Глава пятнадцатая

1

Лот № 100

Сапфировый жесткий браслет белого золота. Проба золота — 18 каратов. Широкий браслет длинною 7 1/8 дюйма с креплеными крапанами сапфировыми кабошонами. Общий вес камней — 250 каратов. «Бэйли, Бэнкс энд Биддл». Цена — $ 5.000—7.000.

Сначала Мария думала, что одна заметила красивую женскую сумочку кремового цвета, принадлежащую роженице: кожаная, блестящая на свету и мягкая на ощупь; красивые складки вокруг застежки, представляющей собой две маленькие плоские позолоченные кнопки, скрепляющиеся вместе в дружеском рукопожатии. Мария начала посматривать на сумку с момента, как у роженицы началось кровотечение и стало понятно, что она не жилец на этом свете. Но потом Мария заметила, что санитарка Лидия тоже положила глаз на красивую вещицу, которая, казалось, только и ждала момента, когда ее стащат…

Эти мысли крутились в голове Марии, когда она опрометью выскочила из родильного отделения на широкий, пахнущий пылью бульвар. Она знала, что Лидии нужны только деньги. Сама же Мария мечтала о сумочке. Такой красивой, кожаной! Неизвестно, сможет ли она когда-нибудь позволить себе столь дорогую вещь. Если бы только она была пошустрее и ухитрилась спрятать сумочку от глаз санитарки…

Она первой заметила Лидию. Та явно занервничала, встретившись глазами со взглядом медсестры. Тогда Мария подошла к ней, и они нашли обоюдовыгодное решение.

В тишине туалета, предназначенного только для персонала, они осмотрели содержимое сумочки: какие-то бумаги и дешевые безделушки, которые покойница носила с собой. Большинство из этих вещей не стоило и ломаного гроша. Фотографии… грязный носовой платок… розовая губная помада, стертая почти до основания… На дне сумочки лежали красивая расческа, золотая пудреница с зеркальцем и флакон дорогих духов. Новый кожаный кошелек того же кремового цвета, что и сумочка. Должно быть, это подарки от мужчины с деньгами и влиянием. Или эта женщина могла позволить себе такую роскошь? Лидия узнала в покойнице известную балерину, но Мария ни разу о ней не слышала. В кошельке — большая сумма денег. Лидия продолжала рыться в кармашках на случай, если и там что-нибудь есть, а Мария пока прощупала подкладку.

Так она обнаружила кулон.

Крупный гладкий камень на цепочке выскользнул из небольшого бокового карманчика. Мария застыла. Она не могла разглядеть, что это за камень, но не хотела рисковать. Вдруг Лидия его заметит? Металл вокруг камня блестел, как настоящее золото. Возможно, эта вещь дорогая. Продав ее, можно получить больше, чем от продажи всего остального. И Мария решила, что не будет делиться с Лидией.

Она уже хотела положить драгоценный камень обратно в кармашек, когда Лидия выхватила у нее сумочку.

— Дай-ка посмотреть!

Мария едва успела незаметно вытащить кулон и сунуть его в свою сумку, сшитое из темного винила убожество.

Лидия осмотрела все внутренние отделения кожаной сумки и начала укладывать в нее украденные вещи. Она предложила продать их, а вырученные деньги поделить поровну. У Марии были большие сомнения в порядочности сообщницы, поэтому она выдвинула контрпредложение: ей достается полюбившаяся сердцу сумочка, а Лидии — кошелек с деньгами, расческа, пудреница, флакон духов, в общем, все ценное.

— Я переложу свои вещи в эту сумочку, — указывая пальцем на кремовую красоту, сказала Мария, — а ты положишь в мою то, что тебе не нужно.

Теперь надо было переложить содержимое виниловой сумки в кожаную сумочку покойницы так, чтобы Лидия не увидела кулон. Поэтому Мария просто перевернула свою сумку над ворованной сумочкой и хорошенько встряхнула. А потом Лидия сложила в старую сумку Марии вещи, которые, по ее мнению, не представляли никакой ценности. Сделка состоялась.

Мария, энергично шагая по тротуару, снова и снова вспоминала события этого дня. Теплый весенний воздух бодрил. На голове ее был разноцветный шерстяной платок, на каждом плече висело по сумочке. К груди Мария прижимала бесценный сверток. В переулке она остановилась и пересмотрела содержимое обеих сумок. Кулона нигде не было. Ладно, ничего страшного. У нее сейчас другая, куда более важная задача. Она крепче прижала драгоценный сверток к груди. Возле станции метро «Красные ворота» Мария свернула на Котельническую набережную и пошла быстрее. Туфли ее скрипели, и звук этот напоминал писк голодных птенцов, брошенных в гнезде умирать с голоду. Мария вздохнула. Она так и не смогла привыкнуть к виду смерти.

Она подошла к высокому красивому дому, где жили Катя и ее муж Федор. Подруга, которая познакомила Марию с этой семейной парой, рассказывала, что Катя — химик, а ее муж — геолог. Ради них медсестра даже заплатила Борису из регистратуры, чтобы он позаботился о документах.

Катя, впуская медсестру в квартиру, улыбалась, но выглядела обеспокоенной. Она неплохо сохранилась для своих сорока лет. Волосы она заплетала в толстую косу, которую, выходя на улицу, убирала под объемистый берет. Поцеловав Марию, Катя посмотрела на сверток и расплакалась. Мария не знала, были это слезы радости или умиления. Младенец спал.

— Ты уверена, что у него нет родственников? — спросила Катя.

— У нее была только подруга. После смерти роженицы она сбежала.

— Думаю, это из-за шока.

— Такая воображала… — покачала головой Мария. — Одна медсестра ее узнала. Тоже балерина, но знаменитая. Я о ней не слыхала. Я сказала, что она может забрать вещи умершей подруги… — в голосе медсестры послышались фальшивые нотки, — …но она не захотела ни к чему прикасаться.

Халат и чулки роженицы Мария оставила в мусорном ведре. Что касается младенца, то тут ее совесть была чиста. Все знают, что такое интернат для сирот и как трудно там живется, особенно незаконнорожденным. Женщина не сомневалась, что дарит малышу лучшую судьбу, чем та, что была ему уготована. У него будут любящие родители и никаких черных пятен в биографии.

Морщины на Катином лице разгладились. Она наконец поверила в свою удачу.

— Можно мне его подержать? — спросила она.

— Конечно. Он твой.

Мария передала ей младенца, грудь которого при каждом вдохе слегка приподнималась.

— Ой!

Катя расплакалась.

Мария положила виниловую сумочку на столик.

— Это принадлежало роженице. Больше при ней ничего не было.

Катя ни о чем не спрашивала. Ее молитвы были услышаны. Посмотрев на младенца, она поцеловала его в лобик. Не желая разрушать идиллию, Мария терпеливо ждала свой «гонорар». Сзади послышались шаги Федора. Катя повернулась и протянула малыша мужу.

В электронном почтовом ящике для входящей корреспонденции Дрю обнаружила сообщение, в котором говорилось, что Анны Яков не будет на работе до начала следующей недели, и расстроилась. Отыскав телефонный номер Анны Яков, она, к своему разочарованию, обнаружила, что он подсоединен к почтовому ящику. В понедельник Дрю получила факс: «Думаю, это то, что вы искали. Извините за задержку». К нему прилагалась фотокопия страницы из бухгалтерской книги-реестра. Написанный от руки текст помещен в разные колонки. Буквы выведены толстым пером, но во время копирования четкость уменьшилась. Впрочем, разобрать написанное не составит большого труда, но Дрю не умела читать по-русски. С минуту она пристально смотрела на текст, словно это могло помочь ей понять содержание факса.

— Добрый день, мой лейтенант! Есть хорошие известия.

Дрю оторвалась от факса и увидела в двери своего кабинета Ленору.

— Я уже получила три похвальных отзыва на сопроводительную брошюру, — продолжала та.

Дрю с такой силой сжала факс, что тонкая бумага помялась.

— Правда, авторы всех отзывов — дамы в возрасте, — засмеялась Ленора.

Дрю отложила факс в сторону с таким видом, словно это заурядный, ничего собой не представляющий документ. В обычных обстоятельствах она в ту же секунду начала бы докладывать начальнице последние полученные данные. Но странное дело: сейчас Дрю казалось, что факс, какую бы информацию он ни содержал, не имеет ни малейшего отношения к аукциону. И она вовсе не горела желанием посвящать Ленору в это дело.

