Шекспировские страсти

Никакого другого плана я не придумала. Мари права, просто объявиться в чьем-либо доме и рассчитывать на доверие невозможно, здесь не доверяют первой встречной, даже очень симпатичной и услужливой. Пришлось делать вид, что снисхожу до плана, придуманного Мари, но только потому что он уже запущен.

Было еще одно «но» – герцог де Меркер не любил придворные приемы из-за этикета, но у герцогини Гемене вполне мог появиться.

У герцогини он не появился, а вот с Сен-Маром встретиться удалось.

Я уже выяснила, что он вовсе не глуп, просто до безобразия избалован тем же королем, потому больше, как Барби, ресницами вихрь не поднимала, напротив, вела себя очень серьезно. Вообще-то, контраст тоже метод, сегодня ты ветреная кокетка, а завтра ученый сухарь, сегодня глупышка, завтра умница… Нет, конечно, не до такой степени, но все же.

Так получилось, что мне удалось прочесть ему шекспировский сонет:

У сердца с глазом – тайный договор:

Они друг другу облегчают муки,

Когда тебя напрасно ищет взор

И сердце задыхается в разлуке.


Твоим изображеньем зоркий глаз

Дает и сердцу любоваться вволю.

А сердце глазу в свой урочный час

Мечты любовной уступает долю.


Так в помыслах моих иль во плоти

Ты предо мной в мгновение любое.

Не дальше мысли можешь ты уйти.

Я неразлучен с ней, она – с тобою.


Мой взор тебя рисует и во сне

И будит сердце, спящее во мне [1].



– Что это? – поразился фаворит. – Никогда не слышал ничего подобного.

– Это английский поэт Шекспир, мсье. Сонет.

– Он сочиняет по-английски?

Дурацкое выражение, сказал бы: пишет на английском. Но я озаботилась другим: как объяснить, кто перевел? А вот скажу, что я, и пусть попробуют опровергнуть.

– Да, конечно. Он жил в Лондоне.

– А кто перевел на французский сии стихи?

Я не стала скромничать, и пусть простят меня переводчики, упоминать их святые имена тоже не стала, все приписала себе. Но уличить меня в плагиате в XVII веке оказалось некому, Мари Шекспира на память не читала.

– Я, мсье.

– О… Прочтите еще!

– Пожалуй…

Восхищение Главного прочитанными мной стихами было замечено, и меня попросили повторить. Горжусь, что я способствовала популярности Шекспира во Франции еще в те давние времена.

С трудом удержалась, чтобы не воскликнуть:

– Вы что, «Гамлета» или «Ромео и Джульетту» не читали?! И о «Короле Лире» или «Отелло» не слышали?! Ну, вы и отсталый народ…

«Отсталый народ» требовал еще, но я сдержалась не только в укорах, но и в самовосхвалении. Некрасиво заниматься плагиатом даже в XVII веке.

Главный был очарован, а Мари, узнав, что я сразила его Шекспиром, долго смеялась:

– Вот уж не думала, что сонеты могут стать боевым оружием.

Зря мы полагались на классика английской литературы, наверное, это самый долгий путь приманивания фаворитов короля. Пока Сен-Мар всего лишь блестел на меня глазами и аплодировал вместе со всеми.

Я задала герцогине риторический вопрос:

– Ну, и как его Шекспиром компрометировать?

Та хмыкнула:

– Мария де Гонзага уже сердита на своего жениха. Он дважды пропускал вечера в особняке у нее самой. И пропустит завтра, я уверена.

– Это почему?

– Завтра мы идем к маркизе де Рамбуйе. Ты сегодня еще вспомни сонеты, завтра наверняка придется читать.

– Мадам, этого делать нельзя, я не могу заявлять, что это я переводила.

Мы попробовали поискать в библиотеке, но ничего уже переведенного не нашли, только на английском.

– А ты на английском помнишь?

