XVII. Джихад

Когда джихад займется на земле, тогда по небу ходит зарево пожара… Тогда стонут дороги под тяжелыми колесами пушек халифа. Тогда гудят дороги от топота его конных полков. Тогда чернеют поля от пеших войск падишаха, подобных потопу. Тогда слышен плач христианских женщин и детей, подобный звуку града.

Потому что джихад несет с собой великий ужас!

Таинственная рука Господа ниспослала на землю 1526 год. Такого удивительного года не помнили и старожилы Стамбула. Солнце днем нагрело воздух так сильно, что ночью даже небесный возница задыхался, а со звезд тек горячий пот на землю: на Золотую пристань Стамбула, на Мраморное море и на Долину Сладких Вод.

А когда распустились липы в эту жаркую пору, долгими неделями не было росы по ночам и люди видели утром под липами и кленами удивительный «пот небесный», что как липкий мед покрывал камни под ними. А у путешественников, что в те ночи спали под открытым небом, слипались волосы, а одежда покрывалась каплями звездного пота, что капал на грешную землю и на ее людей.

И в те страшные дни, когда от ужаса задыхался небесный возница, решил величайший султан Османов выступить на завоевание христианских земель. Тогда отворились священные ворота Фетвы и со всех минаретов Стамбула громко запели исламские муэдзины: «Выступайте легкими и тяжелыми и боритесь своими имуществами и душами на пути Аллаха!»

Сто залпов провозгласили начало джихада. Так начинался священный поход султана Сулеймана. В первый день джихада кровавый дождь прошел по земле христианской, по дорогом, по которым предстояло пройти большим полкам падишаха. Шел кровавый дождь, хотя на небе не было ни одной тучи и ветер не дул. Он выпал и лежал на полях, тропах и дорогах с полудня до ночи. А в воздухе на венгерских равнинах поднялась кровавая пыль и неделями она заслоняла небо. Ее тучи днем и ночью пролетали в страшном блеске. И великий ужас пошел по бескрайним венгерским пуштам и по рыцарским замкам. А безысходность черным саваном легла на солнечные земли мадьяров и хорватов от края до края.

Когда из семи ворот Стамбула тучей двинулись полки Сулеймана, с Черного моря пришла буря, шедшая перед войском великого султана, проливая удивительные дожди, что милями застилали дороги полкам падишаха. Исламское войско со страхом смотрело на своего монарха. А он ехал на черном как ночь коне под зеленым знаменем Пророка, с мечем Магомета. «Непоколебимый и Великий» султан Сулейман даже глазом не моргнул при виде удивительных небесных знамений. А его войско смотрело на величественную фигуру Сулеймана, ехавшего на быстром коне, как на образ Кары Господней. На нем не было никакого металла, кроме острой стали, никакого украшения.

Около него ехала в арабском шерстяном бурнусе и кашмирской шали в крытой коляске за немецким стеклом любимая жена завоевателя Роксолана Хюррем, «сердце сердца султана Сулеймана».

Когда на горизонте исчезли высочайшие башни Царьграда, султан пересел с коня в карету жены, чтобы попрощаться с ней, и сказал:

— Я сдержу слово и покажу тебе, как выглядит битва. Я пришлю за тобой. Под твою опеку я передаю моего старшего сына.

Кровь ударила в лицо Эль Хюррем. Великое доверие мужа к ней стало громом среди ясного неба. Даже слезы брызнули из ее глаз.

Сулейман Великий что-то взвешивал в уме. Через секунду он сказал:

— Ты знаешь, кто теперь комендант Стамбула? — Знаю, — ответила она удивленно, — Кассим.

— Да, Кассим, но он едет со мной на войну.

— Значит, его заместитель.

— Да, но он стар и не отважится предпринять самостоятельно что-то важное.

— Тогда кто же? — спросила он.

— Ты, — ответил он так тихо, что казалось, будто ей это послышалось.

— Ты отдал такое распоряжение?

— Первое правило власти: не отдавать ненужных приказов, ибо это мешает работать честным людям.

— А второе? — спросила она.

— Второе — то, про которое мне все время говорил покойный отец Селим, — пусть Аллах будет милостив к его душе! Он говорил: «Чтобы получить государство, нужно в урочное время иметь не более ста разумных людей, которые по приказу одного готовы к любому труду и к любой жертве. А чтобы управлять государством, хватит и пятерых таких людей». Есть ли у тебя, о Хюррем, пять таких доверенных людей? Спрашиваю тебя потому, что Стамбул — глава всех моих городов, а ты будешь главой Стамбула.

Она задумалась и ответила:

— Если бы у меня не было их, то что потребовалось бы для того, чтобы их найти?

— Мудрый вопрос, о Хюррем! Но ни один человек не находит таких людей, их находит и посылает на доброе дело только всемогущий Аллах. И они по воле Его так стремятся к хорошему правителю, как железная стружка к магниту, показанному тебе недавно венецианским фокусником.

— Как же распознать их?

— Распознать их можно только по прошествии долгого времени по их трудолюбию и праведности. Это две приметы — они как два глаза человека. Одна может существовать без другой. Даже приносить пользу. Но помощник власти без одной из них — калека.

— Как же удержать таких людей около себя?

— Покойный отец мой Селим, пусть Аллах будет милостив к душе его, так учил меня, о Хюррем, а его опыт был огромен: первая примета властителя — никогда не смеяться над верным слугой! Очень долго приходится ждать, прежде чем убедишься, кто тебе верен, так что никогда не смейся ни над кем из тех, кто стоит при тебе. Лучше убить, чем глумиться. Потому, что это насмешка над обоими. Отравленные не могут ни работать, ни править.

— Никогда я еще не издевалась над своими слугами.

— Знаю, о Хюррем, ибо внимательно смотрю за тобой, с тех пор как ты подняла на меня несмелый взгляд свой. И поэтому говорю тебе, что ты теперь будешь настоящим комендантом Стамбула даже без моего приказа.

— У меня только один грех на душе: я сказала убить без допроса великого визиря Ахмеда-баши. — Слезы лились из ее глаз.

— Да, о Хюррем. Это грех против воли всевидящего Аллаха. И худший из преступников имеет право говорить свободно перед смертью. И когда бы ты, о Хюррем, видела бунт в Стамбуле против себя и восстание всех городов моих из-за того, что они домогаются смерти последнего бедняка в государстве, и не уступила бы, пока не убедилась бы в его виновности, и тебя бы изгнали, а потом я бы нашел тебя в пустыне, я сказал бы тебе: «Ты была хорошим комендантом Стамбула!». Ведь властитель, о Хюррем, только исполняет святую волю Аллаха и справедливость его по силам своим. Потому так высок престол властителя. Потому так далеко простирается его длань. Но эта рука отсохнет без справедливости.

Тут Сулейман Великий пристально посмотрел в синие глаза Эль Хюррем и произнес: «Аллах Акбар! (Бог Всемогущий!). Господь всемогущий царствует над всеми землями и всеми водами, над звездами и воздухом. Без его воли не вырастет и не погибнет ни червь, ни человек, ни птаха. Он жестоко карает за все, что совершит человек против Его святой воли, что укоренена в человеческой совести, как дерево в земле, как власть государства в покорности народа. Дела Господни никогда не доступны были людскому разуму. Тот, кто думал, что постиг их, был подобен слепому, что, ощупав хвост моего коня, сказал бы, что знает его красоту, породу и рост».

Так говорил жене величайший из султанов Османов.

А мимо легко ехавшей кареты как волны шли густые ряды пехоты правоверных. Они с молитвой на устах проходили около остекленной кареты Сулеймана Справедливого. Монотонно, как осенние дожди, звенели на пути шаги их.

