Шестой этап

В ответ на запрос Интерпола Микель Флейшман, капитан и доктор команды «Козимо», подтвердил, что Сарпедон сам пожелал вернуться в родное село после победы в «Тур де Франс» — а точнее, молил об этом, заливаясь горючими слезами. Наплевав на контракт, Флейшман лично нанял двух парней из солидной охранной фирмы довезти Эрнесто из Парижа до Андалусии, так как опасался, что больному не вынести дороги в купе или на самолете, под пристальными взглядами и вспышками камер.

В мире велогонок не принято, чтобы руководителем и доктором команды был один и тот же человек. У них слишком разные задачи. Как правило, тот, кто распоряжается состязательной стороной жизни команды, сам — бывший гонщик-профи, чей возраст перевалил за тридцать — сорок лет. С другой стороны, доктор — человек высокообразованный, знаток спортивной науки. Чем ярче его репутация, тем сумрачнее тень за его спиной. Работа врача заключается в том, чтобы менять организм гонщика: что-то извлекать, что-то вставлять. Вспомним Франческо Мозера[9]. До того, как он побил рекорд, из вен спортсмена неделями откачивали кровь, потом выделяли эритроциты, замораживали в глицерине, а в последнюю минуту перед стартом расплавили лед и вспрыснули обратно в жилы. Может, это и законно, хотя, по-моему, слишком уж вампирские замашки для столь почтенной профессии.

— Расскажите про Флейшмана.

Для постройки дома Акил выписал архитектора из Македонии. Снаружи ничего особенного, дерево и камень. Зато внутри — как на страницах «Вог»: такая бездна вкуса, что не знаешь, куда деваться. Весь верхний этаж занимает гостиная; за окнами с нависающим карнизом расстилаются луга, сады, виноградники, а за краем долины видны каменистые холмы, поросшие каштаном и дубом. Интерьер дома отделан редким деревом, дорогой шерстью, слоновой костью. Никакой тебе латуни. Каждая металлическая деталь выполнена из чистого золота. Голубые вставки — это лазурит. У Перлиты безукоризненный вкус и уйма знакомых дизайнеров. Говорят, что деревенским жителям, когда зашибут деньжонок, свойственно делать крупные ляпы. К Перлите это не относится.

Все трое пили чай улонг[10], который прекрасно выводит свободные радикалы. Третья в гостиной — Габриела Гомелес, полицейская из южного Андухара, где зарезали Сарпедона.

Детектив быстро смекает, что перед ней не какая-нибудь простушка. Груди такие, что умереть не встать. И внимательные глаза. Обращаясь к де Зубии, гостья поворачивает не только голову, но даже колени.

— Что вы думаете о Микеле Флейшмане?

— Ну, по сравнению с гонщиками он очень даже ничего.

Переводя взгляд на хозяина, Габриела одновременно морщит лоб, приподнимает бровь и улыбается. И снова смотрит на де Зубию:

— О, разумеется.

— Да нет, правда. — Перлита вздыхает. — Эти ребята, — она машет рукой на мужа и пренебрежительно усмехается, — они же как паяльные лампы, жгут чистый гликоген. А Флейшман… так и видишь ровное голубое пламя. Ум. Вот чего хочет женщина, хотя бы время от времени.

— Мозг, между прочим, самый голодный орган. — Акил притворно хмурится, подыгрывая супруге. — А знаете, что люди с плохим аппетитом, тощие-тощие, как жерди, страдают от явного недостатка интеллекта? Это я не о вас. — Он лениво щурится в сторону гостьи; кажется, будто лиловые искорки перескакивают из одного глаза в другой. — Вы — здоровая, стройная женщина…

Габриела пропускает намек на флирт мимо ушей, она по-прежнему серьезна.

— Здоровье. Сейчас это скорее философский вопрос, а не простое отсутствие известных науке болезней.

Перлиту коробит от прозвучавшего высокомерия.

— Да чего уж понятнее. Даже где-нибудь в глуши хворый — не значит сопливый или в горячке. Существует черная тоска, страхи, безумие, колдовство, наконец. Чтобы заразиться ими, не обязательно иметь тугой кошелек.

— Вы правы, — соглашается детектив; нельзя забывать: Перлита выросла в горах, у черта на куличках. — Я имела в виду другое. Те случаи, когда нет выбора…

Хозяйка раздраженно пожимает плечами:

— Никто не болеет по своей воле.

— Разве? — пренебрежительно откликается Габриела. — А я читала в журнале «Нэйчер»…

— Это который для нудистов? — перебивает Саенц.

— Нет, другой, для качков. Там утверждается, будто бы современные тренировки требуют слишком большой самоотдачи и тело изнашивается донельзя. Дескать, единственное, что испытывают спортсмены во время гонок, — это изнурение. Обычный аппетит или уменьшается, или пропадает окончательно. Но тяжелее всего страдает иммунная система. Звезды велогонок столь же чувствительны к инфекциям, как немытые младенчики в странах третьего мира.