— Знаешь, мне кажется, настало время прекратить называть меня так, — немного насмешливым тоном сказала Дрю.

У Леноры от удивления брови полезли на лоб.

— Называть тебя лейтенантом? — переспросила она.

Улыбнувшись, Дрю кивнула головой. Как хорошо не бояться высказывать свои мысли, свои чувства! Прежде она никогда не видела свою начальницу такой растерянной.

— Да, конечно. Я и не думала… Извини, Дрю. Если бы ты сказала мне раньше…

— Я говорю это сейчас, — непринужденно заявила Дрю.

Ленора уже справилась с собой.

— Отлично, — выдавив из себя профессиональную улыбку, сказала она и, сообщив Дрю, что ждет ее в половине одиннадцатого на совещании, ушла.

Чувствуя необыкновенное воодушевление, Дрю вновь пробежала глазами факс, а потом, взволнованная и полная тревожного предвкушения, подняла телефонную трубку и набрала номер Григория Солодина.

В графе «Следующий по степени родства» заполненного в больнице документа значилось «Виктор Ельсин».

Это не давало Нине ни секунды покоя. Подписав нужные бумаги, она выскочила из больницы.

«Не мое имя, а имя моего мужа… Незаполненная графа с именем отца… Мы, конечно, ссорились, но… Следующий по степени родства…»

Она направилась в свою прежнюю квартиру… мамину квартиру… Верину квартиру. Надо все посмотреть, найти подсказку, чтобы понять, что означает «Следующий по степени родства: Виктор Ельсин».

Без маминых вещей комната выглядела иначе. Все та же старая кровать, деревянный сундук, в котором раньше хранилась Нинина одежда. Сейчас там — одеяла, варежки, шарфы и едва уловимый запах зимы. А вот большой дорожный Верин чемодан. Нина осторожно открыла его и тут же захлопнула. Смотреть на вещи умершей подруги было больно.

Потом она решила заглянуть под раскладушку и увидела небольшую шкатулку, запертую на защелку в виде крючка. Вытащив шкатулку, Нина смахнула пыль и отперла ее. Там лежали бумаги, которые она просмотрела в надежде найти любовные письма или записки. Но попадались ей только документы, связанные с Вериной работой, и расчетные листы с размером ее заработной платы. На самом дне находилась связка корреспонденции, имеющей отношение к судьбе Вериных родителей. Положив бумаги обратно в шкатулку, Нина задвинула ее под раскладушку.

Она поднялась и отряхнула пыль с колен. На ночном столике — флакон духов и большая палехская шкатулка. Выдвижной ящичек стола Нина сначала приняла за декоративное украшение, но все же потянула за ручку. К ее удивлению, ящичек приоткрылся. Он был неглубоким, и в нем лежали маникюрные ножницы и плоская маленькая металлическая коробочка с крышкой. Открыв крышку, Нина обнаружила крошечные клочки пожелтевшей бумаги. Пытаясь прочесть напечатанные на бумаге слова, она поняла, что это когда-то было. Телеграмма! Ей стало тяжело на сердце. Нина закрыла крышку, положила коробочку на место и задвинула ящичек. Она чувствовала себя виноватой перед Верой.

Потом продолжила поиски. Открыв палехскую шкатулку, Нина увидела, что верхний лоток пуст. Не особо надеясь на успех, она подняла его и, к своему огромному удивлению, увидела украшения.

Она взяла их в руки. Серьги и браслет. Те самые серьги и браслет, что ей показывала Мадам. Не хватало только кулона. От осознания того, что за этим кроется, сердце Нины екнуло.

«Нет! Нет! Конечно же, нет! Как такое возможно? Это немыслимо!»

Нет, как раз вполне возможно. О чем только она думала, оставляя их вдвоем на даче?

Браслет выпал у Нины из рук.

Нет! А если она ошибается? Как они могли?! Как они посмели?!

Ее била нервная дрожь.

«Недостаточно было настроить Мадам против меня… Недостаточно было настроить Виктора против меня… Не удивительно, что она не разговаривала со мной, не смела посмотреть мне в глаза».

А Виктор? Где он сейчас? Не на даче в Переделкино, а в больнице с Верой? Нет, тогда ему не звонили бы домой. Они бы встретились в больнице… Нет. Они держали свою связь в секрете. Никто о ней не знает. Незаполненная графа с именем отца… Секрет. Их секрет. Оказывается, пока она работала, словно лошадь, и хранила верность мужу, он… Нина чувствовала, что сердце ее разрывается на части. Вот именно, разрывается, словно сделанное из бумаги.

В голове промелькнула мысль: «Жизнь окончена». Как ей жить дальше? Куда возвращаться?

Она задушит его! Она ударит его ножом, ударит тысячу раз! Теперь Нина понимала, как люди из-за ревности становятся способными на убийство. Ярость пылала в ней, лицо горело.

Два человека предали ее. Два человека, которых она любила больше всего…

«Вместе… За моей спиною… Вот, значит, что чувствует человек, которого предали! Они вырвали мое сердце…»

Нина ощущала уже не душевную, а физическую боль. Потом она услышала какой-то звук и не сразу поняла, что плачет.

Она плакала долго. Голос ее охрип, глаза саднило. Наконец, окончательно измотанная, Нина глубоко вздохнула и присела на стул.

Она никак не могла собраться с мыслями. Она должна бросить Виктора, уехать от него. Но ей некуда переезжать, кроме как в эту комнату, полную вещей, принадлежавших Вере. Здесь они втайне встречались… Виктор и Вера…

«Я хочу уехать отсюда, начать новую жизнь».

«Тебе не позволят. Никто не имеет права уезжать из страны».

«Я ненавижу их всех, ненавижу лютой ненавистью, ненавижу всей душой! Слава богу, завтра мы уезжаем на гастроли. Я не хочу их больше видеть. Я уеду и не вернусь».

«Они найдут тебя и переломают ноги».

«Я уеду навсегда».

«Невозможно. Как ты сможешь сбежать? И потом… Они все равно найдут тебя и переломают ноги. На что ты будешь жить, если не сможешь танцевать?»

Взглянув еще раз на браслет и серьги, Нина сунула их себе в сумочку.

Поспешно покидая мамину комнату, она испытывала странное чувство нереальности происходящего. Словно все это сон или кинофильм. Как в тумане Нина шла мимо скучающих постовых на перекрестках, то и дело свистящих в свои свистки, мимо торговцев мороженым, водкой и арбузами, мимо старухи с весами, зазывающей желающих узнать свой вес. Казалось странным, что мир может существовать как ни в чем не бывало, если вокруг происходят такие ужасы…

Словно в подтверждение этой мысли она встретила Сергея, который шел ей навстречу. Последний раз они виделись на похоронах Полины. Сергей неподвижно стоял в отдалении. Голова величаво склонена. Лицо хмурое, но при этом ни слезинки в глазах. От Сергея веяло суровостью. Впрочем, в нем уже не чувствовалось прежней самоуверенности.

— Добрый день, Нина Тимофеевна! — не улыбнувшись и краешком губ, поздоровался Сергей.

Как он целовал Верину руку…

— Я полагаю, вы не знаете, что она умерла.

— Кто?

Когда Нина все рассказала, Сергей побледнел. Ей даже показалось, что сейчас он упадет в обморок.

— Нет… Это невероятно! Я даже не знал, что она беременна.

Обхватив лицо руками, он прищурился и покачал головой, словно пытаясь понять, как такое вообще возможно.

— Мы давно не виделись. Сначала мне казалось, что мы сблизились, но потом Вера сказала, что нам лучше расстаться.

На его лице была глубокая печаль.

— Ну, — хмуро сказала Нина, — похоже, она сошлась с другим.

Сергей бросил на нее косой взгляд и кивнул.

— Мне следовало бы догадаться. Я видел их вместе летом, без вас. Вы…

— Моя мама тяжело болела, и я должна была поехать к ней, — словно оправдываясь, сказала Нина.

Как будто она в чем-то виновата! Как будто Вера когда-нибудь любила Сергея! Только сейчас, глядя его сузившиеся от боли глаза, Нина сообразила, что Вера, должно быть, умышленно рассказала ей о маминой болезни. Она хотела избавиться от нее и остаться с Виктором наедине.

— Я видел это собственными глазами, — играя желваками, сказал Сергей, — но я думал… я не хотел верить, что такое возможно. Ублюдок! Извините, Нина. А теперь она умерла…

— Умерла, — с ужасом в голосе повторила она.