Молодая султанша Эль Хюррем склонилась под тяжестью слов своего мужа. Она чувствовала, что каждое было на вес золота. Им она готова была всю жизнь следовать. За одним-единственным исключением…. Перед ее мысленным взором стоял первородный сын ее мужа от другой жены, что преграждал ее сыну путь к престолу султанов.

Она вздохнула и спросила:

— А какова же вторая примета властителя по мнению твоего мудрого отца — пусть Аллах будет милостив к душе его?

— Вторая примета властителя, о Хюррем, — так учил меня мой покойный отец, пусть Аллах будет милостив к душе его, — такова: «Не верь никому без оснований! Если кому-то поверил, возвысь его. Если возвысил, то не низвергай его, пока суд справедливых людей не рассудит, что он недостоин этого возвышения. Ибо слово твое, раз произнесенное, подобно полку, отправленному в бой. Этот полк уже не принадлежит тебе, он в руках Аллаха, что решает исход боя».

Сулейман Великолепный задумался и через мгновение добавил:

— Если поступишь иначе, посеешь смятение там, где должен быть покой и порядок. И в этом смятении ты сама станешь подобна флюгеру на башне, над которым так весело смеются дети, и которым ветер крутит как ему заблагорассудится.

— Мудрым учителем был твой отец Селим — пусть Аллах будет милостив к душе его. Есть ли третья примета у властителя?

— Третья его примета, как учил меня мой покойный отец Селим, пусть Аллах будет милостив к душе его, — это внимание к тому, чтобы слуги никогда не оставались без работы: лень — мать преступлений. Но так же хорошо нужно следить за тем, чтобы слуги твои не утомлялись от работы. Утомительная работа рано или поздно приведет их к отупению. Доброму же и справедливому правителю легче получить дельный совет тогда, когда он окружен умными злодеями, нежели когда он окружен честными тупицами, хотя оба этих случая следует признать равно дурными. И еще учил меня мой покойный отец Селим, пусть Аллах будет милостив к душе его, — не давать ту работу великому визирю, что может сделать визирь, а главному судье — ту, что может сделать обычный судья. Не посылать агу янычар туда, куда можно послать обычного привратника. Не поручать одну работу нескольким, ибо тогда никто за нее не сможет ответить. Не верить портному, если он говорит, что хорошо может подковать коня, а кузнецу, если утверждает, что может выстроить мост. Еще говорил, что утро вечера мудренее. Поэтому перед принятием важного решения он советовал проспать несколько ночей подряд — пусть он с миром покоится во гробе своем!

Султан вспомнил еще что-то и добавил:

— Еще говорил мой покойный отец Селим, пусть Аллах будет милостив к душе его: «Почитай духовное сословие! Но не верь, ни за что не верь тем, что других призывают к жертвам, не будучи готовыми сами что-то пожертвовать! Это злодеи и лжецы — не иначе, пусть даже носили бы они одежды хатибов и дервишей, и пусть даже были бы в святой Мекке при гробе Пророка трижды! Не будь, сын, неразумнее зверя, льнущего к кустам и деревьям, не дающим ничего, кроме отравленных ягод. Они — носители неповиновения, бунта и упадка». Так учил меня мой покойный отец Селим, пусть Аллах будет милостив к его душе!

— Я буду помнить уроки твоего покойного отца, пусть Аллах будет милостив к душе его! Но еще крепче я запомнила бы твою науку! Скажи мне, люди дурны или благодетельны?

Сулейман важно ответил:

— О сердце моего сердца! Нет у меня еще того опыта, какой был у моего покойного отца Селима, пусть Аллах будет милостив к душе его! Но мне кажется, что люди не добры и не злы, не дурны и не благодетельны. Они таковы, какими их делают их начальники в любое время и в любой стране. Поэтому за все отвечают верхи, хотя ясно, что среди всех народов находятся люди, из которых и лучшие из начальников ничего путного не сделают. Бывают и целые народы, что родились карликами, хотя они и многочисленны. Когда давным-давно бежали мои предки из Азии от величайшего завоевателя ее, они по дороге встречали такие народы-карлики, великие только телом и числом, мятежные и беспокойные, но мелкие духом. Ведь величие духа людского и духа народа отмеряет Аллах их покорностью и готовностью к жертве для власти своей. И никакой труд человеческий не даст непокорным народам силы, пока они не покорятся. Но обычно добрый пример верхов творит с народом чудеса. Народ всегда смотрит вверх, на правителей. Знаешь ли ты, о Хюррем, сколько добра ты принесла семьям правоверных двумя добрыми поступками?

— Какими? — спросила она.

— Первым было принятие тобой обязательств по надзору за дворцовой кухней. Еще перед самым моим выездом, когда я прощался с членами совета улемов, имамов и хатибов, они благословляли тебя словами: «Есть уже вести с далеких окраин о том, как подействовал труд хасеки Хюррем».

— И как же? — спросила она.

— Жены и дочери даже из богатейших семейств следуют твоему примеру. Они с радостью трудятся, говоря:

«Если жена великого султана трудится, то и мы можем».

— А что было за второе доброе дело?

— Другое, о Хюррем, было еще лучше — ты не устыдилась своей матери. Как далеко дошла весть об этом! Как далеко пошло твое доброе дело! Не одна дочь помогла на старости лет своей матери. Не один сын помог отцу. Мы идем, а эта весть идет впереди нас. И распространится она по всему государству, а может, и за его пределы.

Сулейман Великий наклонился к коленям своей любимой жены и поцеловал ее руки. А мимо легко ехавшей кареты, как волны, шли густые ряды пехоты правоверных. Они с молитвой на устах проходили около остекленной кареты Сулеймана Справедливого. Монотонно, как осенние дожди, звенели на пути шаги их.

— Так же как и добрые дела, действуют на народ, влияют на него и дела недобрые, совершаемые наверху. Если их творится слишком много, то всемогущий Аллах взвешивает их в своей справедливой руке и на народ этот, в котором перевешивает недоброе, посылает кровавый бич этой же рукой. Я сейчас и есть этот бич Господень, о Хюррем. Не мой разум, о Хюррем, собрал силу, что путями рвется теперь на земли христиан! Это вечный разум Аллаха. Не моя сила идет, о Хюррем. Это идет часть неизмеримых сил Аллаха! Я же, о Хюррем, лишь щепка, влекомая страшным потоком кары его. И поэтому я так спокойно смотрю на знамения Господни на земле и на небе.

Молодая султанша Эль Хюррем вся превратилась в слух. Сулейман Великий возрастал в ее глазах. Она со страхом спросила:

— Как же далеко ты пойдешь теперь?

— Это известно одному Аллаху и Магомету, Пророку его. Я не знаю, о Хюррем. Я встану там, где меня остановит всемогущий Аллах своей невидимой рукой.

Муэдзины начали петь третий азан на высоких горбах верблюдов.

Куда ни глянь, остановило движения все войско правоверных. Остановилась и золотая карета Эль Хюррем. Сулейман Великий вышел из нее и вместе с войском своим упал на землю, на молитвенный коврик, обернувшись лицом к Мекке, и стал молиться.

Когда Сулейман встал, то куда ни глянь было видно, что взгляды всех правоверных обращаются к нему, а сами они шепчут молитву о своем султане.

Сулейман попрощался с любимой женой и, положив правую руку на сердце, сказал еще:

— Аллах акбар! Я сдержу слово, как только Бог позволит. Ибо мысль человека — ночь без света Его, а сила людская — сила ребенка без помощи Его, мудрость же человека — пена морская без Мудрости его, а жизнь человека — какой-то глупый, никчемный сон без милости Его!

