В главе первой наши герои едут на Шумаву

1

Поезда, которые возят нас во время каникул, отпусков или воскресных прогулок, всегда полны хорошего настроения. Люди улыбаются из окон, дети у железнодорожного полотна машут руками. Впереди у такого поезда светлые, радужные дни, он весело попыхивает: «Уж-е-ду, уж-е-ду!» Машинист отдает честь громкими гудками, дежурный по станции в красной фуражке салютует; на клумбах благоухают первые розы.

Веселый поезд направлялся к шумавским лесам. В купе одного вагона сидела деревенская женщина. У нее были каштановые волосы и карие глаза. Она искренне смеялась тому, что говорил ей мальчик с желтым, как солома, чубчиком. А тот вертелся, тараторил и смеялся так, что один из больших леденцов, которые он доставал из бумажного пакетика, попал ему не в то горло. Мальчик густо покраснел, выкатил глаза и замахал руками, как курица, пытающаяся взлететь. Испуганная пани похлопывала его по спине и повторяла с сочувствием:

— Вот так! Ну, Енда, Еничек!

На противоположном сиденье кто-то зашевелился. Прикрывшись синим пальто, там спало длинноногое существо.

Хороший тумак в спину, и леденец, вылетев у Енды изо рта, печально прилепился к полу.

— Вот видишь, видишь! — упрекала мальчика пани. — И леденец пропал, и сестричку мы разбудили.

— Все равно она не спит, — защищался Енда, и он был прав.

Она не спала. Спрятавшись под пальто, она раздумывала, мечтала, вспоминала.

Последние две недели Катя прожила как во сне. Порой минуты растягивались до бесконечности, а иногда дни и часы пролетали мгновенно. Все крутилось и вертелось быстрее и быстрее. Как в кино, когда рвется пленка и теряется нить повествования, возникали воспоминания.

Пражская улица. Посередине едет поливальная машина… У шофера загоревшее лицо и белые в улыбке зубы. Вода веером разливается по обеим сторонам улицы и заливает тротуар. К чугунному забору прижалась группка девушек. Едва дождь поливальной машины брызнул им на туфельки, как струя тотчас же ослабла. Миновав девушек, шофер снова увеличил напор. Выглянув из кабины, он осветил их широкой улыбкой и махнул рукой в знак приветствия. Самая высокая девушка, та, у которой были светлые волосы, поднялась на цыпочки и что-то прокричала.

— Но, но, но! — раздался брюзгливый голос, и девушки разлетелись в разные стороны, как созревшие семена одуванчика при порыве ветра.

Этот голос принадлежал мужчине с блестящими стеклами очков, в коричневом сатиновом халате и берете, натянутом на самые уши, несмотря на июньский солнечный день. А именно — пану Гниздо, первому школьному сторожу.

— Но! — повторил он, и его серьезные глаза вонзились в двух девушек, оставшихся у перил.

Первая — черноволосая, со смуглыми длинными ногами, с голубыми, по-детски наивными глазами и носом, покрытым веснушками. Вторая — такого же роста, но светловолосая. Именно она крикнула что-то шоферу. У нее были короткие, переливающиеся на солнце волосы и красивые нагловатые глаза; вся она словно сошла с картинки из последнего модного журнала.

— Безобразничаешь? — спросил пан Гниздо, обращаясь к брюнетке. — Конечно, безобразничаешь! — ответил он сам себе. — Когда ты была еще вот такая, — он вытянул руку ладонью вниз, как бы измеряя карлика, — ты разбила окно в кабинете природоведения!

Катя покраснела. Действительно, она разбила окно уже… два, три, шесть… собственно, семь лет назад. Тогда она ходила во второй класс, а сейчас заканчивает восьмой.

— Я это прекрасно помню. — Школьный сторож как будто читал ее мысли. — Ты Яноухова… Нет, Яндова. Катержина Яндова. Из восьмого «А». В четвертом у тебя учится брат.

— Да, Енда!

Катя удивилась: ну и память у этого старого сторожа!

— Вот-вот! — На лице пана Гниздо появилось удовлетворение. — Я всех вас знаю и всех помню… Помню все ваши шалости.

И удалился, как победитель, успешно сразивший противника.

— Сумасшедший! — сказала Катина подружка и провела рукой по волосам.

Кто-то из детей, толпившихся на ступеньках у входа в школу, крикнул, что через минуту будет звонок, и все разбежались.

Это было последнее столь ясное Катино воспоминание. Затем завертелся калейдоскоп воспоминаний; реальное смешивалось с раздумьями, все закручивалось в вихре — знакомые места и лица.