— Ублюдок! Это его вина!

Холодный, злой взгляд… Медленное покачивание головой…

— Мне следовало догадаться раньше. Он был так любезен с Верой на даче. Все ясно как день… Но ваш муж не казался мне человеком, скрывающим что-то от посторонних, поэтому я и не придал увиденному значения.

«Виктор многое скрывает».

Низкая, злая мысль… Все ее естество источало злобу.

«Спрятанная за фанерной перегородкой Мадам…» Долю секунды Нина хотела озвучить эту мысль, но сдержалась. Она уже поняла, что наговорила лишнего, и ее ярость, передавшись Сергею, зародила в его душе подозрения.

Брови его приподнялись. Казалось, он читает ее мысли. Нина почувствовала себя неловко. Теперь откровенность с Сергеем представлялась ей ужасной ошибкой.

Когда они расстались, Нина свернула в переулок, и там ее стошнило. Потом она вытерла рукавом рот. Ее трясло.

Когда она сказала «Хорошо, что вы пришли», Григорий не смог сдержать улыбки.

Он хотел прикоснуться к ней, пожать ей руку, но Дрю явно нервничала, а может, просто волновалась из-за своего открытия, и держалась на приличном, не меньше фута, расстоянии от него. Взяв распечатанную страницу, она протянула ее Григорию.

— Ну как? Это то, что мы искали?

— Посмотрим… Дата, товар, цена, покупатель — все на месте.

— Отлично!

Григорий начал читать с самого начала:

— Дата. Седьмое июня тысяча восемьсот восемьдесят второго года. — Оторвавшись от чтения, он пояснил: — Это согласно дореволюционному, юлианскому календарю, принятому русской православной церковью. Надо прибавить двенадцать дней, чтобы перейти на наш стиль. — Волнуясь, он откашлялся и продолжил: — Браслет, пять кабошонов, в каждом — окаменевшее насекомое, плетение желтого золота, проба — пятьдесят шесть золотников.

— Оно! — прервала его Дрю. — Точно оно!

Сердце Григория учащенно забилось.

— Янтарные серьги, два кабошона, в каждом — окаменевшее насекомое, плетение желтого золота, проба — пятьдесят шесть золотников.

— Сходится! — зарумянившись от радости, воскликнула Дрю.

— Инкрустированная янтарем брошь, плетение желтого золота, проба — пятьдесят шесть золотников. — Григорий снова откашлялся. — Заколка для волос с небольшим кабошоном, плетение желтого золота, проба — пятьдесят шесть золотников.

Дрю подошла к нему совсем близко.

— А кулон там есть?

Григорий провел пальцем по списку.

— Ага, есть! Янтарный кулон, большой кабошон с пауком внутри, плетение желтого золота, проба — пятьдесят шесть золотников.

Он облегченно вздохнул и взглянул в конец списка.

— Покупатель, — удивленно повысил он голос, — Авраам Шломович Герштейн, проживающей по улице Маросейка, Москва…

Он отступил на шаг назад, словно желая, чтобы ему не мешали читать.

Дрю уставилась на Григория.

— Авраам Шломович?

— Герштейн — фамилия близкого друга Виктора Ельсина. Он был композитором. Я показывал вам его на снимке. Драгоценности, вероятно, купил его предок.

В голове Григория метались беспорядочные мысли. Близкий друг Виктора… Как это понять?

Порывшись в папках на столе, Дрю воскликнула:

— Нашла! Это он?

Она протянула Григорию фотографию, которую он давал для брошюры. При перепечатке Герштейна и его жену «вырезали», оставив только Нину Ревскую и Виктора Ельсина.

— Это ведь он? — показывая на Герштейна, переспросила Дрю.

— Да.

— Следовательно, янтарные украшения — его. Они перешли к нему от родителей или родственников.

Григорий кивнул — скорее машинально, чем соглашаясь со сказанным.

— Да, он мог продать их Виктору Ельсину или отдать на хранение накануне ареста, — немного подумав, сказал он. — Да… Герштейн отдал украшения Виктору, а тот передал их Нине Ревской, которая прихватила браслет и серьги с собой, когда бежала из России.

Дрю покачала головой.

— Но почему она взяла только два украшения? Возможно, Ельсин дал ей только серьги и браслет, а кулон отдал кому-то другому.

— Кому он мог его отдать?

— Человеку, кому принадлежали письма, которые вы мне показывали.

Григорий понял, что Дрю подозревает: он что-то недоговаривает. Ну что же, он ведь не сказал, кем на самом деле был его «родственник».

— Понимаете, — попытался объяснить он, — у меня есть веские основания считать, что сумочка со всем ее содержимым принадлежала когда-то Нине Ревской. Я почти уверен в этом.

Дрю нахмурилась.

— А если вы ошибаетесь? Если владелица дамской сумочки и писем — не она, а кто-то другой?

«Совсем как профессор Большие Уши… Невероятно!»

Григорий раздражался все больше и больше.

— Думаю, не следует делать поспешных выводов, — неожиданно спокойным голосом заявила Дрю. — Начнем с того, что мы знаем наверняка. Неоспоримым является то, что когда-то драгоценности принадлежали семье Герштейна. — Она взглянула на фотографию. — Что бы вы сделали на месте этого человека, обладая набором драгоценностей, доставшихся вам по наследству?

— Отдал бы их жене, — сказал Григорий, указывая на красивую женщину, сидящую рядом с композитором.

— Нина Ревская рассказывала мне, что это ее близкая подруга, с которой они вместе танцевали. Допустим…

— Нет, — перебил ее Григорий. — Жена Герштейна не была балериной, она работала на правительство. Была госслужащей, как сейчас говорят.

Это было то немногое, что Солодину удалось выяснить о Зое.

Брови Дрю удивленно поползли вверх.

— Ладно, — немного подумав, сказала она. — Тогда он подарил их… — Она склонилась над столом и, полистав записную книжку, прочла: — Вере Бородине.

— Вере Бородиной? — переспросил Григорий.

Дрю защелкала мышкой, и на экране возникла фотография. Она повернула монитор так, чтобы Григорию было лучше видно. Красивая женщина, стоящая у перекладины балетной репетиционной, была как две капли воды похожа на женщину с фотографии.

— Согласно архивной записи это Вера Бородина.

— Здесь какая-то ошибка, — чувствуя легкое головокружение, пробормотал Григорий. — Если это не его жена, то…

— На фотографии — Вера Бородина, — сказала Дрю голосом, не допускающим возражений. — Так вы думаете, что сумка принадлежала ей?

— Нет, — сердито отрезал Григорий. — Тогда бы это значило… — Он запутался. — Извините. Все это сбивает меня с толку.

— Допустим, Герштейн подарил кулон Вере Бородиной. Значит, сумка с вещами ее, а не Нины Ревской. Из этого следует, что и письма писались Вере.

Григорий помнил, что, передавая ему сумочку, Катя упомянула, что его мать была балериной.

— Но стихи… — Он зажмурился. — Мне надо подумать.

— Похоже, вам следует еще раз заняться письмами, проверить, не мог ли Герштейн быть их автором, — не выражая ни малейшего разочарования, предложила Дрю. — А я позвоню Нине Ревской на случай, если она знает о семейных связях между Ельсиными и Герштейнами. Но вряд ли. Как насчет того, что Вера Бородина, в свою очередь, отдала драгоценности на хранение Нине?

Григорий еле сдерживался.

— Извините, но мне надо выйти на свежий воздух.

— Вам нехорошо?

— Немного.

На лице Дрю были написаны беспокойство и крайнее удивление.

Григорий встал и направился к двери.

Еле добравшись на трясущихся ногах домой, Нина застала Мадам спящей на стуле. Голову старуха положила на стол и громко храпела. Лола спокойно сидела на ее собранных в тугой узел волосах и клевала черепаховый гребень.

«Сидела здесь такая довольная. Виктор купил их. Это, должно быть, сюрприз. А в улыбке — злоба».

Нина зашла за своим дорожным чемоданом.

«Такая у меня судьба, — сказала она себе. — Другого выхода нет».

Она побудет пока в театре, а оттуда на машине поедет прямо в аэропорт. А потом… Ее била нервная дрожь.

