставать. А ты… — Сергей развел руками. — Горжусь, буквально снимаю шляпу.

— Джентльмены, — вмешался Камдил, не менее друзей радуясь встрече, — я все же должен заметить, что нам бы следовало поспешить.

— Да ладно, Вальдар, не гони коней. В ад мы всегда успеем. Мы ж не забег на верблюдах туда устраиваем. Асур нас прямо к подъезду доставит. На хрена нам шахиншаха в такую рань будить? Он только злее будет.

— Сомневаюсь, что после восхода солнца его радушие возрастет.

— Ну, это потому что ты «Вия» не читал. Все ж эти злопоганые духи на рассвете то ли деморализуются, то ли дематериализуются. Так что, ближе к полудню самое время потолковать с шахиншахом тет-а-тет. А пока можно забросить внутрь калорий. Зря, что ли, магистр Вигбольд маманю дорогую изображал? Тормозок в дорогу снарядил. Он, кстати, тебе привет собирался передать…

— Лис, да погоди ты с завтраком. Хасан, тебе что-нибудь удалось выяснить?

Дервиш поправил вервие, заменяющее ему пояс.

— Ну, есть кое-какие мысли на этот счет.

— Мысли — это как-то маловато. — Камдил поджал губы.

— Точно-точно, — поддержал его Лис. — Если бы мысли насчет превратились в фунты, а лучше в пуды стерлингов на счету, я бы уже давно сделал наши Верхние пни и Задние окраины великой державой.

— Этого не передать в словах, ибо невозможно нарисовать карту, отображающую путь Истины.

— У-у-у-у… — Лис схватился за голову, — понеслось. Але, вспомни, что ты все-таки институтский оперативник.

— Джентльмены, оставим эти разговоры на потом. У нас и впрямь пока есть фора по времени. Однако никакого плана действий, увы, нет. И непонятно, сколько времени понадобится, чтобы, во-первых, таковой появился, во-вторых, воплотился в жизнь. Поэтому я предлагаю сейчас отправиться, так сказать, на разведку, чтобы хоть понять, с чем нам придется иметь дело.

— Ну вот, — печально вздохнул Лис, — так погибают замыслы с размахом, когда-то обещавшие успех, от толстых обстоятельств.

— Долгих отлагательств, — поправил Камдил.

— Это не наш случай, — отмахнулся Сергей. — Давай, капитан, вызывай асура.

Джинн появился в тот же миг, как водится, склонив голову в знак высокого почтения, а увидев дервиша, и вовсе пал на колени.

— Дружаня, воздвигнись. Этот святой человек не сделает тебе ничего плохого.

— Да благословен будет песок под ногами твоими, просветленный Хасан эфенди. Верую я, что нет Бога кроме Аллаха и Худ пророк его для народа джиннов, как Магомет для людского племени.

— Крайне интересная концепция, — перебил его Вальдар. — Однако, почтеннейший асур, давайте оставим теологию до возвращения.

Джинн чуть обиженно поглядел на повелителя:

— Если спросят тебя о Боге, скажи «Аллах» и оставь празднословцам попусту молоть языками.

— Асур, мы летим в пустыню Аль-Ахкаф или нет?

— Как будет угодно, мой господин.

— Так и будет угодно.

— Тогда соберитесь вместе и держитесь за руки.

Еще миг — и земля ушла из-под ног. Тут же исчез сереющий небосвод, и разбросанные, обглоданные ветром кости скал, и одинокая смоковница, и все вокруг. Многоцветной каруселью закружился мир и вдруг окрасился алым и черным, будто не существовало красок помимо этих двух.

— О, Аллах Всемогущий, — донеслось до оперативников. — Это Померсиел, первый и главный из шахов Востока! Тысячи джиннов в его услужении!

— Но откуда, откуда он здесь? — Камдил почувствовал, что стремительно падает, но лишь крепче ухватил руки друзей.

— Прости меня, добрый господин, — взмолился, взвыл асур. — Я не могу, не могу лететь дальше, он сильнее меня.