Она упорно говорила мне «ты» и «Анна», я ей «вы» и «мадам». Почему? Каждая подчеркивала свое. Верно говорят, что две женщины это два скорпиона, они могут долго кружить, пока одна не зазевается и не будет укушена. Я бдительно следила…

Маркиза де Рамбуйе не уставала изумляться, с тех пор, как в Париже появилась странная родственница герцогини д’Эгийон, её салон вдруг стали посещать те, кто раньше обходил стороной. Один Главный собственной персоной чего стоил!

Но на сей раз с трудом удалось избежать скандала, потому что следом за Сен-Маром приехала… его невеста Мария де Гонзага герцогиня де Невер! Герцогиня де Невер, видно, решила проверить правдивость слухов о том, что её драгоценный Сен-Мар, на которого сделана слишком серьезная ставка, таращится на какую-то худышку-бесприданницу.

Кто я против красавицы Марии де Гонзага? Никто, это правда. Она и впрямь хороша, хотя, на мой взгляд, как все, полновата. И двойной подбородок!.. Ну до чего же у всех челюсти пухлые!

Как у всех, улыбка с сомкнутыми губами, как у всех, пухленькие плечи, затянутая талия, кудряшки у лица.

Вот что интересно: дома я тратила столько сил, чтобы выпрямить свои курчавые волосы, а здесь наоборот, сплю в папильотках. Увидев такое изобретение, Бьянка ахнула:

– Это зачем?!

– Завтра кудри будут безо всяких щипцов.

И волосы не сожгут, и волдырей не будет.

– Ну да?

Но утром мои волосы и впрямь вились круче некуда, Бьянка визжала от восторга и именовала меня волшебницей.

Мари морщилась:

– Только не вздумай ввести папильотки, их в эти времена еще не было.

Пришлось взять с Бьянки клятву, что она не выдаст мой секрет.

– Да ни за что! Да что б я сдохла! А мне тоже так можно?

– Можно, но помни: никому ни слова.

– Ага…

Бьянка болтушка страшная, но я уже не раз убеждалась, что она может не закрывать рот целый день, однако, ничего тайного не скажет. Даже провоцировала, чтобы сказала, но служанка хитро блестела глазами и продолжала болтовню ни о чем.

Так вот, у Марии де Гонзага волосы накручены вовсе не на папильотки, нет, у нее явно был парик. Из хороших, очень похожих на её собственные волос, но парик. А что под париком? Да, ей уже тридцать, а для XVII века это много, в таком возрасте большинство имеет почти взрослых детей. Маркиза де Рамбуйе замуж вышла в двенадцать, Жюлли свою родила лет в пятнадцать, к тридцати годам дочь уже вовсю любовников имела.

Я слишком откровенно разглядывала Марию де Гонзага, но меня и впрямь интересовала эта необычная женщина. Встретившись со мной взглядом, она поджала губы.

Перехватив взгляд, который Сен-Мар бросил на меня, она чуть прищурила глаза. Это мужчина может долго-долго догадываться, в чем же дело, женщина, особенно умная женщина, особенно такая, как Мария де Гонзага, схватит все мгновенно. Ей не нужны объяснения, размышления, сомнения. Один взгляд и все ясно.

Она молодец, даже повод нашла, чтобы оказаться со мной наедине и чуть в стороне. Губы привычно чуть раздвинуты в улыбке (я так и не научилась улыбаться и разговаривать с сомкнутыми губами), внешне кажется, что беседуют две лучшие подруги, но присутствующим ясно – сцепились два скорпиона в банке.

Но я не скорпион и хочу жить.

Потому, когда Мария сквозь полуулыбку прошипела:

– Держитесь подальше от герцога де Сен-Мара!

Я в ответ зашипела:

– Кому нужен ваш надутый индюк?! Это он ко мне липнет, а не я к нему.

Взгляд, которым меня одарила красавица, не обещал ничего хорошего. Обмануть её не удалось, Мария де Гонзага не из тех, кто верит честным-честным голубым глазам, особенно если эти глаза только что смотрели на её жениха.

Правильно делает, я бы тоже не поверила, тем более, она в чертова Сен-Мара вложила столько сил…

Мы больше не разговаривали с Марией де Гонзага, все и без того ясно. Она приняла меры и против своего неверного возлюбленного, и против нас с Мари. Знать бы мне наперед, поговорила бы с ней иначе. Но я была слишком самонадеянна и слишком самоуверенна.