Они найдут тебя и переломают ноги…

Она сможет. Другие ведь смогли. За большие деньги, за крупные взятки доступно все. А ума ей не занимать. Нина открыла шкатулку, в которой хранила драгоценности, вдела изумрудные серьги в уши, а золотые часики нацепила на руку.

Потом взглянула на Мадам, чтобы удостовериться, что старуха не проснулась. Это ее вина. Свекровь виновата в том, что Виктор вернулся к своим старым привычкам. Это она настроила его против Нины.

Уехать из страны… Больше никогда не видеть этих людей…

Подаренную на свадьбу брошь и алмазные серьги она спрятала в косметичке, в маленькой баночке с охлаждающим кремом, янтарные украшения и маленькую малахитовую шкатулку засунула в шерстяные носки толстой вязки, которые бросила в чемодан.

Лола молча наблюдала за ней, поклевывая усеянный крошечными бриллиантами черепаховый гребень. «Спасибо за подсказку!» Нина подошла к столу и вынула гребешок из волос свекрови. Пригодится.

Лола вскрикнула:

— S’il vous plait!

Осколок прошлого.

Мадам не подняла головы, продолжая громко храпеть. Вдруг Нине в голову пришла одна мысль…

Никогда не трогай мои волосы!

И она принялась терпеливо раскручивать узел прядь за прядью. Большого труда на это не требовалось. Сначала Нина нашла один камень, потом другой… Почему она додумалась до этого только сейчас?

Вскоре у нее на ладони лежало пять драгоценных камней. Один — очень крупный. Мадам захрапела громче прежнего. Нина взяла себе три, похожих на алмазы. Один из камней имел форму слезы, другой отличался желтоватым оттенком. Она засунула бриллианты себе под одежду, о большей конспирации будет время подумать позже. Два оставшихся камня она положила на стол перед Мадам.

Надев пальто, Нина схватила чемодан и сумку с балетными принадлежностями. Теперь в Большой, а оттуда на машине в аэропорт.

— Почему вы спрашиваете меня об этом? — поинтересовалась Нина.

Телефонная трубка казалась сегодня особенно тяжелой. Ее вес давил на каждый сустав.

— Потому что в тысяча восемьсот восемьдесят втором году Авраам Шломович Герштейн купил в Москве янтарный кулон, браслет и серьги, по описанию идентичные тем, что выставлены сейчас на аукцион. В наборе, кроме того, значились брошь и заколка для волос. — Голос Дрю слегка дрожал от внутреннего напряжения. — Если одного из предков вашего мужа звали Герштейн, мы с полной уверенностью можем сказать, что ваши янтарные украшения и кулон первоначально входили в один ювелирный набор.

В ушах Нины раздалось назойливое жужжание.

— Гэ-е-эр-ша-тэ-э-й-эн, — по буквам медленно произнесла Дрю, словно считала Нину умственно отсталой.

Дал ли Герш украшения Виктору, или тот купил их у приятеля? Нина до сих пор помнила, как довольно улыбалась Мадам, шепча «Виктор хотел спрятать их в моей комнате»; помнила притворное смущение старухи, которая выбалтывала чужой секрет. А что, если Виктор не прятал эти украшения от Нины, а просто взял их на хранение до освобождения друга? Не исключено, что они предназначались Вере.

— Миз Ревская!

Нина зажмурилась. Конечно же, Виктор не прятал янтарные драгоценности от нее. Скорее, он опасался других жильцов большой коммуналки. Все, помнится, прятали ценные вещи друг от друга. Но почему он не поделился своим секретом с ней? Возможно, Виктор сделал бы это, будь Нина дома в тот день, когда он привез драгоценности от Герша. А потом началось: арест Герша, приговор, перевод в психиатрическую тюрьму-лечебницу…

Боль в груди стала просто чудовищной.

«Если ребенок был от Герша, то это может объяснить все странности ее поведения. Значит, она на самом деле ездила навещать Герша в тюрьме. На свидания она ходила одна, следовательно, Виктор говорил правду… Виктор! Виктор! Как Вера смогла получить разрешение на свидания с Гершем? Наверняка ей помог Сергей. Какую же опасную игру она вела! Нет, нет, если бы ребенок был от Сергея, Вера не стала бы рожать. А вдруг она не была уверена, от кого забеременела? А если ребенок от Герша…»

— Миз Ревская!

Ребенок Веры и Герша… А Нина ничего не сделала для него. Просто развернулась и убежала из роддома, бросила его там…

«А ведь я дружила с его родителями! Виктор и я оставались для ребенка единственным связующим звеном с ними».

— Я вешаю трубку и вызываю «скорую помощь», — сказала Дрю.

— Нет. Не надо «скорой помощи».

Сердце Нины билось как сумасшедшее.

Такова судьба. Ничем уже не поможешь.

«Бедная Вера… Милый Герш… Виктор…»

— С вами точно все в порядке?

— Пожалуйста, не торопите меня. Дайте подумать.

Нет, это не судьба. Как она могла быть настолько слепа! Сергей… Это не судьба, а роковое стечение обстоятельств. Трудно оставаться нормальным человеком, живя в обстановке вечных слухов, сплетен, маленьких секретов и ежедневного мелкого предательства. Она так до конца и не научилась доверять Виктору, а он — ей. Червь сомнения постоянно точил ее душу. В той стране никто не мог до конца доверять даже самому близкому человеку.

Это не судьба, это неизбежность.

— Вы уверены? — умоляюще спросила Дрю. — А может, лучше все-таки вызвать врача?

— Скоро придет моя медсестра. В пять часов, если уж быть совсем точной, — слабым голосом откликнулась Нина.

Силы покинули ее.

— Хорошо, — раздалось в трубке. — До свидания.

Весь день Григорий размышлял. Если предположения Дрю верны, его отцом является не Виктор Ельсин, а композитор Герштейн, а матерью — не та женщина, на которую он думал все эти годы. Но откуда у Нины Ревской драгоценности из янтарного набора? И почему она так странно вела себя с ним? Не говоря уже о том, что Ревская сказала в интервью Четвертому каналу о происхождении янтарных украшений! Зачем ей лгать, заявляя, что драгоценности — фамильная реликвия семьи Виктора Ельсина?

Быть может, муж не сказал Нине о том, что янтарные украшения попали к нему через Герштейна? Вот только неизвестно, насколько добровольно композитор расстался с ними. Не исключено, впрочем, что драгоценности подарил Нине Ревской сам Герштейн. Тогда, выходит, они были любовниками… Нет, нет… Он был влюблен в ту, другую красивую женщину с фотографии. Как она прижималась к нему! Каким радостным и влюбленным было его лицо!

От всех этих мыслей и предположений голова еще больше разболелась. Григорий принял таблетку тайленола и сел за стол. Он снова перечитал письма, которые прежде считал написанными Виктором Ельсиным. Одно письмо начиналось словами «Дорогая! Извини меня…». Григорий всегда считал, что только муж может так извиняться за размолвку, возникшую в отношениях с женой. «Огромная сеть, из которой невозможно освободиться…» Явная параллель с паутиной из последнего стихотворения, написанного Ельсиным…

А вот тот же образ, что и в «Ночном купании»:

…и нас, прячущихся от дождя под деревом. Я помню запах хвои. В тот день она пахла зимой и прохладой. Прохладное очарование веток ели.

Даже не глядя в книгу, Григорий мог по памяти перечислить существующие в «Ночном купании» параллели с письмом.

Ради таких дней стоит жить. Жаль, что смола испачкала твою юбку. Она похожа на медленно капающие слезы. Словно само дерево знает, что в его смоле будет заключено будущее.

Конечно, многие сравнивают капающую жидкость со слезами. Ельсин сравнил в «Речном берегу» живицу с «древними слезами леса», которые «затвердили, словно сердца». Григорий нашел в этом стойкие ассоциации с янтарем. В письме он назывался «янтарным чудом, маленькими бликами солнечного света». Да, без сомнения, письмо написано довольно поэтическим языком. Ничего исключительного, но достаточно для того, чтобы предположить, что его написал поэт Виктор Ельсин.

В письме звучала явная грусть. Будущее казалось автору таким неопределенным. Ельсин мог написать его в случае, если произошло что-то плохое: например, арестовали его друга Герштейна. Не этим ли событием навеяно его последнее стихотворение? «Под гнетом жестокого ветра, ломаясь, трещит фундук, и плачет сосна, прогибаясь, и тучи нависли вокруг».