Мама. Она склонилась над швейной машинкой, под ее руками шуршит шелк, синий с белыми точками. Она смотрит улыбаясь:

— Понравится ли тебе такое платье?

А вот и отец. Он приносит с собой запах больницы и шутки, которые он произносит с серьезным видом:

— Вы думаете, девочки, что наряды способствуют развитию мозговой деятельности?

Мать и дочь кивают. Тогда отец предлагает пришить еще шлейф, потому что Кате, как ему кажется, тогда будет на что опереться.

Катя берет с собой книги, тетради, исписанные всякими формулами и словами, и выходит из дому. На улице ее ждет подружка — модная прическа, красивые глаза смотрят вызывающе. Девушки садятся в сквере на скамеечку и склоняются над книгой.

— Не глупи! — советует подруга. — Будет лучше, если ты на экзамене провалишься. И на этом все будет кончено.

Вы слышали? Хорошо слышали? Значит, не заниматься, провалиться. И что-то будет кончено. Но что?

Извините, это тайна. О ней Катя еще никому не говорила, да, собственно, она и сама пока не знает, чего она хочет.

А время идет. Шелковое в крапинку платье уже висит в шкафу. У Кати появляются круги под глазами, и брат Енда с любопытством изучает ее лицо.

— Чем больше ты сердишься, тем больше у тебя появляется веснушек. Необыкновенно интересно! Или сокращенно — Н. И.

Он поворачивается к столу и выстукивает по азбуке Морзе: тире — точка, две точки. Азбука Морзе дается ему легко. По этому предмету он получает только пятерки и четверки. И так все четыре года. Ничего нового. Или сокращенно — Н. Н. Тире — точка, тире — точка.

Потом вдруг появляется озабоченное мамино лицо:

«Катенька, что-то будет?»

Мамины страхи не случайны. В последней четверти Катя предстала перед школьным советом не в лучшем виде. Еще бы! Три тройки для девушки, которая всегда училась на пятерки! Катя избегает маминого взгляда.

Несколько последующих дней вообще растворяются в памяти.

И вот наконец синий шелк щекочет Кате шею, скользит вниз и шуршит при ходьбе. По дороге в школу Енда прыгает вокруг Кати, говорит и сразу переводит на азбуку Морзе:

— Желаю успеха! Три точки — тире, две точки — тире.

В день окончания экзаменов класс выглядит несколько необычно. Он полон цветов. Он красивее и торжественнее, чем в будни. И девушки преобразились в своих праздничных платьях. Юноши сегодня безупречно причесаны, хотя у некоторых непослушные вихорки робко торчат над тщательно приглаженными волосами. У всех какое-то новое, более взрослое выражение лица, все говорят вполголоса, сидят на краешках своих стульев, как будто пришли на сугубо официальную встречу.

Из аромата цветов, из грустно-улыбчивой печали рождаются слова песни:

Почему должны мы распрощаться?

Не лучше ли сказать друг другу

До свидания…



У многих девушек глаза становятся большими и горячими от подступающих слез.

Пришло время речей.

Бржетислав Кроупа, председатель школьного самоуправления, маленький, степенный и гибкий, как новая линейка, встает со стула.

— Товарищи! — обращается он к классу тоном оратора. В этом слове — уже нечто особое, потому что раньше Бржетя говорил: «Тихо!» или: «Ребята и девушки!», а сегодня — «Товарищи!».

Действительно, они выросли за один день.

Катя смотрит на маленького, серьезного Кроупу и ничего не слышит. В нагрудном кармане его рядом с целой выставкой карандашей поблескивают две вечные ручки. У Бржетислава Кроупы красивый мелкий почерк. Он охотно все записывает, подчеркивает, нумерует, пишет планы рефератов, считает проценты, ведет дневник работы. «Странно, — думает Катя, — что после каникул я Кроупу уже не увижу. Он обязательно станет председателем студенческого комитета промышленного училища, куда собирается поступить… А я? Что будет со мной?»

— Катержина Яндова. Она собирается поступать в одиннадцатилетку, — вспоминает Катя слова классной руководительницы. У Кати под синим шелковым в крапинку платьем трясутся колени.

— Садись! — приглашает ее учительница, и Катя машинально идет к столу. — Сюда садись, к нам, — повторяет учительница.