Мария, видно, закатила скандал своему Главному, несколько дней он нигде не появлялся. Лакеи говорили, что вынужден замазывать след от пощечин.

После внушения Сен-Мар шарахался от нас с герцогиней д’Эгийон так, словно на наших лицах видны свежие пятна оспы.

Вот так! Сен-Мара в постель не заманили, скомпрометировать его не удалось, зато нажили себе настоящего врага, причем сильного, опытного, с которой герцогине д’Эгийон не справиться.

Если честно, лично я чувствовала облегчение. Мне вовсе не хотелось соблазнять Главного ни в пику Марии де Гонзага, ни просто так. Не нужен он мне. У меня и без него нашлось кому Шекспира читать.

Герцог, как всегда пунктуален. Ровно в полдень он прибыл набивать мне очередные синяки, вернее, чтобы я их набивала, падая.

На мое счастье герцогини не было, её вызвал к себе кардинал (надеюсь, не обо мне беседовать?). Венсана тоже не было, бедолага промочил ноги и валялся с жаром, готовясь отбыть к Господу, если будет призван. Это была простая простуда, которая легко лечится аспирином и горячим душем, но аспирина еще не изобрели, а советовать горячую ванну больному – значило объявить себя сумасшедшей.

Я не рискнула, и несчастному Венсану ставили клизмы и делали кровопускания. Оставалось надеяться, что его крепкий организм выдержит этакое издевательство.

Если не считать подглядывающую Бьянку, то мы с герцогом оказались вдвоем. Я запаниковала, понимая, что если ему еще раз придется поднимать меня с пола, то, оказавшись к нему вплотную, я могу натворить глупостей.

Удар! Еще удар!

– Сударыня, до меня дошли слухи, что вы читаете Шекспира?

Ответный удар и нападение!

– Да, что в этом странного?

– Мне прочтете?

– Что именно?

Он снова нападает, я отбиваю и наношу свой удар. Почти уколола, но… моя шпага, выбитая его неожиданным движением, летит прочь!

Мы одновременно наклоняемся, чтобы её поднять, и оказываемся лицом к лицу. То, чего я так боялась. Я не могу находиться рядом с этим человеком слишком близко, сердце бьется так, что его удары слышны на весь Париж. Лицо заливается краской, выручает только защитная маска, дыхание сбивается.

Сквозь его маску я не вижу лица, только блестящие голубые глаза, в них нет вызова и это пугает сильней, чем если он был.

– Что придет в голову…

Я бормочу что-то о том, что у меня переведена лишь пара сонетов.

– Прочтите по-английски, если помните.

Кстати, вы знаете английский?

Английский да, а вот староанглийский – не уверена, потому пожимаю плечами:

– Немного. Но сонеты мсье Шекспира мне нравятся.

– Вы помните, что за вами долг? Искупайте – прочтите что-нибудь.

Я набираюсь духа и читаю по-английски (если не поймет, свалю все на свое отвратительное произношение):

Кто под звездой счастливою рожден —

Гордится славой, титулом и властью.

А я судьбой скромнее награжден,

И для меня любовь – источник счастья.


Под солнцем пышно листья распростер

Наперсник принца, ставленник вельможи.

Но гаснет солнца благосклонный взор,

И золотой подсолнух гаснет тоже.


Военачальник, баловень побед,

В бою последнем терпит пораженье,

И всех его заслуг потерян след.

Его удел – опала и забвенье.

Но нет угрозы титулам моим

Пожизненным: любил, люблю, любим [2].



Герцог оставил шпагу, снял маску и сел в кресло в стороне, молча наблюдая за мной.

– Еще.

Еще желаете? Я тоже сняла маску и уселась на стул верхом. И плевать, что он обо мне подумает.

Когда в раздоре с миром и судьбой,

Припомнив годы, полные невзгод,

Тревожу я бесплодною мольбой

Глухой и равнодушный небосвод


И, жалуясь на горестный удел,

Готов меняться жребием своим

С тем, кто в искусстве больше преуспел,

Богат надеждой и людьми любим, —


Тогда, внезапно вспомнив о тебе,

Я малодушье жалкое кляну,

И жаворонком, вопреки судьбе,

Моя душа несется в вышину.