Григорий вдруг понял, что сидит, с силой обхватив голову руками, словно это могло помочь ему думать. Письмо подписано: «Твой навеки». Мог ли Герштейн, имея жену и любовницу, подписаться таким образом? Мог. Люди не всегда пишут правду, особенно желая с кем-то помириться.

«Жаль, что смола испачкала твою юбку». Чью юбку? А если там была не одна женщина, а две? Или две пары? Те, кто изображен на дачной фотографии. А еще их должен был кто-то снимать. «Ради таких дней стоит жить».

«Стоп! — приказал себе Григорий. — Вспомни, что сказала Дрю. Не делай поспешных выводов».

Бесспорным было то, что письмо написано влюбленным мужчиной. Если допустить, что писал Герштайн, становится ясным скорбный тон письма. Он любил одну, а женился на другой. В этом что-то есть…

А если письма отправлялись из тюрьмы? Это может объяснить меланхолические сожаления автора.

Наш дорогой В. предложил подвезти тебя. Как хорошо, что у нас есть такой друг! Только бы погода не подкачала! В противном случае не надо. Не забудь захватить с собой паспорт. В моих ушах все время звучит песня о муже, который скучает по своей жене подобно берегу, скучающему по волне. Как я соскучился!

«Наш дорогой В. предложил подвезти тебя». Григорий никогда особо не ломал голову над тем, кем может быть «дорогой В.». Слишком многие имена начинаются с этой буквы. Теперь же его осенило: а что, если «В.» — это Виктор Ельсин? А еще было таинственное предложение: «Не забудь захватить с собой паспорт». Странное замечание для времени, когда никто не выходил из дома без документов. Паспорт был столь же необходим, как кошелек. Зачем особо подчеркивать это в письме? А если это что-то вроде шифра? В этом случае и невинное «Только бы погода не подкачала! В противном случае не надо» могло иметь тайный смысл.

Голова болела. Григорий зажмурился.

Обе возможности имели смысл теперь, когда в дело вмешалась Дрю и выплыл Герштейн. Тон письма вполне мог принадлежать мужчине, отбывающему срок в тюрьме. Вот только стихи написаны Ельсиным. В этом не было ни малейшего сомнения.

Странная мысль пришла Григорию в голову. А что, если Виктор Ельсин прочел письма и позаимствовал образы из них?

Нет, невозможно. Он был поэтом, а не мелким плагиатором, ворующим чужие идеи из чужих писем.

Но ведь и в письмах, и в стихах — одни и те же образы. Или не совсем те? Только похожие?

На основе этой схожести он написал реферат, получивший оценку «А». Можно ли предположить, что Ельсин украл стихи у Герштейна? Маловероятно. Два последних стихотворения Виктора Ельсина отличаются от предыдущих, но не настолько, чтобы можно было заподозрить их автора в плагиате. Да и зачем ему было это делать?

А если это произошло подсознательно? Он мог прочесть письма, когда помогал переправить их из тюрьмы. Герштейн ведь был его самым близким другом…

Возможно, он вообще не читал письма, а просто отдыхал вместе с Ниной Ревской, ее подругой и Герштейном. Две пары… дача… речка… сосна, под которой они прятались…

Григорий прикусил губу. Глубоко вздохнув, он постарался успокоиться, но не смог и снова уставился на фотографии, которые вернула ему сегодня Дрю. Мысленно он заново переписывал историю своего рождения. Он не был похож ни на кого на этих фотографиях — ни на Герштейна, ни на Ельсина, ни на Ревскую, ни даже на ее подругу. На его подбородке ямочка, как у Виктора Ельсина, а глаза как две капли воды похожи на глаза Герштейна. В контурах его рта просматривалось что-то от Веры Бородиной. А еще у Григория Солодина были высокие скулы, как у молодой Нины Ревской.

Он чуть было не рассмеялся. Четыре родителя вместо двух. А если добавить Катю и Федора, то будет шесть. Эти последние и были его настоящими родителями. Ему до сих пор их не хватало. В конце концов, прошлое — это всего лишь прошлое. Значение имеет только настоящее. Дрю!

Григорий посмотрел на часы. Шестой час. И все-таки он потянулся к телефонной трубке и позвонил Дрю на работу. Включился автоответчик, и Григорий извинился перед ней за свое поведение. Потом он решил, что этого недостаточно, и почувствовал прилив отчаяния. Включив компьютер, Григорий нашел бостонский телефонный справочник. Хотя в городе оказалось три Дрю Брукс, только одна из них была незамужней. Григорий набрал ее номер. Ответил записанный на автоответчик голос Дрю. Сначала он испытал разочарование, но потом успокоился. По крайней мере, теперь он знает, что это ее номер, номер его Дрю. Еще раз проверив адрес, Григорий надел пальто и отправился к ней.

Синтия, выронив кошелек и сумку, бросилась к Нине.

— Милочка, у вас ужасный вид!

— Мой вид соответствует моему самочувствию.

— Почему вы мне не позвонили? Почему не вызвали врача?

Синтия взяла Нинину руку и начала считать пульс.

Если Вера на самом деле ездила к Гершу в психиатрическую лечебницу, а Виктор подвозил ее туда, то муж не изменял ей ни с Верой, ни с кем-то еще. Вероятно, Герш попросил Виктора спрятать драгоценности, не желая, чтобы они достались Зое. Со временем он намеревался подарить их Вере. А Мадам… Почему она тогда решила, что свекровь просто хочет испортить ей сюрприз от подарка? Конечно, Мадам и понятия не имела, к чему может привести ее выходка.

— У вас низкий пульс, но опасности для жизни нет. — Синтия вытащила термометр из аптечки. — Когда вам стало плохо?

Нина не ответила, и медсестра сунула кончик градусника ей в рот.

— Надо будет поехать в больницу. Я не хочу рисковать вашим здоровьем.

Синтия продолжала говорить о врачах и анализах, но Нина ее не слушала. Она думала о своей ненависти к Виктору в первые часы после Вериной смерти. Как она любила Веру! Она должна была догадаться, что никакого предательства не было. Почему она в панике убежала, когда молодой Григорий Соло-дин впервые появился на пороге ее дома? Может, подспудно она уже тогда подозревала, что он способен раскрыть перед ней всю горечь правды?

Куда легче на душе, когда не знаешь, за что на самом деле ты бросила человека и на что его этим обрекла.

«Если бы я не сбежала той ночью на Запад, его не в чем было бы упрекнуть. Никаких доказательств его вины не было. Я дала им повод. Сергею уже не пришлось ничего придумывать. А ведь у меня не было причин убегать. Я знала, как сильно Вера любит Герша, на что она готова пойти ради него. Но был еще этот мерзавец Сергей… Он шел мне навстречу по улице… Вера говорила, что он может помочь… Какое ужасное совпадение! Почему он оказался тогда у меня на пути?! Если бы я не встретилась с ним, наши судьбы могли бы сложиться по-другому. Я заглянула в его глаза и увидела там гнев, горе и жажду возмездия…»

А Полина? Призрак в дверном проеме…

Нина чувствовала, что в душе ее идет колоссальная борьба. Она отчаянно искала способ убедить себя в том, что случившееся не было настолько кошмарным. Мысли беспорядочно метались в ее голове. Нина думала о том, что произошло и что могло бы произойти, поведи она себя иначе. Мысль об Инге принесла ей минутное облегчение. Если бы Нина не сбежала на Запад, то не смогла бы помочь ей в Бонне. По крайней мере, это хоть какое-то утешение.

Синтия, склонившись над Ниной, вытирала ей слезы, стараясь не зацепить термометр. Нина не сопротивлялась: даже слабое напряжение мышц вызывало во всем теле сильную боль.

Вытянув термометр изо рта Нины и убедившись, что она не упадет с кресла-каталки, Синтия поставила напротив нее стул, уселась и взяла холодную Нинину руку в свои ладони. Лицо медсестры оставалось бесстрастным.

«Значит, так выглядит сострадание», — с удивлением подумала Нина.

— Вы слишком добры ко мне, Синтия. Я этого не заслуживаю.

— Вы снова принялись за старое? Будете спорить со мной о том, кто что заслужил?

— Я совершила ужасную ошибку.

— Однажды я уже говорила вам, что думаю об ошибках: никогда не поздно их исправить.