Он обернул шалью белые руки Эль Хюррем, что протянулись к нему из кареты. Он вскочил на коня и, не оглядываясь больше, двинулся в путь среди радостных криков его войска, что гремели как гром в туче.

Великий султан поехал на джихад. За ним же шли лавы его пышной конницы и артиллерия, волнами шла пехота, почтительно обходя карету султанши. Она же стояла на дороге, пока еще можно было видеть из нее возвышающегося на коне Сулеймана.

* * *

Султан Сулейман в первый и последний раз не сдержал слово, которое он дал любимой жене. Не сдержал, ибо не мог сдержать.

29 августа 1526 года он неожиданно встретился около Могача над Дунаем со всем войском венгерского короля Людовика. Был полдень, когда послышалась военная мелодия мадьяр, а их блестящее рыцарство ринулось в бой. До двух часов дня сломил его великий завоеватель Османов, а до того как солнце взошло, полностью истребил. Венгерский же король, скрываясь от погони, утонул в одной из рек. И не мог больше никакой битвы показать султан своей жене.

Без боя занял он столицу Венгрии и в 1200 шкурах буйволов вывез он в Царьград все богатства и знамена ее. Неожиданная легкость победы остановила его, так что он уже не мог идти дальше. Лишь окинул взглядом черные Карпаты, встал на границах Венгрии, пылавшей ночами в пламени пожаров жертвой своих грехов.

Еще в пути султан послал Эль-Хюррем своего любимца Кассима, коменданта Стамбула, с прекрасными диадемами и ожерельями венгерских королев, а также просьбой о прощении за несдержанное слово. Кассим, вручая дорогие дары, добавил:

«Но мы верим, что падишаху удастся сдержать свое слово».

Кассим не врал.

Ибо падишах задумал новый, еще больший джихад.

До того, как он неожиданно вернулся из похода, его любимая жена пережила в царственных покоях такие муки, которые не испытывала даже тогда, когда ее гнали в рабство Диким полем килыимским, Черным шляхом ордынским. Есть и в душе человека такие же дикие поля и черные пути.

У нее была власть над столицей.

Утром кажого дня являлся к ней заместитель Кассим и, кланяясь, приветствовал ее:

— О счастливая мать принца Селима! Да благословится имя твое как имя Хадиджи — жены Пророка!

На вопрос о том, с чем он пришел, он постоянно отвечал, говоря так: «Последняя ночь принесла столько важных дел в столицу падишаха, сколько есть звезд на небесном одеянии Аллаха! Но я представлю тебе, о счастливая мать принца, только некоторые, чтобы просить совета у доброго сердца твоего».

И он рассказывал, опуская взгляд, а иногда глядя в ясные глаза жены падишаха. Голова ее кружилась от этих дел, которые подбрасывала ей громоздкая машина имперской столицы, чья власть простиралась на три части света. До сих пор она не знала, что муж ее несет на себе весь этот безмерно тяжелый груз. В первый же день она поняла, отчего ее муж так часто приходил с красноватыми глазами и тихо садился около нее, подобно больному ребенку, подходящему к матери. Некоторые дела были запутаны так, что и правда лишь сердцем, а не умом можно было их распутать. После двухчасовой беседы с заместителем Кассима она попросила его, чтобы он остановился, ибо она уже сильно утомилась.

Тот поклонился низко и вышел, обернувшись лицом к ней, из раза в раз повторяя: «Да благословится имя твое как имя Хадиджи — жены Пророка, что послушно несла бремя жизни с мужем своим!»

После каждой такой аудиенции она будто вглядывалась в глубину Стамбула, в верхи и низы его. Вся изможденная, она легла на диван от шквала мыслей и прикрыла глаза.

Измученная, выезжала она после каждого разговора с заместителем Кассима или в Бин-Бир-Дирек, или в Ени-Батан-Сарай на отдых.

Отдыхала она в лодке, ибо ее мучили эти отчеты и советы, которые ей устраивал комендант Стамбула. Еще больше ее мучило чувство огромной власти в величайшем государстве мира. Она не знала, что делать с этой властью, ибо еще не пришел ее час.

Но мысль о Мустафе мучила ее сильнее всего.

Ее опеке был поручен первородный сын ее мужа от другой жены. И ощущала она тягчайшее бремя на себе при одной мысли о том, что было бы, если бы муж вернулся и не увидел своего первенца.

Но еще больше ее тяготила мысль о пустоте на том месте, где любил играть в саду маленький Мустафа.

Она чувствовала, что ей бы было легче, если бы она исповедовалась перед матерью в этих мыслях. Знала точно и понимала, что мать сняла бы с нее тяжесть, от которой она иссыхала. Но она не могла об этом рассказать.

Она боялась, видя в воображении, как мать перекрестила бы себя и ее, услышав это. Какими глазами смотрела бы и как она бы побледнела. Знала даже, что и как мать на это ответила бы. Знала, что сказала бы ей: «Ты была у меня хорошим, золотым ребенком, зло же началось, когда ты сняла с себя крестик, что я тебе давала. А потом уже отреклась ты от другого и от третьего, пока не дошла до места, на котором сейчас стоишь».

Но она больше боялась чего-то другого. Начав исповедоваться, она должна была бы рассказать и про Ахмеда-баши. Она думала, что тогда мать не смогла бы дальше жить по одной крышей с убийцей.

Думала, что от всего этого затрясло бы сердце ее матери, а может, она бы покинула ее в слезах. Что тогда нужно было бы говорить Сулейману, который наверняка догадается, в каком состоянии ее мать покинула дворец? Что говорить?

Она знала свою мать лучше себя. Знала она и то, что покинула бы ее мать, ничего не взяв с собой, как и пришла.

Унесла бы лишь большое горе.

А потом! Потом! Возможно ли не увидеть сына на султанском престоле?

Этим мучилась прекрасная султанша Эль Хюррем, когда неожиданно вернулся из похода ее муж.

Как же радостно она его встречала! С настоящей радостью, настоящим смятением и грустью. А вечером дрожащими губами благодарила Бога, что и в этот раз оградил ее от завоевания золотого престола Османов для ее потомства.

На сердце же она чувствовала невозможность пренебрежения вторым таким случаем.

Она уже привыкла к мысли о престоле Османов. Владей она им, воспитывала бы сыновей, как ей было бы угодно. Тогда бы она зажила планами и делами, превосходящими то, что делала великая княгиня Ольга, принявшая здесь крест. Так же тайно и скрытно она несла свой невидимый крест страданий, в которых стали забываться святые слова молитвы: «и не введи нас во искушение».

По Балканским горам шла в то время осень. Словно горели красные и золотые листья деревьев на прощание. Деревья стояли в блеске плодов, как священники перед алтарями в золоченых ризах, подбитых красным.

В садах сербов и болгар висели спелые плоды. Осень осуществила все мечты весны. И спокойно глядела в сине-лазуревый небосвод, по которому тихо катилось огромное золотое Солнце — одна из крупиц древнего творения Бога.

Человек видит лишь малую часть его и, как мотылек, утешается одним днем жизни, утешается он увиденным.

Но когда в полях и садах дозревает всякий плод земли, дозревает и всякий ядовитый сорняк. И тот, кто вовремя не искоренит его, увидит, как сорняк победит и задушит всякий добрый плод.

* * *

Когда Сулейман второй раз отправился на священный джихад и было уже ясно, что с ним поедет и султанша Эль Хюррем, она спросила Кассима, коменданта Стамбула:

— Скажи мне, как выглядит джихад?

Всегда веселый Кассим стал важным, степенно поклонился и ответил:

— О счастливая мать принца! Когда джихад займется на земле, тогда по небу ходит зарево пожара… Тогда стонут дороги под тяжелыми колесами пушек халифа. Тогда гудят дороги от топота его конных полков. Тогда чернеют поля от пеших войск падишаха, подобных потопу. Тогда слышен плач христианских женщин и детей, подобный звуку града.