С твоей любовью, с памятью о ней

Всех королей на свете я сильней.



Он чуть помолчал, а потом вдруг: —

А вот это знаете?

Зову я смерть. Мне видеть невтерпеж

Достоинство, что просит подаянья,

Над простотой глумящуюся ложь,

Ничтожество в роскошном одеянье,


И совершенству ложный приговор,

И девственность, поруганную грубо,

И неуместной почести позор,

И мощь в плену у немощи беззубой,


И прямоту, что глупостью слывет,

И глупость в маске мудреца, пророка,

И вдохновения зажатый рот,

И праведность на службе у порока.


Всё мерзостно, что вижу я вокруг,

Но как тебя покинуть, милый друг! [3]



– 66 сонет?

Кто у нас все срывает? Кто появляется исключительно не вовремя? Кого мне уже давно хочется удавить собственными руками?

Конечно, герцогиня д’Эгийон!

Снаружи стук кареты, моя домомучительница вернулась от кардинала.

Герцог поднялся, я тоже. Не было настроения ни биться, ни беседовать с Мари.

И вдруг:

– Вы не хотите побывать на маскараде в Ратуше? Там не будет короля или придворных, зато веселятся буржуа. От души веселятся.

– Хочу…

– Только без… – выразительный кивок в сторону входной двери, где уже слышно герцогиню.

Я готова кричать на весь дворец: «Да!!!», но только киваю.

– Я сообщу вам запиской, где и когда. По-моему, как раз в этот день будет прием во дворце, ваша наставница отправится туда. У вас будет возможность удрать. Вполне по-шекспировски.

Даже если Мари будет дома и мне придется напоить её какой-нибудь гадостью, чтобы спала или сидела на горшке всю ночь, если придется спускаться из окна по связанным простыням и потом влезать по карнизу, ради возможности пробыть вечер где-то с герцогом де Меркером втайне от Мари я готова рисковать. Я даже придумала наряд – цыганки.

Бьянке очень понравилась эта идея, и она взялась раздобыть нужную одежду и всякие мониста.

Через два дня, в которые я не могла сосредоточиться ни на чем, вызвав у Мари почти панику (она решила, что я тоже заболела), Гийом осторожно передал мне записку:

«В среду в восемь вечера вас будет ждать карета на углу Вожирар и Феру. Достаточно надеть костюм. Маска найдется».

Мне хотелось смеяться и плакать одновременно. Смеяться потому, что предстояло увлекательное приключение в компании человека, который мне безумно нравился, да что там, я уже по уши влюбилась в голубоглазого насмешника. А плакать, потому что никакого королевского приема в тот день не намечалось. Это делало увлекательное приключение в компании герцога де Меркера чистейшей воды фантазией. От Мари мне удрать не удастся.

И Меркеру сообщить не смогу…

Теперь мое оживление сменилось упадническим настроением. Я и впрямь улеглась в постель, объявив, что больна. Может, слух дойдет до герцога и он поймет, почему я не смогла прийти?

Во вторник Мари зашла ко мне утром и с беспокойством осведомилась, как долго я еще буду болеть.

– Не знаю…

– Завтра большой прием у кардинала в Пале-Рояль. Вы могли бы там появиться.

Я чуть не заорала, что и без того найду, где быть завтра вечером, но сумела спрятать заблестевшие глаза и промямлить, что едва ли стоит рисковать и заразить саму мадам гриппом.

– Сейчас не болеют гриппом.

– А что это по-вашему? – хлюпнула я носом, делая вид, что он страшно заложен. – Ладно, лежите, толку от вас!..

Она уехала в шесть. Мне стоило большого труда не выскочить из постели в две минуты седьмого. Следовало убедиться, что мадам отсутствует наверняка.

О том, что хозяйка в Пале-Рояль, а там большой праздник, мне сообщил Гийом, которого прислали за шалью.