— К сожалению, поздно. Эти люди давно уже мертвы…

Все мертвы… Виктор… Вера… Верины родители… Проклятые ошибки! Сосед сказал мне… Даже ее собственный дядя… Горы трупов. Конечно, уже слишком поздно пытаться что-то исправить. Все эти люди умерли, умерли ни за что, оставив после себя лишь воспоминания в сердце старухи настолько немощной, что она и дня не проживет без помощи медсестры.

— О чем вы говорите?! Я неспособна даже вытереть слезы.

Синтия крепко сжала ее ладонь.

Верина рука сжимает ее пальцы. Вступительный экзамен в хореографическом училище…

Нина прикрыла глаза. Сердце ныло…

— Кто после моей смерти вспомнит о них? А ведь они были настоящими людьми.

Глупо вышло. Она хотела сказать совсем другое. Чудовищно то, что со смертью ее друзей весь их жизненный опыт, все их мысли и чувства будут навсегда утеряны для остальных. И после ее смерти никто не узнает, какими они были на самом деле. Думая об этом, Нина поняла, что должна сделать.

Ее глаза открылись, тело уже не было слабым.

— Синтия! Подвезите меня, пожалуйста, к столу.

Мысль была ясной, словно только и ждала момента, когда Нина обратит на нее внимание.

— Нормально? — спросила медсестра, подтолкнув инвалидное кресло к письменному столу. — Вы уверены, что вам стало лучше?

— Да, спасибо. Большое спасибо. Но мне еще понадобится ваша помощь.

Подумав немного, Нина сняла с шариковой ручки колпачок. Надо написать письмо, сделать официальное заявление, позвонить… На секунду она замешкалась, не зная, что сделать в первую очередь. Слишком многое надо сказать, и для этого одного заявления будет недостаточно. Но надо же с чего-нибудь начать.

Нина поднесла авторучку к бумаге:

«Дорогой Григорий! Я хочу рассказать вам о вашей красавице-маме…»

Первая остановка — Берлин, где Нине и Юрию предстоит танцевать сцены из «Лебединого озера». Сразу же после исполнения, не имея возможности даже посмотреть выступление других участников коллектива, они едут из театра на вокзал, чтобы быть в Варшаве к утру следующего дня.

Нина очень жалела, что у нее недостаточно времени, чтобы тщательно все спланировать, обдумать каждую деталь. Малахитовую шкатулку она положила на дно чемодана. В косметичке лежала скатанная в бумажный шарик записка от хозяйки магазинчика из Западного Берлина. Только бы информация, заключенная в ней, не устарела! Тут же были ее талисманы, иголка, катушка ниток, шпильки для волос, грим и баночка увлажняющего крема, в котором Нина спрятала украденные у Мадам драгоценные камни. Черепаховый гребень лежит вместе со старыми дешевыми расческами. Янтарные украшения спрятаны в швах кардигана толстой вязки. Она готова.

— Опять мечтаешь, — по-дружески потрепав Нину по волосам, сказал Юрий.

Они разминаются. Юрий — в сценическом костюме принца, Нина — в пачке и диадеме. Шея и спина напудрены. Гетры натянуты на ноги. Они защитят мышцы от онемения.

— Извини. Не волнуйся. Я готова.

Нина повторяла эти слова про себя даже тогда, когда они закончили танцевать па-де-де и свои вариации, когда публика стоя бросала на сцену цветы и кричала «Браво!», когда она спешила в шикарную гримерную, выделенную ей на этот вечер. Эта комната была смежной с общей гримерной, и Нина слышала голоса балерин через дверь, которая их разделяла.

В дверь, выходящую в коридор, постучали, и голос их руководителя произнес:

— Не задерживайся! Мы уезжаем через двадцать минут!

Нина прикрыла глаза, пытаясь сосредоточиться. Если она уедет из Берлина, где система патрулирования не такая строгая, как в других местах, ее шансы на удачный побег резко уменьшатся. Из записки она знает, где сможет отыскать нужного человека. Нет, ей нельзя ехать с остальными. Надо бежать. Но как? Если она выйдет из комнаты через дверь, ее увидят. В гримерной негде спрятаться, за исключением душевой. Там они первым делом начнут ее искать. А если она проскользнет в полную балерин смежную комнату?

— Двадцать минут!

Дверь между комнатами была из некачественной древесины и плохо прилегала к косяку. Через образовавшуюся щель в гримерную Нины проникал свет и доносился шум множества голосов. Одна девушка что-то возбужденно рассказывала на немецком языке. Другая рассмеялась в ответ.

«Они, должно быть, сидят за последними туалетными столиками… в конце ряда».

Нина припала к щели в двери. Видно нечетко, но вполне сносно. Тесная, захламленная комната. В центре круглая вешалка с театральным реквизитом. Вдоль стен туалетные столики, на зеркалах которых лампочки без абажуров. Всюду раскидана одежда и сценические костюмы. Около двадцати девушек в накрахмаленных белых пачках и с венчиками из белых перьев на головах. «Лебединое озеро». Точно. Нина знала, что один из балетмейстеров Большого театра работает в этом году в Берлине и уже успел поставить в этом сезоне балет Чайковского. Сегодня вечером будут исполнять второй акт.

Подумать только, пять лет назад Нина была одной из девушек-лебедей! Иногда ей казалось, что все это происходило только вчера: переживания во время поиска своего имени в списках выставленных в основном составе, радость от каждого незначительного продвижения вперед — от девушки-лебедя до молодого лебедя, от дублерши до второго состава. За эти годы ее жизнь кардинальным образом изменилась, ничего прежнего уже не осталось.

Совсем ничего.

Нине в голову пришла одна мысль, и она снова заглянула в соседнюю комнату. Две девушки разговаривали и смеялись. Судя по лицам, очень молоденькие. Наверное, только что из балетной школы.

Она попыталась сообразить, что же делать. Когда одна из девушек ушла, Нина сконцентрировала все внимание на второй, надеясь, что одного беглого взгляда окажется достаточным, чтобы понять, можно ли ей доверять. Что-то в выражении девичьих глаз подсказало Нине: «Надо попробовать». Времени на сомнения не осталось. Другая девушка может вернуться в любую секунду. Нина прижалась губами к щели.

— Т-с-с-с!

Девушка ее не услышала.

Мгновение поколебавшись, Нина позвала громче:

— Т-с-с-с!

Девушка услышала. Замерев, она посмотрела в сторону соседней гримерной. Нина чуть приоткрыла дверь.

— Ком! — прошептала она, надеясь, что немка ее поймет. — Шнэль!

На долю секунды она открыла дверь шире и высунулась, надеясь, что девушка ее узнает.

— Биттэ! Ком шнэль!

Отступив на шаг, Нина прикрыла дверь, боясь, что ее может заметить кто-то еще.

Сначала ничего не произошло, но потом с противоположной стороны двери послышался шепот. Говорили по-русски, но с сильным немецким акцентом.

— Что вам надо?

— Биттэ! Помогите мне. Биттэ! Идите сюда.

Схватив косметичку, Нина вытащила самый большой из бриллиантов, спрятанных в баночке. Обтерев крем, Нина слегка приоткрыла дверь и вытянула руку с лежащим на ладони драгоценным камнем.

— Я отдам его вам.

Немка остановилась у двери, делая вид, что поправляет складки трико, но ее глаза при виде бриллианта округлились. Прежде она ничего подобного наверняка не видела.

— Биттэ! — прошептала Нина. — Помогите мне.

После минутного промедления девушка, словно ящерка, проскользнула в Нинину гримерную. Дверь бесшумно закрылась за ней.

Квартира Дрю находилась в самом центре Бикон-Хилла. Даже элитное и дорогое жилье в этом районе отличалось относительной непритязательностью: маленькие комнаты, низкие потолки, старые водопроводные трубы и никаких прачечных в подвалах. В конце концов, это старейшая часть города, его исторический центр. Отсюда, через реку, одна остановка на метро до Кембриджа, рукой подать до Бэк-Бэй, а через Коммонвэлс-авеню — до Даунтаун-кроссинг, центрального торгового района. Стоя на выложенном красным кирпичом тротуаре и пытаясь найти фамилию Дрю на табличке над старинным дверным звонком, Григорий думал о том, что является звеном цепочки, протянувшейся из прошлого. Когда-то эта земля не была так густо заселена, узкие улочки не мостили булыжником, а кривые оконца не смотрели на мир стеклянными глазами. Сколько сбитых с толку, страдающих от безнадежной любви людей стояли до него на этом месте перед старым домом?

— Здравствуйте.

Ее голос, голос Дрю.