И джинн рухнул на черную землю под красным небом. Точно клубы песчаного дыма взвились в пламенеющую высь, и над головами упавших послышался рокот, подобный гулу извергающегося вулкана.

— Сейчас он явится сам, — пытаясь докричаться до спутников, горланил асур. — Чувствуете, как содрогается мир вокруг? Он приближается, и нет для него деяния слаще, чем испугать, вызвать дрожь у правоверного, и затем, когда устрашится тот и в малодушии перестанет уповать на Господа, пожрать отступника.

— И вовсе не страшно, — крикнул Лис. — Шо я, в «Дьябло» никогда не играл? Вот только бы мышку найти.

— Здесь нет мышей! — трагически выкрикнул асур. — И вообще ничего живого.

— А скоро не будет и вас! — взревел сгустившийся вокруг песчаный смерч.

Камдил выхватил меч из ножен. Клинок, выкованный из истинного серебра малютками-цвергами, блеснул единственным лучом в этом безжизненном мире. Еще никто из владельцев этого оружия не был побежден в бою. Относилось ли это лишь к схваткам с людьми или распространялось также на джиннов, было неизвестно.

Клинок сиял, разгоняя сгущавшийся мрак, и на мгновение черный смерч отпрянул, будто от ожога.

— Берегитесь! — услышал Камдил голос асура и увидел, как вокруг из грунта, напоминавшего вулканический пепел, одна за другой начали появляться огромные змеиные головы с распахнутыми пастями. Там, где полагалось находиться языку, у черных как ночь рептилий клокотало жаркое пламя, опалявшее даже на расстоянии нескольких ярдов. Мгновение — и змеи устремились в атаку одновременно со всех сторон.

Катгабайл, меч однорукого Тюра, по праву принадлежащий ныне Камдилу, оправдывая свое имя, сам повел руку, отсекая в одно движение несколько змеиных голов. Те отпадали, но на их месте появлялись новые. Где-то в алом небе раскатами живого грома слышались рев и стон яростной схватки асура с джиннским шахом, а за спиной Камдила раздавалось:

— Врагу не сдается наш гордый «Варяг»! — Это Лис, отчаявшись поразить волшебных гадов калеными стрелами, глушил их увесистым бронзовым кувшином, точно булавой.

— Ложись! — вдруг прозвучала совсем рядом команда Хасана. Повинуясь отработанному за годы армейской службы рефлексу, Камдил с Лисом рухнули в глубокую черную пыль. И вовремя: безоружный дервиш начал крутиться в танце, что-то напевая, вращаясь все быстрее и быстрее.

— Это шо за дискотека? — крикнул Лис.

— Не знаю, — пытаясь избавиться от прилипающего к лицу, забивающегося в нос, глаза и рот пепла, прохрипел Камдил, и тут оперативники увидели, как длинный светящийся луч, изгибаясь дугой, вылетел из точки, именуемой в Китае до-ин. Затем еще и еще. Спустя несколько секунд вокруг дервиша, подобно вращающейся раскаленной добела фрезе, вращалось нечто совершенно необъяснимое человеческим языком.

— Во дает! — глядя, как разлетаются все новые и новые гады, восхитился Лис.

— Дает-то он, конечно, дает. Но что-то ж надо делать? Сколько он так сможет карусель изображать?

— А хрен его знает, шо дела… — начал Лис и остановился на полуслове. — Так шо ж я после этого за хрен? Капитан, позови-ка асура подкрепить силы, я ему бутыль открою.

— Какое подкрепиться? Этот, с непроизносимым именем, тут же бросится следом.

— А и пусть себе, шо нам, жалко? Ты прикажи асуру влететь в бутылку, а затем быстренько зови его обратно.

Камдил рассмеялся и тут же начал отплевываться от пепла.

— Рискнем.

Все случилось мгновенно, а Хасан еще некоторое время кружился, не осознавая в состоянии транса, что все стихло.

— Что произошло? — обессиленно усаживаясь рядом с валявшимися на земле друзьями, спросил он.