Пора и мне собираться. Бьянка помогала мне одеваться почти молча.

– Бьянка, ты что?

– Тихо, чтобы никто не услышал. Я вас проведу черным ходом.

Моя служанка оказалась толковей меня самой, я ведь даже не подумала, как выйду.

– Я на карнавал в Ратушу, герцог пригласил.

Я знала, что Бьянка обожает Меркера.

Так и есть, взвизгнула на весь дворец.

– А ты не хочешь со мной?

– Нет, я останусь. Вдруг герцогиня вернется, сделаю вид, что вы совсем разболелись и спите. Ничего никому не говорите, здесь кроме Гийома никому доверять нельзя, все выболтают.

– Поняла.

Бьянка действительно вывела меня черным ходом и проследила, пока я не села в карету. В карете Меркер:

– Мадемуазель? Вот ваша маска. Как вам удалось выбраться?

– У кардинала праздник в Пале-Кардиналь. Но мне все равно долго нельзя, слуги могут заметить.

Он тихонько рассмеялся:

– Мы недолго…

Меркер был в костюме пирата и тоже в маске.

– От меня не отставать, ухватитесь так, чтобы вас не смогли оторвать даже трое сильных мужчин.

– Почему трое?

– Ну, четверо, если вам угодно. Просто там будет толчея, если вы потеряетесь, то придется добираться домой самостоятельно, а это опасно.

В Ратушу мы попали через черный вход, видно, герцог знал все возможные ходы и выходы. Карета осталась довольно далеко, ближе не подъехать.

– Король бывал на праздниках в Ратуше всего дважды, танцевали, как на балах. Скучно было всем, и королю, и горожанам. После этого все сами по себе – Его Величество во дворце паванну вышагивает, а здесь народ пляшет, как придется.

И как место позволит.

Место действительно не позволяло разгуляться.

Но я была этому рада, потому что теснота способствовала тому, что мы то и дело оказывались прижатыми друг к дружке. Восхитительное ощущение, когда тебя прижимают к мужчине, от которого ты без ума.

Мы смеялись, танцевали, обменивались шутками… рука Меркера крепко держала меня за талию, словно бы для того, чтобы я не потерялась в толпе, но мне показалось, что его пальцы прижимали меня несколько крепче, чем нужно для простой заботы. Не-ет… это были объятья!

Я в объятьях умопомрачительного мужчины… Это ощущение не портило даже понимание, что все делать пришлось тайно. Из-за гвалта приходилось практически кричать друг другу в уши. Выглядело это так: сильная рука обхватывала мою талию, прижимала к себе, виска касалась щека, а небольшие усы щекотали ухо… Я отвечала тем же.

Даже не помню, о чем говорили, наверное, обсуждали костюмы и то, как скучно во дворце и весело здесь. Желая запомнить костюмы присутствующих (надо же будет дома потом зарисовать), я крутила головой. Герцогу показалось, что я кого-то ищу.

– Вы с кем-то должны встретиться?

– Нет.

– Кого вы ищете?

– Никого. Я здесь никого не знаю, кроме вас.

Хотелось пить, но я молчала, понимая, что принести что-то просто невозможно. Герцог уловил сам.

– Постойте здесь в стороне, я сейчас что-нибудь раздобуду. Только не делайте ни шагу в сторону, слышите, иначе я потом вас не найду.

Он исчез в толпе.

А через пару минут… О, только не это! Конечно, цыган к цыганке в пару вариант неплохой, если бы этим цыганом не был… Сен-Мар!

Он «клюнул» явно на мой костюм и обомлел, узнав меня даже под маской. Мне бы уйти, но как и куда?! Карета далеко, из Ратуши самой не выбраться, до дома тоже далеко.

Я попыталась сделать вид, что не вижу Сен-Мара, не узнаю его, но не помогло ничто. Какого черта он здесь делает?! Все на празднике у кардинала, а он шляется по чужим.

– Мадемуазель?! Я просто почувствовал, что мне нужно в Ратушу. Вы великолепны в любых костюмах!

А к нам уже пробивался Меркер. Но, завидев Сен-Мара, остановился, замер у стены, приглядываясь.