Кто-то смеется. Затем раздается глубокий, раскатистый голос. Он принадлежит незнакомому человеку, к которому обращаются со словами «товарищ инспектор». Он наклоняется к Кате:

— Почему ты волнуешься? Или не знаешь, сколько будет четырнадцать умножить на тринадцать?

Катя ловит ртом воздух и отвечает:

— Сто… восемьдесят два.

— Быстро считай! Пять плюс семь, плюс двадцать три, плюс девятнадцать, плюс четыре, плюс пятнадцать, минус сорок восемь.

— Двадцать пять!

Катя постепенно приходит в себя.

Она твердо знает, где пишется мягкое, а где твердое «и», без запинки отвечает и на другие «кошмарные» вопросы. А когда инспектор начинает читать стихотворение «У лукоморья дуб зеленый, златая цепь…», Катя продолжает его слова и даже знает, кому это стихотворение принадлежит. Пушкину! Она совершенно успокоилась, чувство страха исчезло, и Кате кажется непонятным, почему Геленка то бледнеет, то краснеет. Геленка — это ласковое имя пани классной руководительницы. А та, воспользовавшись минутой тишины, наклоняется к инспектору и что-то шепчет ему.

— Мне известно, — гремит его раскатистый голос, — вы это не проходили… Откуда же ты знаешь?

Катя не сразу понимает, в чем дело.

— Просто я люблю сказки.

— Сказки любишь, а экзаменов боишься?

— Нет… сейчас уже нет! — робко отвечает Катя и тут же смеется вместе со всеми.

Инспектор заявляет, что Катя готова к экзаменам.

— Она только что блестяще это доказала.

Одни пятерки! Одни ли? Три. Мама в восторге: «Катя! Катенька!» От волнения у нее дрожит подбородок, глаза круглеют и наполняются слезами, так что папе приходится ее утешать: «Яна, Янушка…» Катя теряет терпение. Вообще с этими родителями одни только мучения.

Затем калейдоскоп воспоминаний несколько приостанавливает свое вращение. Ах да! Вот появляются гости, все едят мороженое. Потом выдаются аттестаты. Теперь-то от радости никто не плачет. Естествознание — три. Математика — четыре. Химия — три. Катя, Катя, это же просто позор! От радости, что экзамены уже позади, не осталось и следа.

При поступлении в одиннадцатилетку проводилось собеседование. На Катю ходили смотреть, как на редкий музейный экземпляр под стеклом.

— Как так можно, Яндова? Здесь вы отвечали прекрасно, а в аттестате у вас тройки. Хм, хм! Что нам с вами делать? Принимать или нет?

Но все кончилось благополучно.

Благополучно? Подружка блондинка ждет на углу.

— Ну как?

— Меня приняли, Уна! — отвечает Катя.

— Это ужасно! — останавливается подруга. — Что ты теперь собираешься делать? А как же наши планы? Ты боишься, — говорит она, гордо встряхивая поблескивающими на солнце кудрями.

Действительно, Катя боится. Вернее, она не совсем уверена. Она говорит, что вот в Гайенке, во время каникул…

Каникулы. Вот они и наступили!

Гайенка — это название городка, окруженного шумавскими лесами.

1

Круг воспоминаний замкнулся. Катя завертелась под своим синим пальто, прислушиваясь к стуку колес.

— Видишь, Еничек, сестренка уже проснулась, — с умилением заговорила пани, как будто бы речь шла о грудном младенце. Поэтому Катя строго посмотрела не нее, как взрослая.

— Енда, где мы едем? — спросила она свысока и едва качнула головой в знак приветствия, как герцогиня в фильме.

— Здравствуй, Катюшка! — сказала пани. — Ты меня, конечно, не знаешь. А я-то тебя знаю и сколько всего о тебе слышала!

Катя посмотрела на Енду. Ее взгляд имел силу смертоносных лучей, только они на него не подействовали. Полная пани не замечала их немой игры и продолжала говорить о том, что она знает всех — ее, Енду, маму, папу, «правда не лично, а по рассказам, девочка, по рассказам».

Там, у Шумавских гор, все люди знают друг друга. И даже те, которые живут совсем далеко, знают доктора Филиппа Янду. Это Катин дедушка. Старого Янду, потому что есть еще молодой доктор — это Катин отец. Он тоже Филипп и тоже Янда. Старый доктор сам из Гайенки и лечит всех, кто живет в Пасках, в Старом Доле, в Пержее, в Едловой. Именно оттуда была эта пани и именно…

Пожалуй, хватит — паровоз испуганно засвистел, вагоны заскрипели и остановились.