Акил сочувственно качает головой:

— Ничего такого мы не делаем. Едим, спим, крутим педали…

Ресницы Перлиты насмешливо вздрагивают. А муж продолжает:

— Кое-какая нехватка иммунитета, конечно, наблюдается: минут этак двадцать после длительного напряжения лучше остерегаться всякой заразы. Немного внимания к своему здоровью — вот и все, что нужно. И не будем путать, СПИД здесь совершенно ни при чем.

— Путать? Я и не думала. Позвольте задать один вопрос. Могу я узнать, сколько стоит победа?

— Обратитесь к моему бухгалтеру. Я плачу ему за молчание.

— Нет, речь о другом.

Саенц непонимающе хмурится. Габриела склоняет голову набок:

— Микель Флейшман никогда не делал вам… предложений?

— А что, разве он из этих?

Лицемер. Как будто ему неизвестен ответ.

— Ладно, скажем иначе. Вот вы, спортсмены, вы же приносите какие-то жертвы. Я изучала журнальные статьи. Это раньше, в античной Греции тренировка значила лишь одно: сделать человека красивым и сильным. Я слушала по телику выступления бывших атлетов, тех, кто готов признаться. Все они говорят приблизительно так: «Смотря что тебе нужно. Я, например, желал достичь лучшего, на что только способен. А если ты хочешь сделаться… ну, самым-самым, то…» — и пожимали плечами. Вы, Акил, из числа главных профессиональных атлетов мира. Объясните мне, что значит сей жест?

— Это значит… — Саенц пожимает плечами. Затем откидывается на спинку кресла и вытягивает длинные ноги.

На нем светло-голубые джинсы, нити основы покрашены в тон глазам хозяина, приспущенные носки из белой шерсти подчеркивают смуглые и стройные лодыжки.

— Перестаньте, Акил. У нас тут не интервью для спортивной колонки. Это расследование убийства. Я не из вашего мира. Когда люди пожимают плечами, они хотят сказать: «Ну, вы поняли». Что вы такого поняли, Акил?

Теперь уже мужчина презрительно фыркает. Лиловое сияние в его глазах застывает ледяной коркой.

— Не прикидывайтесь, милочка. Спорим, вы разнюхали все до мелочей, какие из этих чертовых допингов можно получить в каком из подпольных спортзалов. Чего вам надо?

— Ладно, упрощаю вопрос. Реально ли сделаться первым велогонщиком, не принимая треклятые допинги?

Акил ударяет себя в грудь ладонью:

— Конечно.

— Вы опять не поняли. Не хочу вас обидеть, но я сказала: «первым». То есть самым-самым. Вот что имели в виду те атлеты, выступавшие по ТВ. Пожимая плечами, они, без сомнения, намекали: дескать, без наркоты здесь не обойдешься. Можно сколько угодно задирать нос и при этом оставаться на вторых ролях. А мы говорим о безусловной победе, сеньор Саенц.

Хозяин смерил гостью долгим тяжелым взглядом.

— Не знаю, приходило ли вам в голову, — негромко начал Акил, — что можно быть лучшим от природы, быть незаурядным, почти исключительным, и тогда любая дрянь, которой сегодня пичкаются по уши, — оскорбление твоего спорта. Вряд ли вы задумывались, в какое положение меня это ставит…

Габриела попыталась вмешаться и объяснить, что ей это прекрасно известно, однако мужчина продолжал, не обращая на нее внимания:

— Да, я желаю быть первым. Я и есть первый. И вот жалкий недоумок по имени Эрнесто Сарпедон принимается закачивать в организм некое дерьмо, которое делает его лучшим гонщиком, чем я. Плевал я на здоровье Сарпедона, да ведь речь о чем? Акил Саенц, если ты собираешься выигрывать снова, занять место на вершине, предназначенное для тебя самой судьбой, вколи себе ту же гадость, что и Эрнесто. Поэтому уж не знаю, приходило ли вам на ум, однако следующим шагом с моей стороны было бы «заказать» Сарпедона, заплатить убийце хорошие «бабки», пусть, мол, сгоняет в Андалусию и разрежет ненавистного соперника на мелкие кусочки. Признайтесь, вы так и думали?

— Разумеется, — кивнула Габриела. — Я ведь занимаюсь профессиональными расследованиями.

— И у вас уже есть улики?

— Нет, что вы, никаких улик.

— Тогда как вы намерены действовать?

Сеньора Гомелес развела руками:

— А как я действую сейчас?

— Ясно. И долго мне ожидать ареста?

Габриела тряхнула волосами:

— Если подобные мысли мелькали у меня в голове, это не значит, что я восприняла их всерьез.