Черт! Как же избавиться от этого индюка в цыганском наряде?

Мне показалось, что выход нашелся. Я схватила его за руку:

– Смотрите, мне кажется, не только вы и я здесь. Там… Мария де Гонзага!

Сен-Мар рассмеялся:

– Нет, вам показалось. Герцогиня де Невер на приеме у кардинала. Я с ним в ссоре, потому не вхож, а она делает вид, что дружит с Его Преосвященством.

Мне было наплевать на Марию и кардинала, потому что Сен-Мар, рассказывая мне о своей удаче, приобнял (как я ни уклонялась, избавиться от его руки не получалось – тесно) и наклонился к моему уху, пират-Меркер некоторое время наблюдал эту идиллию, а потом я увидела его спину. Я ни за что не смогу объяснить герцогу, что встреча с Сен-Маром нелепая случайность.

Вот так!

В моем списке тех, кого следовало придушить, добавился номер три… Может, не стоит с Сен-Маром доводить до плахи, прикончить прямо тут? Я помнила, что ему будут долго и тяжело рубить голову, палач не с первого раза сумел отделить её от туловища. А я бы быстро и почти безболезненно придушила. Подергал ножками десяток секунд и все…

Герцога не было видно нигде. Настроение испортилось, я сделала вид, что страшно устала и мне душно, и запросилась наружу, надеясь хоть там увидеть карету и отвязаться от ненужного поклонника.

Из Ратуши-то мы вышли, но с другой стороны, кареты не видно, сколько ни искала. Сен-Мар живо поймал какой-то наемный экипаж (по праздникам многие хозяева, уезжая из Парижа, позволяют кучерам подрабатывать, а иногда и сами отправляют на заработки).

– Это не карета, а тюрьма на колесах! – ворчал мой попутчик.

Я молчала, мне было все равно. Так замечательно начавшийся вечер по вине этого индюка был безнадежно испорчен.

– Вы тоже обиделись на то, что вас не пригласили? Потому приехали на карнавал? Я обиделся. Король меня видеть не желает, все у кардинала… Но это замечательно, что я отправился в Ратушу. А кто вас привез? – наконец сообразил Главный.

Не могла же я ему рассказать о герцоге? Пожала плечами:

– Сама. Остановите карету у Люксембургского сада. И не стоит меня провожать…

– Как хотите, – обиделся Сен-Мар. Но мне было все равно. Хотелось действительно забраться в постель и прорыдать остаток ночи.

Но это оказались не все испытания.

Париж гулял и ходить по нему ночью даже цыганкам не рекомендовалось…

Под ногами жуткая слякоть, потому что снег хоть и пытался выпасть, но не удержался, был растоптан и расквашен. С неба тоже морось… Холодный ветер, а я в костюме без шали, она где-то потерялась в Ратуше, ноги промокли, настроение хуже некуда…

Кавалер уехал, надув губы. Высадил меня по моему, правда, требованию возле сада и даже ждать не стал – уехал. А ко мне тут же пристали три подвыпивших дурака:

– О, смотри, цыганка! Погадай!

Я не стала связываться, поспешила к входу во дворец. Но они не отставали, и чем быстрей шла я, тем больше распалялись выпивохи. Господи, добраться бы до входа, пусть парадного, я уже не рискнула бы идти к черному. Я бы забарабанила в двери и заорала так, что кто-нибудь из слуг услышал.

Но мои преследователи начали терять терпение:

– Она нами брезгует! Маркиза какая!

– Герцогиня!

– Королева!

Я уже бежала. Было не до оглядывания по сторонам, добраться бы до двери.

И вдруг… Карета стояла там же, где я в нее садилась. От нее отделился пират и загородил дорогу моим преследователям:

– Ну-ка, успокойтесь!

Те замерли, а я заметила, что рука Меркера легла на эфес шпаги (видно, захватил из кареты).

– Мадемуазель, идите в дом.

Тон ледяной, не терпящий возражений, но я все равно застыла, хотелось хоть что-то сказать, объяснить, только что?

– Идите в дом!