Потому что джихад несет с собой великий ужас!

— То есть ты говоришь, Кассим, что джихад страшен?

— Страшен, о великая хатун!

— Есть ли что-то, что страшнее джихада?

Комендант Стамбула задумался на минуту и ответил со страхом в глазах:

— Есть вещь и страшнее джихада, о счастливая мать принца!

— Видел ли ты то, о чем говоришь, о Кассим?

— Я видел начало его, о госпожа, но в зачатке же и задушил этот ужас султан Сулейман, — пусть веками благословится имя его! — Но про эту ужасную вещь даже думать нельзя, не то, что говорить, о светлейшая госпожа!

В глазах султанши заблестело любопытство. Она с минуту колебалась и живо сказала:

— О Кассим! Ты скажешь мне, что же было страшнее джихада, что ты видел собственными глазами! Я верю тебе, о Кассим, верю, что ты скажешь правду!

— Все кроме этого я готов рассказать, о счастливая мать принца! Но этого я рассказать не могу, прости верного слугу падишаха и твоего!

— Почему же ты не можешь рассказать об этом, о Кассим? — спросила она, пораженная отказом. — Раз это страшнее джихада, то это должны были видеть и другие, но почему же я не могу?

— О мудрейшая из жен мусульманских! Ты говоришь правду, утверждая, что и другие видели нечто более страшное, чем джихад! Но потому я и не могу рассказывать об этом, ведь существует старое поверье, что как только об этом заговорят в сарае хотя бы двое из тех, кому верит султан, то этот ужас повторится еще раз при жизни султана.

— Это глупое поверье, о Кассим! — сказала она повысив голос, — такое же суеверие, как и то, что гласит, будто звезды вершат судьбы людей.

Перед ней как живой стоял учитель Риччи из школы невольниц… Кассим подумал и спросил:

— Позволишь ли ты мне, о счастливая мать принца, говорить откровенно о том, что я думаю?

— Говори всю правду! — ответила она уже спокойно.

— С твоего позволения, о хасеки Хюррем, говорю то, что считаю правдой. Ни то, ни другое — не суеверие. Что второе — не суеверие, следует из того, что всякий раз, когда луна, величайшая из звезд ночи, стоит полная над дворцом падишаха, тогда из многочисленной прислуги дворца вырывает кого-то этот чудесный свет во сне. И влекомый им человек идет в такие места, в которых и самые искусные фокусники Египта или Багдада разбились бы насмерть. Своими глазами ты можешь наблюдать это. Почему бы и другим звездам не обладать подобной властью над людьми? Мы не можем сказать наверняка, что они ей не владеют.

Султанша задумалась над словами Кассима.

Он же продолжал:

— Сам султан Сулейман родился под звездой, что несмотря на все битвы делает его неуязвимым для человеческих сил, и умрет он на львином столе. Так гласит старое предание, которому доверяют все мудрецы Востока. Только потому и мог он остановить ужас, что страшнее джихада, про который ни думать, ни говорить нельзя!

— Ты боишься, Кассим?

— О хасеки Хюррем! Я готов сегодня же как и каждый воин, сложить свою голову по приказу падишаха за него, его род и государство, — спокойно ответил комендант Стамбула.

Любопытство султанши росло. Видя, что обычным образом она не добьется от Кассима того, что он не хочет открывать, она опустила обе руки и прикрыв глаза, будто она сильно ослабла, тихо, будто шепот ветра, сказала:

— О Кассим! Не скажет ли мне падишах про то, что он сам сделал?..

Кассим побледнел…

— Не скажет, — ответил он.

Она сразу заметила его испуг и сразу использовала его, сказав:

— Почему же он не может сказать об этом?

1

Рисунок Миссъ (Ремизова А.В.), начало ХХ века

Кассим еще больше смешался. Вскоре, собравшись с мыслями, он ответил:

— Падишах сделал это очень неосторожно, так что пусть это и великое дело, он не может хвалиться им.

— Как ты думаешь, Кассим, есть ли на свете женщина, что могла бы выдержать и не сказать своему мужу: «Я слышала от такого-то и такого-то про то-то и то-то. Он начал говорить и не хотел закончить»…

Кассим, загнанный хитростью Эль Хюррем в угол, попробовал в последний раз сопротивляться:

— Есть такая женщина, о Хюррем! Это единственная из подруг падишаха, которой я верю, и которая не выдаст тайну, переданную ей словом.

— Да, — ответила она радостно, хлопая в ладоши как ребенок, и вскакивая с дивана. — Только ты, о Кассим, не сказал мне этой тайны! А если скажешь, это останется между нами. Даже мой сын Селим, когда вырастет, не узнает об этом никогда!

На это Кассим уже не знал, что ответить. Потихоньку озираясь, он тихо начал говорить:

— Было это так. Когда в городе Ограшкей умер покойный отец падишаха, светлой памяти султан Селим (пусть Аллах будет милостив к его душе!) и на черном возе вели его тело в Стамбул, на престол султанов вступил его сын Сулейман, — пусть живет он вечно! Тогда произошло восстание войска в Стамбуле…

— Да?! — прервала его удивленная Эль Хюррем. — Восстание против Сулеймана?.. Но почему я про это ничего не слышала?

— Потому, что про это никогда не говорят правоверные во дворце падишаха, это ужаснее войны.

— Но отчего начался этот бунт? Кто его начал? Зачем?

И как Сулейман подавил его?

Теперь она вспомнила, что султан Сулейман очень неохотно ехал с ней в окрестности Стамбула, где стоит большая, длиною в милю казарма янычар. Когда она все-таки склонила его к этой поездке, тюрбан его был сильнее обычного надвинут на брови, а сам он был очень неразговорчив.

Кассим же рассказывал дальше:

— Мятеж, о Хюррем, — это нечто более ужасное, чем война. Ибо во время мятежей на улицах брат убивает брата, отец сына, дочь предает мать.

Он передохнул и стал рассказывать дальше:

— Мятежи вызывают злые люди, что все чуют нюхом, если над нами воцаряется твердая рука. А причин найдут они тысячи, а если не найдут, то придумают.

— И что они выдумали в тот раз?

— Ничего не придумали, только захотели от молодого султана выплаты золотом невероятных даров.

— Кто захотел?

— Янычары, — ответил он тихо, будто боялся, что у стен есть уши.

— И султан заплатил?

— Он им отплатил! И так, что с ужасом вспоминают и, наверно, никогда больше не поднимут оружия против Сулеймана.

Султанша Эль Хюррем задержала вздох и вся превратилась в слух. В ее прекрасной головке мысли кипели так, что она прикрыла глаза, чтобы комендант Стамбула не догадался, что с ней творится. Кассим рассказывал дальше:

— Уже мешками повязали агам шеи янычары и на площадях столицы было слышно грохот выкатываемых орудий, а в сарае началась суета, когда молодой падишах приказал привести трех коней. Их привели. Тогда я был при нем еще адъютантом, как при принце, ибо минуло слишком мало времени, чтобы произошли какие-то перемены. Молодой падишах вскочил на коня и кивнул мне и Ахмедбаши, позднее — великому визирю. Мы оба сели на коней, видя уже, что султан задумал. Переглянулись мы с Ахмедом, но ни один из нас не отважился сказать и слово падишаху.

— И вы втроем поехали?

— Втроем, о Хюррем!

— Без войска?

— Без всякого войска. Сулейман ехал впереди, а мы за ним. Уже издалека слышался шум в великой казарме янычар, будто шумел Босфор во время бури. А падишах молча въехал во двор, кипевший, словно котел.