— Это Григорий. Я пришел извиниться.

Повисла мучительная тишина, потом ее голос произнес:

— Входите.

Поднявшись по лестнице, Григорий увидел Дрю в проеме двери, что вела в квартиру. На ней было нарядное зеленое платье, которое ему уже доводилось видеть раньше, но на ногах — ни сапог, ни чулок. Дрю стояла босиком на выщербленном от времени полу. Григорий в нерешительности отступил на шаг.

— Простите мое поведение. Обычно я так не поступаю.

Дрю жестом пригласила его войти.

— Я еще раз просмотрел письма… — немедленно пустился в объяснения Григорий. — То, что вы сказали, имеет смысл. Но что касается стихов, то тут возникает много вопросов…

Дрю кивнула головой и сказала:

— Присядьте.

Григорий уселся рядом с ней на большом продавленном диване.

— Понимаете, я сказал вам, что получил сумку с письмами, фотографиями и кулоном от своего родственника, но скрыл, что этим родственником была моя приемная мать. Она сказала, что эти вещи принадлежали женщине, родившей меня.

— Понятно.

Лицо Дрю стало серьезным.

— Я чувствую себя полным идиотом. Всю жизнь я считал себя не тем, кем являюсь на самом деле.

Она снова кивнула.

— Я создал миф о своем рождении. Все мои предположения строились на ложных предпосылках. Я был молод, когда мои приемные родители умерли, и их смерть произвела на меня сильнейшее впечатление. К счастью, я встретил девушку, которая стала моей женой, моей семьей. Но потом она умерла, и я остался один. И вот очередная утрата — потеря семьи, созданной моим воображением… — На мгновение задумавшись, Григорий улыбнулся. — Я знаю, что это глупо, но у меня до недавнего времени было иное представление о том, кто я есть, и основывалось оно исключительно на предположении, кем были мои родители.

— Это не глупо, а вполне естественно. Но какое это имеет отношение к тому, кем вы являетесь?

— Моя вера в собственные дедуктивные способности пошатнулась, — улыбнулся Григорий. — Я делал неправильные выводы из прочитанного… почти всегда…

Дрю вгляделась в его лицо.

— Я смотрю на вас, сравниваю с лицами Герштейна и той красивой балерины на фотографии, — улыбнувшись, сказала она, — и не нахожу сходства. Вы — это вы.

«Какая она добрая!»

Григорий почувствовал тупую боль в груди.

— Знаете, я хотел бы оставить кулон.

Лицо Дрю дрогнуло.

— В чем дело? — тут же спросил он.

— Надеюсь, вы это несерьезно?

— Ну… нет… не совсем… Без аукциона мы бы не познакомились. Я просто хочу… — Григорий запнулся. — Я хочу снять кулон с аукциона. Это возможно?

— Да, но надо будет заплатить неустойку.

— Сколько?

— Тридцать пять процентов оценочной стоимости. Насколько я помню, оценочная стоимость кулона — восемьдесят семь тысяч. Следовательно, вам придется заплатить…

— Тогда бог с ним! — отмахнулся Григорий.

— Извините, — прошептала Дрю. — Я думала, вы знаете правила.

— А другого способа снять его с аукциона нет?

— Некоторые вещи снимают, если они потерялись. Ну, не обязательно потерялись на самом деле… Просто их не могут найти сотрудники инвентарного контроля. Тогда мы не выставляем их на аукцион.

Дрю опустила глаза, и ее лоб покрыли морщинки. Григорию показалось, что она всерьез обдумывает возможность «потерять» кулон.

«Неужели она готова сделать это ради меня?» — не веря себе, подумал он.

— Прошу вас, Дрю, не волнуйтесь. Все нормально. Серьезно. Просто мне хотелось бы увидеть его на вас.

Дрю широко улыбнулась, и из уголков ее глаз разошлись лучики.

— Теперь вы знаете о неразберихе, связанной с моим рождением. Расскажите, пожалуйста, о своей семье. У вас есть брат или сестра? Расскажите о своих родителях.

Она — единственный ребенок в семье. Ее отец-бизнесмен родился в Британской Колумбии[60], мать родилась в Финляндии, но выросла в Нью-Йорке. Самые лучшие отношения у Дрю были с бабушкой.

— Не знаю почему, но я всегда ее понимала. Мы были очень близки. Родители говорили, что мы очень похожи по характеру. Это при том, что ее жизнь разительно отличалась от моей.

Она рассказала Григорию о бабушкином детстве, проведенном в деревне, о переезде в город, о неожиданной смерти горячо любимого мужа, дедушки Дрю, о втором браке… Ее мужа-пульмонолога, специалиста по заболеваниям легких, пригласили на работу в одну из нью-йоркских больниц.

— Вот так они и оказались в Соединенных Штатах… Кстати, мы уже говорили о записках моего деда. Вот они. Только сегодня пришли по почте.

Дрю вскочила с места, но потом внезапно села обратно.

— Знаете, это сродни чуду. Сегодня вы наконец узнали, кем были ваши биологические родители…

— Вы так считаете?

— Да. И у вас есть шанс прожить жизнь так, как хотели они, но им этого не позволили. Вы можете создать семью.

В душе Григория бушевала буря. Его сердце переполнялось новыми чувствами и одновременно разрывалось на части. Он склонился к Дрю и погладил ее по волосам. Его тело вспомнило почти забытое чувство зудящей боли от ожидания близости с женщиной. Его пальцы пробежали по спине Дрю, нежно прикасаясь к выпирающим позвонкам. Время остановилось. Они словно потерялись в нем. Часы стали не длиннее мгновений…

Дрю поднялась и повела его в спальню. На душе Григория было легко и радостно. Происходящее, несмотря на всю свою грандиозность и исключительность, казалось вполне естественным…

Спрятавшаяся в общей гримерной Нина слышала, как руководитель выкрикивает ее имя. Несколько раз хлопнула дверь отведенной ей гримерки. Вскоре он, комсорг и директор театра уже бегали по коридорам и помещениям здания, поднимались и опускались по многочисленным лестницам. Они дважды заглядывали в общую гримерную, не обращая внимания на протесты костюмерши и полуголых балерин, и, ничего не объясняя, исчезали, сохраняя видимость того, что ничего экстраординарного не произошло. Каждый раз при их появлении одетая в сценический костюм лебедя Нина наклонялась, поправляя кончики лент на пуантах. При этом спину она сгибала так, чтобы не быть похожей на себя. Большая круглая вешалка в центре комнаты с отделанными рюшем балетными пачками служила прекрасным укрытием. Туфли, свитер и косметичку Нина прикрыла пальто, взятым у немки.

Совесть ее была неспокойна. Ее мучило чувство вины за то, что она вовлекла молоденькую девушку в свою авантюру. К чему бедняжке бриллиант, если выяснится, что она помогла Нине бежать? Все усугублялось беспокойством за собственную безопасность.

Нельзя терять самообладание. Склонившись, Нина массировала мышцы ног. Девушки в гримерной продолжали прихорашиваться, не обращая на нее никакого внимания. Впервые в жизни Нина порадовалась нарциссизму балерин. Каждая из девушек в этой комнате интересовалась исключительно собой, своим костюмом, прической и гримом, не замечая никого и ничего вокруг себя. Если возникала опасность, что кто-то может увидеть ее лицо, Нина прикрывалась рукой, делая вид, что поправляет украшенный перьями головной убор или собранные в узел волосы. Ту же тактику она использовала, когда вместе с другими девушками-лебедями шла по коридору в направлении сцены.

Перед ведущей на сцену дверью случилась заминка. Нина узнала голос своего руководителя.

— Что? Вы уверены?

— Она покинула здание, — ответил мужской голос с сильным акцентом. — Франц видел женщину точь-в-точь в таком пальто, как вы говорили.

Третий мужчина сказал что-то по-немецки.

— Франц не уверен, — перевел второй. — Он может поклясться, что видел эту балерину и раньше. Ему показалось, что она шла домой.

— Быстрее! Нам надо поторопиться, — сказал их руководитель.

У Нины отлегло от сердца, хотя она понимала, что здание все еще оцеплено. В толпе балерин легко затеряться, но если кто-нибудь из девушек обратит на нее внимание, все пропало. Однако никто из немецких балерин не видел русскую приму вблизи. К тому же внимание публики наверняка будет приковано к солистам — Зигфриду и Одетте, а не к окружающим их девушкам-лебедям. Дуэт любовников всегда в центре внимания, и хорошие танцоры не позволят, чтобы внимание зрителя было отвлечено кем-то другим. Кое-кто из балетоманов, возможно, и смог бы узнать Нину, но охрана — ни за что на свете. С уходом их руководителя и его помощника в театре почти не осталось людей, лично знавших ее. Только бы найти способ выскользнуть из здания.