И уже начавшим приходить в себя пьяным:

– Хотите выпить? Могу угостить в «Зеленом лисе». Пошли?

Те оживились:

– А пошли, если хороший человек предлагает.

– Ну её! Пойдем!

Я скользнула к черному входу. Он был открыт.

Бьянка моему потрепанному виду и убитому настроению ужаснулась:

– Что случилось, госпожа?!

Краткому объяснению ужаснулась еще сильней:

– Ну и мерзавец этот Главный! Оставить женщину одну на улице!

Я не стала объяснять, что худшее из того, что сделал Сен-Мар – само его появление в ратуше, все остальное мелочи.

Прогулка раздетой по снежной каше и на ледяном ветру не прошла даром, я заболела.

Но через день в пятницу к полудню все равно была на ногах с раскалывающейся головой и шпагой в руках. Вдруг герцог придет давать очередной урок?

Он пришел. Поздоровался, словно чужой, приветствовал герцогиню, присмотрелся ко мне внимательней:

– Мне кажется, вы нездоровы, мадемуазель.

Я улучила минутку и зашептала:

– Встреча с Сен-Маром была случайной, клянусь вам!

Чувствовала себя, словно школьница, объясняющая, почему опоздала.

– Я не хотела, чтобы он видел вас…

– Мадемуазель, вы простужены, не стоит так нагружать организм. Мы не будем сегодня заниматься. В следующий раз…

– Спасибо…

– …когда-нибудь. Герцогиня, извините. Мадемуазель Анна действительно простужена, ей необходим отдых.

Жестоко? Но он прав. Организовал мне такой праздник, а я на нем принялась любезничать с Главным, которого Меркер терпеть не может, называя вороной в павлиньих перьях.

Я бы тоже на его месте разозлилась. Обидно, что не позволил мне объясниться.

Бьянка страдала не меньше меня, она вынудила рассказать о встрече сначала с Сен-Маром, а потом с выпивохами подробно, ахала на тему того, какие разные бывают мужчины – одни, мол, герои, а другие тряпки. Имена не называла, но сомнений в её предпочтениях не оставалось.

Пролежав в постели три дня (правда, без всякого кровопускания и клизм), многое передумав, я решила, что это даже к лучшему. Нас ведь с Меркером ничего впереди не ждало. Ну как я ему скажу, кто я такая? Лучше сразу разбежаться, но у меня бы духу не хватило, а тут получилось все кстати (бывают и неприятности кстати).

Герцог де Меркер больше не приходил учить меня владению шпагой, а я, хоть и не могла забыть ни голубые глаза, ни сильные руки, обнимавшие меня, ни этот голос, так похожий на голос моего погибшего друга, крепилась и даже не интересовалась, где он.

Все, что ни делается – к лучшему. Значит, так и должно быть.

Мокрый снег сменился дождем, я заболела снова и все же выдержала кровопускание. Лежала слабая, бледная и мечтала вернуться домой…

Но для этого нужно было все же сорвать заговор Сен-Мара.

Зря я не удавила этого червяка в карете, которую он назвал тюрьмой на колесах. Сейчас не было бы вопросов.

Но Сен-Мар был жив и здоров. Король болен, но все равно решил ехать в Руссильон в армию. Кардинал тоже едва живой, собрался за ними. Все, как должно быть. Ходу истории плевать на то, что я больше не увижу герцога де Меркера, а если и увижу, то он лишь холодно кивнет из вежливости, ну, может, помашет шляпой, как полагается галантному кавалеру. Но голубые глаза останутся ледяными, как и тон, и его крепкая рука больше не поднимет меня с пола и не обхватит за талию в танце на маскараде в Ратуше.

Все верно, каждому овощу свое время. Ему – галантный XVII век, мне сумасшедший, зато свой, XXI.

Я словно очнулась от тяжелой болезни, проснулась. Мне нужно доделывать дело и переходить обратно. Мне не место в Париже мушкетеров, пусть он останется только в памяти, как и герцог Людовик де Меркер, голубоглазый красавец с волнующим голосом.

 

[1]С. Маршак.

[2]С. Маршак.

[3]С. Маршак.

Оглавление