— Так пораскиньте мозгами, сеньора Гомелес, еще не поздно. Дело-то нешуточное. Мерзавец украл то, что принадлежало мне от рождения. Причем столь каверзным, вероломным, отвратительным способом, что и поделать-то ничего нельзя. Разве не мой долг прикончить Сарпедона, как никчемную тварь, и вытряхнуть из него презренные потроха? Разве я не имел на это права? Разве иначе не заслужил бы сам, чтобы мне открыто плевали в лицо?

— Простите, Акил, ваша речь очень даже впечатляет, но, извините, на убийцу вы совершенно не тянете.

— Однако разве я не имел бы на это права? — Он стукнул кулаком по колену.

— Полагаю, наша беседа уводит следствие от истины. Сыщик обсуждает нравственную сторону преступления с подозреваемым — докатились! Только нет, Акил, я ожидаю от вас более прозаичного ответа, мнение профессионала касательно, ну, вы понимаете, всей этой дряни, к помощи которой прибегают ваши товарищи по спорту. Вы правы, я успела сделать домашнее задание, то есть мне известны имена, дозы, воздействие, но для меня это пустые слова, ничего не говорящие ни сердцу, ни печенке, ни голенным суставам, я ведь не нуждаюсь в особых медикаментах, меня-то они не поднимут к вершинам. Так что, собственно, я хотела спросить, Акил, на что вы готовы, какое страдание готовы принять на себя: кратковременные ли муки, раннюю ли смерть, возможно, это повлияло бы на ваш мозг или восприятие, вызывало бы головные боли, судороги, другими словами, какого рода дерьмом вы согласитесь накачать свое тело, лишь бы вернуть утраченное положение, данное вам, как вы выразились, при рождении?

Саенц подмигнул собеседнице.

— Хороший вопрос, не правда ли? Так называемые «профи» задаются им чуть не каждый день. Измученные, больные слабаки, которым недостает мозга, чтобы просто подумать. Любой из них, не сделайся он штатным велогонщиком, стал бы таксистом, наркоторговцем, третьесортным сводником. Насчет них вы, конечно, правы. Для второсортного спортсмена гонка — уже нечто вроде допинга. Но люди вроде меня, Азафрана, Бариса, те, кто на вершине… за нами есть кому тщательно следить — не считая нас самих. Случается, устаем, куда же без этого, в особенности после долгих заездов, так вымотаешься, что и сон не идет на ум, однако лично мне подобные трудности словно с гуся вода, понимаете, силы восстанавливаются сами собой, главное, дать им возможность, а уж об этом я в состоянии позаботиться. Вот почему, когда вы говорите: «Сколько стоит победа?» — для меня это даже не вопрос. — Хозяин помолчал, спокойно глядя в глаза Габриеле. — Несчастные бедолаги — Потоцкий, Сарпедон. Откуда мне знать, чем они там кололись. Может, и ничем. Бывает же, что кому-то страшно везет, а потом перестает везти. Я-то жив, а они… Так или иначе, парни заплатили свое. А мне… — Он раздул ноздри и полыхнул глазами; гостья ощутила в сердце маленький, но весьма грозный смерч. — Мне, лично мне победа ничего не стоит.

Они случаются, хотя и стремительно пролетают — мгновения, когда боги вкладывают нам в уста слова, заставляющие усомниться в их собственной власти над миром.

— А покойные, какова была их цена?

— Цена? — Мужчина склонил голову; он размышлял. — Допустим, они и впрямь чем-то пользовались. Чем-то, что разрушило их мозг. Догадывались ли парни, что у них не все дома? А кто ж догадается? Чтобы понять, трезво ты рассуждаешь или нет, нужно рассуждать трезво. Нет, правда, меня пугает, насколько мало мы еще знаем, не говоря уже о том, кто убил моих коллег. Это как с парикмахером, который бреет всю деревню, а сам расхаживает с трехдневной щетиной.

На какой-то миг сеньора Гомелес чуть не поверила, будто Акилу и впрямь что-то известно.

— Деревню? Вы про Вента-Кемаду? Я не видела никакого парикмахера.

Сеньор Саенц устало вздохнул:

— Я для примера.

— Ах да! — рассмеялась Габриела. — Вот так вот зациклишься на одном и… Продолжайте, пожалуйста.

Спортсмен задумчиво помолчал с минуту или две.

— Положим, ко мне подошли и сказали бы: «Знаешь, „Козимо фармацевтикалс“ разработала новый, нераспознаваемый чудо-наркотик. С его помощью ты победишь во всех великих гонках сезона; а потом получишь пинка под зад, потому что эта самая дрянь прожрет тебе мозги». Положа руку на сердце, я бы не торопился прыгать от счастья. А вы? Заманчивое предложеньице, м-м-м?

Габриела пожала плечами. Она никогда не была в подобной ситуации.

 

[9]Франческо Мозер — президент Ассоциации велосипедистов-профессионалов. В 1984 г. Мозеру удалось и течение целого часа ехать со скоростью 50 км/ч.

[10]сорт черного китайского чая.

Оглавление