— И его не узнали?

— Его сразу узнали, ведь не раз он ходил с этим войском на марши еще престолонаследником. Его знал каждый солдат в столице. Падишах молча спешился, и мы сделали то же самое, что и он. Я и Ахмед — оба мы были уверены, что живыми не вернемся с этой прогулки.

— А как вы думали, что будет с султаном?

— Скажу правду, о Хюррем! Не думали мы про это.

— Что же было дальше?

— Падишах просто зашел внутрь бунтующей казармы. — И все притихли?

— Не притихли, о счастливая мать принца! Лишь узрели самого падишаха, обратили против него копья и сабли.

Было так тихо, как бывает перед тяжелым преступлением.

— И что же падишах?

— Падишах спокойно сказал такие слова: «Со всеми говорить я не могу. Пусть выйдут трое старших!» — И вышли?

— Да, сразу вышли трое из-за клинков.

— Что же им сказал падишах?

— Ничего им не сказал падишах, только молниеносным движением руки обнажил саблю и тремя ударами на месте зарубил всех троих так, что никто и опомниться не успел.

Эль Хюррем побледнела. Кассим закончил:

— Вся взбунтовавшаяся казарма бросила оружие и упала на колени, моля о прощении. Султан Сулейман молча обернулся и вышел из казармы. В тот же день их разоружили. А еще до заката кровь разлилась по всей казарме янычар длиною в милю.

Дрожа от рассказа Кассима, Эль Хюррем спросила:

— И всех их султан приговорил к смерти?

— О хасеки Хюррем! Падишах не судил никого из них — передал дело этого суда военному суду. Он лишь сказал вызвать в этот суд кроме судей еще одного простого солдата-калеку — первого встреченного его посланцем на улицах Стамбула. И этот суд никого не помиловал. Ибо можно помиловать любого преступника, даже убийцу, но нельзя помиловать однажды взбунтовавшееся войско. Если бы оно было оправдано, то Аллах бы не помиловал ни самих бунтовщиков, ни судей.

— Значит, те янычары, что сейчас служат в Стамбуле, — это совсем другие?

— Совсем другие, о Хюррем! Некоторые из них как раз шли из других городов, когда народ на улицах Стамбула закончил раздирать их останки и кидать куски их тел собакам.

Султанша Эль Хюррем закрыла лицо руками и сказала:

— Действительно! Страшен джихад, но есть вещи страшнее. Ты был прав, Кассим!

А Кассим закончил рассказывать про то, что никогда не рассказывали правоверные во дворце падишаха:

— В некоторые дворы народ сам затаскивал приговоренных к смерти бунтовщиков и, закрыв ворота, из окон смотрел, как голодные псы живьем разрывают на части связанных бунтовщиков.

Султанша открыла лицо и сказала:

— Это уже слишком жестоко, о Кассим!

— Но справедливо, о Хюррем!

— Почему справедливо, о Кассим?

— Потому что народ, сжалившийся над бунтовщиками, поднявшимися против власти, данной Аллахом, сам будет разорван голодными псами, только еще более ужасными, чем те, на которых растет шерсть.

— Так псы без шерсти хуже псов с шерстью? — наивно спросила она.

— Бесконечно хуже, о Хюррем! Даже самые злые псы с шерстью не издеваются ни над кем. Просто загрызут, и все. А псы без шерсти долго и намеренно мучают, о Хюр рем, долго длятся их надругательства.

— Почему же я не видела еще этих опасных псов без шерсти? Как они называются?

— Ты их видела, о прекраснейший цветок Эдема! Эти псы без шерсти — люди. В наказание народам создал их Аллах, как ужаснейшую кару. Божественная мудрость взяла изворотливость гадов, зубы волка, рев медведя, вой гиены, завывание пса, когти леопарда, свиное рыло, яд скорпиона и жадность тигра. И горе, о Хюррем, тем городам и странам, которые настигнет эта собачья порода без шерсти.

Она с минуту думала, а потом спросила:

— Ты, о Кассим, верно, до глубины души изменился, с тех пор как увидел начало бунта в Стамбуле?

— Да, о Хюррем! С тех пор в душе я изменился до неузнаваемости, — ответил он сухим голосом дервиша-аскета.

— И ты не уступил бы бунтовщикам, даже если бы весь Стамбул шел против тебя?

— Я не уступил бы, о Хюррем, хотя бы и весь Стамбул пошел против меня… подох бы в крови, но остался на своем, — ответил он снова голосом аскета.

— Как погибает последний луч солнца, когда вечером надвигается туча, — добавила она.

— Ты добра, о Хюррем, если солдата сравниваешь с сиянием Божественного света, — ответил верный солдат Сулеймана, низко кланяясь.

А султанша Эль Хюррем в тот же момент в душе выносила смертный приговор своему любимцу, Кассим-баши, коменданту Стамбула. Приговор именем Селима — малолетнего сына своего, будущего халифа и султана Османа.

Этот приговор был жесток и неумолим. Мысленным взором она видела окровавленную голову Кассима, насаженную на ужасные ворота Баб-и-Гумаюн, на которых черные вороны уже выклевали глаза одного из помощников ее мужа.

— Тяжек труд властителя, — сказала она тихо, будто бы себе.

— Тем он тяжелее, чем лучше сердце его, — сказал честный Кассим с открытыми глазами.

— Нет, о Кассим! — Она словно вспыхнула. — Государь с чистым сердцем несет мир в душе! А что делается с тем, в душе которого нет мира?

Даже не подозревая, что имела в виду прекрасная султанша, комендант столицы спокойно ответил:

— Может, ты и права, о мудрейшая из жен мусульманских, избранная Аллахом подругой праведнейшего из защитников Пророка!

Она поблагодарила его взглядом и встала. Аудиенция завершилась.

Комендант Стамбула низко поклонился ей, будто святой, ибо султанша Эль Хюррем действительно приняла выражение невинности, почти забытое с девичьих лет ее. Кассим сложил руки на груди и, вышел, обернувшись лицом к жене падишаха и говоря:

— Да благословится имя твое, как имя Хадиджи, жены Пророка, что послушно несла с ним ношу его жизни!

Когда Кассим покинул ее покои и шелест его шагов на роскошных коврах будуара утих, она упала на диван и, обняв бархатную подушку руками, залилась сдавленным плачем.

Она до сих пор не думала, что ее муж настолько безрассудно отважен. Он, который так тихо приходил к ней в покои.

Она ясно осознавала трудность осуществления своего плана. Но еще глубже поняла всю его сложность, узнав Кассима, на помощь которого она рассчитывала, лучше. Она уже поняла, что помощи от него в незаконном деле не дождется. Не думала она, что настолько прочная преданность живет в сердце офицеров султана. Она хорошо понимала, что такой дуб не растет один. Это только дерево в густой и крепкой дубраве, что окружала высокий султанский престол и род. Она чувствовала и осознавала это. Осознавала, что если эту дубраву не выкорчует буря, то ее сын никогда не взойдет на престол. Никогда!..

Звук этого слова звенел внутри, хоть она и не произнесла его, словно какая-то черная бездна разверзлась перед ней. Бездна, в которую падали все ее мечты и надежды. Но это никак не изменило ядра ее замысла. То, что она пережила во время беседы с Кассимом, только подсказало ей растянуть на большее время подготовку и осуществление плана. И ждать удобного случая.

Случая, случая, случая! Что-то словно кричало в ее душе. Она чувствовала каждым нервом, что случай представится. Понимала, что чем выше стоишь, тем больше случаев видишь. Понимала она и то, что ради уничтожения дубравы, защищавшей род и законы Османов, она обязана строить, строить и строить.