— Полный Хоттабыч тут произошел, — посильнее налегая на пробку с печатью Сулеймана ибн Дауда, отозвался Лис. — Этот кувшин — шо-то вроде джиннской заправочной станции. Асур влетел туда, и этот птеродактиль, как там его, за ним. И когда он попал в кувшин, то даже не понял, как попал. Потому как асур, вон он, без чувств валяется, а этот шах, которого без мата и вспоминать не хочется, туточки законсервировался.

— Но когда он выпьет, он же станет только сильнее!

— Не выпьет. Спасибо Мелюзине, побеспокоилась.

— А пробка?

— Пробка качественная. Буквально со знаком соломонского качества. Такая и сотню джиннов в одном флаконе удержит. Так шо, — Сергей потряс сосуд, — имеем благородный коктейль «Пьяный джинн в винном соусе». Э, асур, ты там как, оклемался?

— Не совсем, добрый друг доброго господина.

— Нам бы в ад, а то мы шо-то тут засиделись…

— Да, конечно. — Джинн щелкнул пальцами, и алое небо без горизонта сменилось безграничным синим, а черный туф под ногами — длинными, уходящими невесть куда волнами раскаленного желтого песка.

— Я так понимаю, это Аль-Ахкаф? — спросил Камдил.

— Да, мой господин.

— А башни где?

— До них не больше двух дней пути.

— Очень весело, — хмыкнул Лис. — Как в том анекдоте: «Хочу добраться до башни!» — «Ну, пошли». — «Нет, я быстро хочу». — «Тогда побежали!». Асур, шо за дела? Мы ж на полную дорогу подряжались.

— Прости, добрый друг доброго господина, силы мои на исходе, а если бы ты не позволил мне хоть на мгновение отхлебнуть заветный напиток, и вовсе бы иссякли. Я вынужден отдохнуть.

— И сколько это продлится?

— Не меньше недели.

— Обалдеть! А наш Вигбольд тормозок соорудил всего на один день. Я, дурень, еще отказывался. Блин, Шахид-Такси. Капитан, что делать будем?

Камдил пожал плечами.

— Ловить попутный караван.

— Поди знай, когда он здесь появится, — хмыкнул Сергей. — Ладно. Давай щас Дюнуару о нашем ДТП сообщим.

Он активизировал связь.

— Пан Михал… — Он не успел продолжить.

— Господи, вы живы?

— Да шо с нами станется? У нашего транспортного средства небольшая авария случилась, а так…

— Небольшая авария? Вас месяц не было. Утром Тамерлан вступил в авангардный бой с войсками Сфорца, блокирующими крепость, и Джиакомо, как и предполагалось, отступил. У вас там что?

— Судя по всему, мы на самом краю пустыни. До объекта пол-лаптя по карте, в смысле, два дня пути. Правда, у нас нет ни средства передвижения, ни пищи, ни воды. А так все хорошо. Настрой вполне боевой.

— Мой добрый господин, — точно подслушав речь Лиса, начал асур, — я, конечно, слаб, но все же это пустыня, а значит — моя земля. Если ты пожелаешь, я помогу тебе. Дам верблюдов, приумножу хлеб и воду.

— Конечно, что за вопрос?

— Тогда подождите немного и не удивляйтесь ничему.

Ждать действительно пришлось недолго. Минут через пять Лис вскочил на ноги с криком:

— Крокодилы!

— Это вараны, — уточнил Хасан, — только очень большие.

Очень большие вараны в количестве четырех экземпляров резво неслись к месту вынужденной стоянки. Камдил поудобнее сдвинул перевязь меча, Лис нащупал изрядно опустевший колчан, но джинн жестом остановил их.

— Я же просил не удивляться.

— Не то шоб мы удивлялись, но крокодилы!

— Сейчас они превратятся в верблюдов. Верных и неутомимых. Они доставят вас туда, куда вы пожелаете. Просто скажите им куда, они прекрасно знают все пути в этих местах. А теперь позвольте мне отдохнуть, и да поможет вам Аллах Всемогущий.

 

[46]Ихван — буквально «брат», член суфийского ордена обители.

[47]Устаз — обращение к учителю.

[48]Мюрид — последователь.

[49]Текке — суфийская обитель.

[50]Смоковница, она же — инжир, она же — фига.

Оглавление