— Старый Дол! Выходите! Старый Дол! — выкрикивал проводник, и Катя с Ендой поспешили вместе со всеми.

Из окна паровоза высовывался машинист и, казалось, размышлял, хватит ли сил его машине взобраться в гору до Едловой. Проводники с шумом захлопывали двери вагонов, семафор показывал, что путь открыт. Из окна высунулось приветливое лицо попутчицы. Она кричала:

— Не забудь, Енда! Дом лесника в Едловой. Фамилия наша — Лоудовы. Нас осталось только двое. Одного из нас обязательно застанешь, только приезжай скорее!

Кате некогда было слушать, о чем они договаривались. Она считала:

— Один чемодан, один рюкзак, портфель, два пальто, один мальчик. Слава богу! Кажется, ничего не забыли!

Поезд постепенно удалялся. Казалось, что в горы он тащился нехотя. У склада звякали молочные бидоны. Высоко в небе бился бумажный змей. Воздух был наполнен ароматом леса.

Это была деревня.

Каникулы действительно начались.

Перед станцией прохаживался какой-то паренек в начищенных до блеска сапогах и выкрикивал:

— Дети Янды! Дети Янды!

Они легко нашли друг друга. Одно мгновение — и парень схватил поклажу и бросил ее в зеленую бричку. В нее был запряжен серой масти конь, который нервно переступал, будто куда-то торопился. Он сделал шаг-другой, и молодому человеку пришлось его остановить. У Кати замерло сердце.

— Ой, наши чемоданы!..

— Не бойтесь! — засмеялся парень. — Меня попросил пан доктор, ваш дедушка, встретить вас.

Енда расплылся в улыбке и тотчас же взобрался на козлы. А их новому знакомому не терпелось все объяснить, причем как можно основательнее. Все, что он собирался сказать, он сказал. При этом он вспоминал такие мелочи, как цвет волос, глаз и даже пальто. Короче, он не забыл ничего.

— Не бойтесь, барышня, полезайте наверх, — убеждал он Катю и продолжал: — Ваш дедушка сказал мне: «Шкароглид! (Шкароглид — это я.) В понедельник из Праги приедут мои внучата. Их, как и вас, двое. А в понедельник вы, Шкароглид, как раз едете на базар…»

У Кати закружилась голова. Нет, нет!

— Я не поеду, — произнесла Катя, не спуская глаз с мешков, которые лежали в бричке.

В них что-то ходило ходуном и визжало, будто внутри были зашиты черти.

Тем временем пан Шкароглид продолжал свое повествование о том, что сказал ему пан доктор и что на это ответил он — Шкароглид…

Тут потерял терпение и конь. Он снова двинулся с места.

Енда закричал с высоты своего положения:

— Тпру!.. Стой же!

Глаза Кати все так же были прикованы к мешкам. А между тем рассказ Шкароглида «подошел» уже к базару.

— В понедельник они всегда бывают! — радостно заметил он и в доказательство того, что говорит правду, развязал один из мешков. Оттуда выглянула розовая мордочка с коралловыми глазками. Поросенок! Второй, третий. Целая орава маленький поросят. Их пронзительный визг заполнил бричку.

Теперь Катя была уже твердо уверена, что в бричке она не поедет.

Конь снова сделал несколько шагов.

— Я боюсь ездить на лошади, — сказала Катя, и это прозвучало как правда.

Енда свистнул и схватился за вожжи.

— Езжай автобусом! — крикнул он сестре и слегка дернул за вожжи, что было уже лишним — конь шел спокойно и уверенно.

Пан Шкароглид вскочил в бричку, продолжая давать Кате советы, откуда и когда придет автобус.

Катя осталась одна.

Единственное живое создание, которое она увидела, был взъерошенный воробей.

«Станция должна была бы называться не Старый, а Покинутый Дол», — подумала Катя и бросила воробью крошки. Но он даже не обратил на них внимания. И поскакал вдоль улицы, купаясь в пыли, пока его не спугнул гудок машины.

Из-за поворота вылез автобус — одно из тех огромных блестящих чудовищ, внутри которого были удобные кресла, а из окон открывался чудесный вид.

Но в этот день Кате явно не везло. Ее автобус назло всем транспортным и физическим законам был переполнен. Люди, чемоданы, детская коляска, рюкзаки и снова люди. С трудом она втиснулась на ступеньки около двери. Нашла удобное место для одной ноги, а вторая оперлась на что-то мягкое, шевелящееся и визжащее.

Конечно, это был мешок… с поросятами.

Оглавление