Она начала вслушиваться. Ей показалось, что прямо сюда, в помещения сераля, долетает стук обтесываемого камня со стройки святыни, что она начала.

О, как же она тогда еще была счастлива в сравнении с тем, к чему пришла теперь! Хотя уже тогда на ее совести была смерть непокорного человека, который все-таки заслуживал смерти из-за посягательства на невинного ребенка.

«Или не заслуживал?» — спрашивала она себя. И сама себе отвечала: «Заслужил!»

А другой? Адъютант мужа, его друг детства? Разве он заслужил смерть?

— Нет! — громко сказала она себе. И добавила шепотом: — Но должен умереть. Ведь я должна иметь доверенное лицо на его месте! Должна! Без этого все мои планы ни к чему. Ни к чему!

Она почувствовала и поняла, что убийство Кассима было бы ее первым, уже ничем не оправданным убийством. Но не видела дороги назад. Куда? К чему возвращаться? Она чувствовала, что сквозь нее будто течет река — река власти, золота и могущества. На пути же стоят Кассим и Мустафа. Оба должны быть устранены! Но когда? Это станет ясно позже. Еще один святой джихад против Запада, уже с участием Кассима… А потом…

Она встала, собралась, поехала посмотреть на работу мастеров над колоннами из красного гранита и их навершиями из белоснежного мрамора для святыни, в которой михраб будет таким же белоснежным, как и кафедра, минбар для хатиба и дикки для муэдзинов и высокая максура для Сулеймана Справедливого… Она содрогнулась.

На минуту она ощутила печаль о том, что он, ее муж, был, есть и будет чистым в воспоминаниях своего народа. А она? Она уже научилась любить его народ. Любить за его богобоязненность, которую сама она потихоньку утрачивала и без которой ей становилось бы все тяжелее и тяжелее. Любить за его спокойствие. Но главное — любить за его глаза, которыми этот народ смотрел на ее мужа — так же, как она смотрит на своего сына Селима.

И этот народ, и она обладали силой благодаря своей любви. Она лишь понимала — о, как понимала! — что сила этого народа была невиновна, хоть и разрушала все земли вокруг владений падишаха. А ее сила — сила злая, хотя она не разрушала, а строила.

Понимала. Но уже не могла отступить. Ее воля уже будто рекой текла вперед. Текла страшным Черным шляхом мысли, настолько ужасным, насколько был ужасным путь, по которому ее сюда пригнали. Она даже чувствовала удары сырых батогов властолюбия, жажды власти для своего сына и своей крови.

Она чувствовала, что проигрывает святой джихад добра и зла, который происходит в душе каждого человека, — один в большей, другой в меньшей степени.

Она приближалась к месту, где тесали камни для новой мечети — ее святыни! Издалека было слышно грохот работ, и она видела, как поклонился ей Синан, величайший зодчий Османской империи.

Она подняла руку в знак того, что увидела его, и приветственно кивнула головой работникам, что склоняли головы перед женой султана, господина трех частей света. Она выскочила из кареты и встала на блоке белого мрамора, прекрасная как ангел с синими глазами…

* * *

В месяц Мухаррим 936 года от священной Хиджры, вместе с бурями сравнявшихся дней и ночей, приблизились к Вене передовые отряды и первые орды турок. Огонь и дым горящих жилищ распространялись кругом и покрывали все окрестности. Первые семь плененных немецких рыцарей были приведены к самому султану. Каждый из них должен был держать копье с человеческой головой на конце. Так принимал их завоеватель Османов.

В то же время фланги его войск шли бурей в сердце Европы. Правый шел прекрасными левадами Моравии, а левый — вдоль моря, около самого Триеста.

Под вечер дня св. Вячеслава были расставлены большие султанские шатры в селе Симмеринг под Веной. Внутри и снаружи блистали они золотыми украшениями. А вокруг стояла лагерем гвардия султана — 12 000 янычар.

За ней до реки Швехат тянулся лагерь азиатского войска, с бейлербеем Бехрамом. Справа от Симмеринга были военные канцелярии. От Санкт-Маркса до ворот Штубенринга и дальше до Венской горы стоял великий визирь Ибрагим со всей артиллерией под командой Топчи-баши. С ним был и вероломный епископ Паоло Вардай из Грана, который сдал это место туркам и пошел с их обозом… Предав в душе свою веру и апостольский престол, он предал и свой народ, что стоял на дороге турок. В истории он будет примером того, что предательство веры и церкви всегда влечет предательство своего народа.

На венской горе стоял Бали-бек, наместник Боснии, командующий авангардом, а перед ним — ближе к городу — Хозвер-бек, наместник Сербии, командующий арьергардом войска в этом походе. Перед городскими воротами стояли небольшие войска Румелии, а перед шотландскими воротами, в направлении Деблинга, стоял могущественный мостарский паша. Вся же гладь дунайских вод была занята восемью сотнями судов под командой Кассима — коменданта Стамбула. Широкие воды Дуная шумели от этого флота.

Стонала земля и стонали годы под тяжестью пушек и полков Сулеймана, что будто огромные клубы дыма заполнили пространство вокруг крупнейшей христианской крепости над Дунаем.

Турецкие «бегуны и поджигатели» разбежались отрядами не только по окраинам Вены, но и по горной и равнинной Австрии, сея разрушения и пожары. Их жертвой пали Деблинг, Пенцинг, Гиттельдорф, замок Санкт-Файт, Лихтенштейн, Медлинг, Берхтольсдорф, Брун, Энценсдорф, даже сильно укрепленный Баден и нижняя часть Клостернойбурга вместе с величественным монастырем на Дунае, а также множество других замков, сел и городов. Войска Сулеймана доходили даже до Изонца, вырезая христиан целыми гарнизонами.

В дни, когда Роксолана приехала в Симмеринг, Кассим пожег в ее честь все мосты через Дунай. Они горели долго, всю ночь. В тот же день остановились в осажденной Вене все часы на башнях соборов.

Часы остановились в ознаменование того, что не измерить временем работу, труд и жертвы, необходимые, когда страна и вера находятся в смертельной опасности.

Двадцать третьего числа месяца Мухиррем турецкая артиллерия открыла огонь по Вене и била не переставая всю ночь до самого утра. И всю ночь без остановки с неба лил дождь.

На следующий же день получили турки приказ приготовить осадные лестницы. Анатолийские войска спустились с холмов, окружавших Вену, неся древесину и связки хвороста для заполнения рвов. В то же время через соляные ворота неожиданно выбежало 8000 осажденных, которые напали на тылы войск, штурмовавших Кернтнертор. Но они напали не ночью, а утром, так как задержались.

Турки убили 500 из них, в том числе сотника. Когда они направились в город, турки попытались ворваться в ворота на их же плечах. Но проем был слишком узок, чтобы они могли в достаточном количестве ворваться в город.

Как только двумя зарядами пробили большой пролом около монастыря Августинов рядом с Кернтнертором, там была предпринята попытка штурма, длившаяся три дня. Беспрестанно гремела артиллерия с обеих сторон и непрерывно играли трубы позывные сигналы с башен монастыря Августинов и с собора святого Стефана: их музыка должна была поднимать дух защитников города.

Так один за другим следовали кровавые дни.

Еще два заряда сильно расширили уже сделанный турками пролом. Военый совет визирей и пашей под предводительством падишаха пришли к решению о необходимости последнего большого наступления, ибо стужа и недостаток провианта уже давали знать о себе в турецком войске. Остывающую энергию осаждавших подкрепляли обещанием больших сумм в золоте. Каждому янычару обещали дать тысячу аспров. Глашатаи кричали на весь лагерь о том, что первый достигший стен города получит тридцать тысяч аспров, а если он будет знатным, его назначат наместником. Сам Сулейман подъехал прямо к стенам города и, осмотрев пролом, за его величину поблагодарил великого визиря. Длина пролома составляла 45 саженей.