Немка рассказала Нине, где она будет танцевать. К счастью, никаких танцев маленьких лебедей. Она и вправду оказалась новенькой, и ее место было сзади, за основной группой. Казалось, время повернуло вспять и Нина снова стала начинающей балериной, амбициозной и взволнованной, шелестящей при ходьбе кринолином и тюлем. Только сегодня вечером нервную дрожь, которую девушки-лебеди должны изображать на сцене, Нина чувствовала по-настоящему. И дело не только в крайней степени возбуждения. Она боялась, откровенно боялась. Ее тело словно онемело.

Впервые за несколько лет она будет танцевать в унисон с другими балеринами. Каждое движение ноги или руки, даже наклон головы должны синхронизироваться с движениями других «лебедей». Ни в коем случае нельзя выделятся из группы танцующих. От нее требуется как раз то, чего у ведущей балерины нет и в помине, — полное отсутствие личного. В определенном смысле этот танец станет апофеозом ее карьеры. Как забыть все то, чему ее учили и что сделало Нину Ревскую ведущей балериной Большого театра? Как снизить свою виртуозность до уровня посредственности? Нина молилась, чтобы тело ее не подвело и, подавив опыт, станцевало, как все. Она молилась, чтобы никто из девушек не присмотрелся к новенькой, танцующей сзади. Это было вполне реально. Даже сейчас, тесно столпившись за кулисами, балерины поправляли ленты пуантов и булавки в волосах, не замечая Нины, затесавшейся среди них. Работники сцены занимались своими делами, ставя подставки, регулируя свет прожекторов, опуская и поднимая занавес. Балерин они, казалось, вообще не замечали.

Нина наклонила голову и притворилась, что поправляет на голове перья. Если какая-то из девушек ее заметит, Нина озорно подмигнет ей. Пусть думает, что это розыгрыш, не больше. Но прибегать к этому не пришлось. Вместе с другими балеринами Нина вышла на сцену…

Знакомое пятнышко света поползло по темно-фиолетовому покрывалу.

Торопливо схватив сумочку, Дрю сказала:

— Сегодня на работе будет столпотворение.

Аукцион начинался в шестнадцать часов, но до этого времени еще предстояло провести большую работу.

Григорий кивнул и взял с продавленного дивана свое пальто.

— Я собираюсь быть. С другом. Но ты не волнуйся, я не стану тебя отвлекать. Ты ведь на работе.

Дрю улыбнулась при мысли, что увидит его там.

— Зайди за мной после аукциона. Я освобожусь часа через два после окончания.

Голос ее звучал очень естественно, хотя она испытывала смешанное чувство страха и волнения в предвкушении счастья: Дрю с трудом верилось, что она вновь решилась довериться мужчине. Даже сейчас, в собственном доме, рядом с Григорием, ее не оставляло ощущение беззащитности и уязвимости. Несмотря на большие надежды, связанные с появлением в ее жизни Григория, Дрю ощущала душевный дискомфорт. Она сбросила с себя старую загрубевшую кожу, а новая оказалась нежной и чувствительной. Она была открыта не только любви и нежности, но и боли.

Григорий помог Дрю надеть пальто, потом посмотрел на нее и улыбнулся краешком губ. Они уже собирались выходить, когда он остановился.

— Ты говорила, что хочешь показать мне записки своего деда.

— Точно!

Посылка пришла вчера. Мама положила тетрадь отца в специальный конверт с мягкими прокладками. Дрю казалось, что со времени их разговора прошли годы, да и события вчерашнего дня были словно затянуты дымкой.

Тетрадка оказалась небольшого формата и тонкой, Григорий без труда мог бы засунуть ее в карман пальто. Показывая дедовские записки, Дрю пролистала оставшиеся незаполненными страницы в конце.

— Он умер вскоре после того, как сделал первую запись. Бабушка показывала мне эту тетрадь.

Григорий взял тетрадь, развернул, посмотрел на первую страницу и кивнул головой, словно соглашаясь взяться за перевод.

— Можно мне взять ее с собой?

— Конечно.

Они вышли из здания на Миртл-стрит. Воздух был по-весеннему теплым, свежим, немного влажным. Родители вывели малышей на детские площадки. Змейки-молнии на их куртках были расстегнуты, и легкий ветерок обдувал детские тела. И не подумаешь, что еще два дня назад шел снег. Последняя атака уходящей зимы. Мокрые хлопья падали на асфальт и таяли, покрывая дороги лужами.

Держась за теплую ладонь Григория, Дрю свернула на Джой-стрит и зашагала в направлении Коммонвэлс-авеню. Там он сел на «Зеленую линию», старейшую ветку бостонского метро, а она, хотя и подумывала о том, чтобы проехать две остановки до «Беллера», все же решила пройтись пешком. Теплый воздух и яркий солнечный свет наполняли ее душу тихой радостью. Подальше от шумной толпы, теснящейся в вагонах в час пик…

Наконец она нашла свое место в жизни.

Тело помнило.

«Как кошка инстинктивно помнит дорогу домой», — подумала Нина, в спешке стягивая балетную пачку, которая послушно скользнула вниз.

На сцене каждое движение давалось легко и естественно, словно вздох, словно глоток воды. Нина радовалась яркому свету прожекторов и завораживающим звукам музыки, которую ее тело знало наизусть.

Вернувшись в гримерную, Нина заметила, что руки ее дрожат, а дыхание стало громким и тяжелым. Надо поторопиться! Она поспешно надела юбку и свитер. Девушки-лебеди задержатся на сцене всего на несколько минут. Она не могла рисковать, оставаясь здесь. Она надела пальто, оставленное немкой. Качество куда хуже, чем то, что в последнее время привыкла носить Нина. Надо спешить! По крайней мере, не слышно голосов их руководителя и комсорга. Они, похоже, еще не вернулись. Ищут ее в другом месте.

Стрелка, указывающая на выход, была в конце коридора. Прихватив с собой косметичку, Нина вышла из гримерной. Дойдя до места, где пересекались два коридора, она в растерянности остановилась. Второй коридор был уже и плохо освещен, но она храбро шагнула в полумрак и принялась ждать. Вскоре послышался приближающийся шум голосов, несколько человек шли по широкому коридору. Когда они миновали ее укрытие, Нина выглянула и увидела, что они выходят из здания. У двери стоял человек в форме. Он никого не остановил.

«Должно быть, он знает этих людей».

Послышались звонкие девичьи голоса. Девушки-лебеди. Закончив выступление, они спешили в свою гримерную. Прошло какое-то время, и они группами по нескольку человек начали покидать здание. Они болтали и смеялись, направляясь по коридору к выходу. Никто, похоже, не заметил прячущуюся в полумраке Нину. «Неужели…» Ее мысли беспорядочно метались, сердце немилосердно стучало в груди. Она ждала. Мимо прошла большая компания, и Нина решила рискнуть.

Она вышла из темноты и пристроилась позади их. Еще одна безликая балерина, спешащая домой. Они дошли до двери, у которой стоял вооруженный караульный. «Веди себя естественно. Не спеши. Ты балерина, окончившая работу. В косметичке у тебя обычные вещи, необходимые каждой девушке». Идущие впереди рассмеялась, и Нина изобразила на лице искреннюю улыбку. Пусть думают, что она поняла шутку. Как во сне Нина проскользнула мимо уставшего постового, который и не подумал никого останавливать для проверки документов.

Лот № 108

Сапфировое кольцо с бриллиантами. Сапфир квадратной огранки окружен 10 маленькими алмазами (общий вес — 1/3 карата, цвет камней — I, чистота — VSI) и 20 сапфировыми багетами[61] (общий вес — 2/3 карата). Золотое кольцо имеет пробу 18 каратов. Ширина по диагонали — 6 1/4 дюймов. Цена — $ 960—1.090.

 

[60]Британская Колумбия — провинция на западе Канады, шестая провинция, вошедшая в состав конфедерации (1871).

[61]Багет — одна из форм огранки драгоценных и полудрагоценных камней в виде продолговатого четырехугольника.

Оглавление