Словно волны во время бури, шли моджахеды в этот пролом, а кровь и останки оставались позади их.

Рев пушек и крики свежих полков падишаха, что шли на стены Вены, доносились до самого Симмеринга, до золотых шатров Роксоланы.

Султанша Эль Хюррем лежала на шелковом диване и как-то странно ощущала горькую негу, изнутри распиравшую грудь и затруднявшую дыхание. Она думала. Всем своим естеством она противилась падению города, чьи колокольни так истово взывали к небу. Но эта война была ее делом. Она вспоминала, как открыла священные врата Фетвы и на вопрос султана получила искомый ей ответ имамов о том, что она, хоть и женщина, должна принимать участие в священной войне против неверных, согласно Корана: «Выступайте легкими и тяжелыми и боритесь своими имуществами и душами на пути Аллаха!» Не могла она забыть, как тогда опьянела столица султанов, а дервиши будто в экстазе выносили золотое как солнце знамя Пророка и красные как кровь флаги Османов, белые Омаядов, зеленые Фатимидов и черные Аббасидов.

Она вспоминала, как султан противился участию в походе малолетних сыновей Селима и Баязида. Тогда она второй раз потребовала решения вопроса имамами. И снова Шейх-уль-ислам, их глава, дал ответ: «Да, Всевышний лучше знает об этом. Писал это я, нуждающийся в помощи Аллаха, сын своего отца, — пусть Аллах простит обоим, если написан был неправильный ответ».

И маленький сын Роксоланы Селим отправился в поход. Он выехал из столицы на коне, рядом со своим отцом, в окружении гвардии. А мать ехала с ним в открытой коляске подле, пьяная от мечтаний, словно роза, полная краски и запаха.

Она не могла отвести взгляд от маленького Селима. Для него она желала постичь тайну войны и государства, хотя смерть двоих убитых ради его защиты лишь сначала привязала ее к сыну, отодвинув его в тень после.

Вечерело, и ребенок уже спал в шатре.

С башни св. Стефана доносился сигнал тревоги.

А натиск моджахедов кроваво неистовствовал под стенами Вены и сила его лишь росла.

В шатер хасеки Хюррем вошел Сулейман с сильно сдвинутым на лоб тюрбаном. Словно туча легла на его лицо, взгляд томился жаждой. Она уже хорошо понимала мужа. Поэтому встала и сама налила ему шербет. Он молча начал пить. Она гладила его руку и успокаивала, как ребенка.

Выпив шербет, он сел на диван и закрыл глаза. Он был так утомлен, что напоминал расщепившийся лук. Она тихо села около мужа и даже малейшим движением старалась не мешать его отдыху. Вскоре склонилась голова великого султана, и он заснул сидя от переутомления.

Она сидела рядом, а в голове шумело от роя мыслей. Она боялась, что он лично поведет войска на штурм Вены и погибнет.

Недолго спал завоеватель Османов. Он встал, протер глаза, умылся и собрался выходить.

Она не хотела его отпускать.

Одев свой шерстяной бурнус и взяв кашмирскую шаль, она вышла с ним.

Султан ей не сказал ни слова. О чем-то думал.

Эль Хюррем сказала и себе привести коня, села на него и поехала с мужем. За ними ехали два адъютанта.

Сулейман молча приближался к осажденному городу.

Когда они заехали на возвышение, их взору представилась величественная картина. На высокие валы и стены Вены, куда ни глянь, рвались со всех сторон движущиеся массы полков падишаха, освещаемые красным светом заходящего солнца. Все венские колокола звонили сигнал тревоги жалобно и мрачно.

Бам, бам, бам! Бам, бам, бам!

Ревели орудия, разрывались заряды. Черный дым окутывал валы и стены города. Когда ветер рассеивал его, среди клубов его виднелись блестящие доспехи рыцарей и густая чернота полков правоверных, которые потоком со всех сторон заливали стальные ряды немцев.

По каменным мостовым Вены бежали монахи с крестами в руках и кричали: «Господь и Дева Мария помилуют народ, если он достоин Божьей милости!»

Из домов даже раненые выходили, чтобы из последних сил противостоять врагу. А изнуренный лишениями народ выносил остатки продовольствия, чтобы подкрепить силы обороняющихся перед страшным ударом турок.

Кровавый бой шел уже между валом и стенами Вены.

Сдавленный и заливаемый мусульманами город напоминал утомленного пловца, у которого на губах начинала проступать смертельная пена: на стенах христианского города появились длинные процессии немецких женщин в белом с малыми детьми на руках.

Их вид должен был ободрить оборонявшихся, будто говоря: «Если не выстоите в бою, ваших детей насадят на копья, а жен и детей заберут в неволю…»

Лилась их песня ровно и спокойно. Священники в белых орнатах благословляли их и идущих в бой рыцарей. Церковные хоругви развевались на ветру. Девушки в белом, сами смертельно бледные, рассыпали цветы перед религиозными процессиями.

Когда на высокой башне Св. Стефана ударили в большой колокол «Ангел Господень», раздался спазматический плач женщин и детей. Они воздевали руки к небу, прося Бога о помощи.

«Аллах акбар! Ла иллаха ил Аллах! Ва Магомет рассул Аллах!» — звучало им в ответ из рядов мусульман, что наступали без остановки на город. Наступали потоком и гибли и снова шли без остановки.

Султанша Эль Хюррем вмиг догадалась, что он готов лично участвовать в штурме, чтобы воодушевить свои войска.

Она задрожала всем телом.

Если бы ее муж пал под стенами города, то даже в случае победы мусульман все ее планы пришлось бы хоронить вместе с ним. Ее сын был слишком мал, чтобы устоять в борьбе, неизбежной после смерти великого султана и его первородного сына. Она еще не была готова к таким переменам.

Она вспомнила слова Кассима про звезды на небе, управляющие людьми на земле. Не раз она чувствовала, что эти звезды меркнут. С Запада шла ночь и темная туча.

А на стенах города немецкие женщины в религиозном экстазе срывали с себя кольца и украшения на глазах своих мужей и детей и прилюдно устилали ими путь процессиям в знак того, что раненым и семьям погибших будет оказана помощь. Там, где на стенах не хватало мужчин, женщины и дети метали в турок камни и выливали раскаленную смолу из котлов.

Кипел бой. Жестокий рукопашный бой, в котором в ход шли не только клинки, но даже зубы.

Великий жертвенный бой, от которого еще не погиб ни один народ, умевший верить и молиться. Такой народ не исчезал, а закалялся пролитой кровью и молитвой в тяжелые минуты горя и тревоги: ибо исчезают лишь те народы, которые не жертвуют и не борются насмерть в единстве и молитве.

В сумерках вечера увидела султанша, как озарились светом все венские церкви, будто огромные алтари, осветленные для Бога, который видит и подсчитывает каждую человеческую жертву.

Перед ее глазами стояли закрытые ворота церкви Св. Духа в предместьях Рогатина и момент, когда она шла под венец и услышала крик: «Алла-ха! Алла-ху!»

В свете красных факелов увидела она на стенах Вены, как ребенок, чуть постарше ее сына, метал камни в лезших по лестницам янычар.

Ее сердце дрогнуло.

Неожиданно для самой себя она схватила обеими руками узду коня, на котором восседал ее муж. Перепуганный конь Сулеймана метнулся вбок, а султанша выпала из седла. Сулейман хотел удержать ее и упал с коня.

Оба адъютанта немедленно спешились.

Султан молча встал. А Эль Хюррем, стоя на коленях на размокшей земле и бледнея, молитвенно воздела руки к мужу:

— Ты не пойдешь у гущу сражения! Тут может померкнуть твоя звезда! Еще ни один из твоих сыновей не способен усидеть на престоле и поднять меч против мятежа! — закричала она.

Заламывая руки, она слезами оросила кровавую землю.

С запада надвигалась буря. С долин Дуная и в горах дул ветер, кидаясь первыми случайными каплями дождя, падавшими на черного коня завоевателя Османов, на него самого, на двух его адъютантов, что стояли как окаменевшие, будто не видя и не слыша ничего. Дождь падал и на султаншу Эль Хюррем, что смотрелась как мученица в блеске молний в долине слез. Она и была мученицей, ибо еще большие удары ждали ее в жизни и были они многочисленнее капель в туче, которые под силу подсчитать только Богу.

Издалека было слышно, как сильнее шумела и гудела христианская крепость, Очевидно, защита города набирала силы.

Сулейман не выдал боль в вывихнутой руке.

Великий завоеватель Османов, обратившись лицом к Мекке, покорно начал молиться Богу и дал знак одному из адъютантов.

Тот начал трубить в рог.

Через минуту все трубы играли позывные ставки. Вдоль заволновавшихся, как морские волны, рядов мусульман пронесся звук труб и барабанов вместе с первыми раскатами грома.

— Неужели опять на штурм? — спросила, все еще стоя на коленях, султанша Эль Хюррем.

— Отступление, о Хюррем! — спокойно ответил господин трех частей света. Подойдя к жене, он поднял ее собственной рукой с сырой земли.

Оба шли молча и думали о своей жизни. Он думал в смирении своего духа, о воле Аллаха, который, может быть, тут, на этом месте, положил предел наказанию христиан.

А она? Раненая душа думает о своей боли.

Осажденный христианский город словно отдыхал. В нем еще яснее засияли церкви Господни и радостно, словно на Пасху, звонили все колокола. Во всем городе звучала только одна песня:

«Хвала тебе, Господи!..»

* * *

Глухая осень шла по немецкой земле, когда отходил из-под стен Вены Сулейман Великий. Его никто не преследовал. Ни один отряд немцев не покинул пределов города. Только ветер шумел в лесах над Дунаем и каждый лист сбрасывал в него как в могилу. Короткий, словно состарившийся день с серым светом шел над войском падишаха, что с верой возвращалось обратно.

Лишь тут и там гром гремел на небе и иногда фосфоресцирующая молния круто, как змей, извивалась на горизонте.

Листья же все опадали.

Всемогущий Бог словно указывал людям на то, что они смертны. Он тихо говорит осенним днем: так минут и ваши дни. И никогда вы не вернетесь на этот свет, как не вернуть на дерево те самые листья, что сгниют в земле, как не вернуть прошедшие дни.

Эти слова Господа всем сердцем чувствовал великий султан Османов. Поэтому он спокойно возвращался из похода. Его спокойствие передалось верившим в него, как это всегда бывает.

Вдоль берегов Дуная ехал Сулейман к венгерской столице. Уже показались ее башни, когда на пути султанша Эль Хюррем увидела бедный цыганский табор. Бледная луна светила на небе, а в таборе горел красный огонь.

Старое воспоминание вздрогнуло в душе султанши. Она приказала остановить свою карету, выглянула из окна и кинула горсть золотых цыганкам.

Как голодные птицы на зерно, слетелись цыганки и начали вскоре тесниться у окна кареты, чтобы предсказать будущее неизвестной госпоже.

Султанша Эль Хюррем протянула левую руку, и одна из цыганок начала говорить:

«На пути твоем стонет кедровник… С одного бока цветы и терн… С другого — крест и гроб… Как молодой месяц будет расти твоя сила, госпожа… В своей жизни дважды будешь встречать каждого, кого узрели твои ясные очи… А как время придет, на калиновом мосту увидишь перстень медный у пьяного человека, с фальшивым камнем…».

Тут цыганка поглядела в лицо незнакомой госпоже и сильно испугалась, крикнула что-то и остановилась. Как напуганные птицы, разбежались цыгане и цыганки. Та, что гадала, правой рукой закрыла глаза, а левой бросила обратно в карету золотые через окно.

Султанша Эль Хюррем страшно обеспокоилась столь неожиданным оскорблением, а еще больше — прерванным гаданием. Побледнев, она посмотрела на мужа, который спокойно сидел на коне. На молящий о помощи взгляд любимой жены он ответил жестом, и его гвардия мгновенно обступила цыганский табор.

— Что это значит? — спросил султан у одного из цыган, что приближался к нему, отвешивая низкие поклоны. Он ответил с опаской, кланяясь почти до земли:

— О высокий паша, султан Сулейман! Тут произошло чрезвычайное происшествие и гадание должно было прекратиться. Та, что предсказывала судьбу прекрасной госпоже, уже встречала ее в жизни, гадала ей, и первое предсказание уже сбылось! В этом случае нельзя гадать для человека снова и нельзя принимать ничего в дар всему табору, разве что корм для скотины…

Когда он говорил это, взволнованные цыгане и цыганки медленно приближались и неохотно клали вокруг кареты золото, полученное от султанши.

Султан не ответил ни слова, только тихо сказал что-то одному из сторонников.

Скоро цыганам выдали сечку, сено и овес для коней, а султан с женой въехали в королевский замок и остановились в нем на ночлег.

Когда они оказались на высоком дворе замка, она, взволнованная приключением, несмело сказала мужу, что, видимо, в третий раз станет матерью.

Он улыбнулся и сказал:

— Если будет сын…

— То ты дашь ему имя, — закончила она.

— А если будет дочь?

— То ее имя будет Мирмаг (Лунный Свет), — ответила она, — ибо загадка того света, о котором мне рассказывал Кассим в Стамбуле, придала мне силы под Веной не пустить тебя в бой.

Через минуту она добавила:

— Видишь, из-за тебя я упала с коня, а тебе, может быть, и жизнь спасла.

Султан весело усмехнулся и ответил:

— Если я ничего не путаю, то выходит, что как раз я из-за тебя упал с коня и даже вывихнул руку в решающий момент. Но может быть, это и к лучшему.

— Ты еще можешь сомневаться, к лучшему ли? — спросила она.

— О нет, я не сомневаюсь, — ответил Сулейман, который так любил свою жену, что помимо своей воли и вопреки собственной непреклонности уступал ей. И всегда был рад тому, что уступал.

— Что же ты сразу так не говоришь? — сказала она обрадованно.

— Поверь мне, что я сильно обрадован тем, что только я вывихнул себе руку, — ответил он.

— А мне больше всего понравилось как мы, вместе двигаясь на Вену, видели с холмов вдоль дороги, как убегали от тебя немецкие отряды. Словно птицы перед бурей!

Он видел ее невнимание к его неудачам и радость от проявлений его силы. Он чувствовал любовь ее и был счастлив.

— А ты знаешь, — спросила она, — почему цыганка прервала свое гадание?

Любопытство сверкнуло в его глазах. Сулейман стал серьезнее и сказал:

— Может, потому, что будущее тебе предсказывает сам Аллах?

— Да свершится воля Его! — ответила она так искренне, будто на минуту блеснула в ней старая вера.

И вместе они вошли в прекрасные покои замка.

Муэдзины начали петь пятый азан на вершинах стройных минаретов. На Дунай легла прекрасная тишина ночи, и птицы умолкли в густых зарослях.

Сулейман Великий с женой в молитве опустился на колени. Оба они обратились к Мекке.

Оба молились Богу о жизни, что была еще впереди, об удивительной жизни.

Оглавление