Глава 18

Кристиан провел беспокойную ночь. Не то чтобы у него были какие-то другие ночи, с тех пор как Венеция сошла с «Родезии». Но после вчерашнего столкновения в домашнем музее, он мог только корчиться от стыда, думая, насколько был неправ. Что она должна была чувствовать, зная, что ее характер так беспечно искажают и порочат без всяких на то оснований?

Утром Кристиан зашел в столовую. Обычно он завтракал у себя в кабинете, но ему было известно, что Венеция завтракает в столовой, со свежими газетами и выпуском «Натуралиста» под рукой.

Жены там не оказалось.

— Миледи отправилась на прогулку, — сообщил Ричардс.

— Куда? — Алджернон-Хаус окружал огромный парк, и она могла находиться, где угодно.

— Она не сказала, сэр. Предупредила только, чтобы мы не ожидали ее до ленча.

— Когда она ушла?

— Около двух часов назад.

На часах было около девяти. Если она не вернется до ленча, ее отсутствие продлится добрых шесть часов.

— И вы допустили, чтобы леди в ее…

Спохватившись, Кристиан замолк. Кроме него, никто в доме не знал о ее положении.

— Пришлите ко мне Джеральда. Скажите, пусть поторопится.

Вскоре явился слегка запыхавшийся Джеральд, в ведении которого находилась прилегающая к дому территория.

— Ваша светлость?

— Герцогиня расспрашивала тебя о карьере?

— Да, сэр, расспрашивала.

— Когда?

— Вчера, сэр.

— Она интересовалась, как туда добраться?

— Да, сэр. Я нарисовал ей карту. Она также интересовалась приспособлениями для раскопок, и я рассказал ей о сарае с инструментами.

— Разве сарай не заперт?

— Она попросила у меня ключ, сэр, и я дал его.

Спустя десять минут Кристиан галопом мчался к карьеру.

Заброшенный карьер представлял собой глубокую выемку в земле, с обрывистыми краями и наклонной насыпью, ведущей вниз. Чтобы добраться до начала спуска, Кристиан направил своего жеребца на небольшую возвышенность. От вида, который открылся с вершины, у Кристиана перехватило дыхание.

Посередине земляной насыпи, которую он соорудил несколько лет назад, чтобы облегчить доступ к более высоким уровням обрыва, стояла его баронесса, вплоть до вуали, придававшей ей такую загадочность. Она стояла спиной к Кристиану, старательно долбя слой осадочной породы, относившейся, предположительно, к триасовому периоду. Отложив молоток и резец, она взяла щетку и смела щебень с желтоватого предмета, торчавшего из стены карьера. Все это время она насвистывала арию из «Риголетто», бодро и очень точно, пока не добралась до особенно высокой ноты, где ей не хватило воздуха. Свист оборвался, и Кристиан услышал, как она хихикнула.

При звуке ее смеха в него словно вселился призрак их океанского плавания, могучий и нетерпеливый. Его руки натянули поводья, бедра сжали бока жеребца. Тот встрепенулся, ударил копытами о землю и издал прерывистое ржание.

Венеция оглянулась. Ее вуаль спереди была поднята, открывая испачканное лицо, но ее необыкновенные глаза скрывались в тени широких полей шляпы. Кристиан ощутил знакомое смятение, лишавшее его покоя и неколебимой уверенности в том, что это он должен вершить судьбы окружающего мира и его обитателей, а не наоборот.

Он тронул жеребца и поскакал вниз. На дне карьера имелась конная привязь. Привязав коня, он двинулся вверх по насыпи.

— Как вы нашли меня?

— Нетрудно было догадаться, какую часть моего поместья вы пожелаете исследовать. Что вы нашли?

Она бросила на мужа удивленный взгляд, явно озадаченная его вежливостью.

— Череп, совсем маленький. Надеюсь, это детеныш динозавра, но, скорее всего, нет. Слишком глубоко для третичного слоя.

— Судя по виду, это амфибия, — предположил Кристиан.

Венеция не смотрела на него, занятая своей находкой.

— Все равно я в восторге.

Повисло молчание. Кристиан не знал, что сказать. Для человека с научным складом ума, приверженного холодным фактам, он вел себя исключительно глупо, позволив необоснованным предположениям руководить его действиями.

— Вы сказали, что были на моей лекции в Гарварде, — услышал он собственный голос. — Почему вы не подошли ко мне позже и не разъяснили это недоразумение?

Венеция не оборачивалась, очищая щеткой мелкие, острые зубы черепа.

— Не могла же я поделиться самыми болезненными деталями своей жизни с незнакомцем, который обвинил меня с такой презрительной холодностью.

Конечно, нет.

— Вместо этого вы решили наказать меня.

Она втянула в грудь воздух.

— Вместо этого я решила наказать вас.

Его рука напряглась, сжав рукоятку кнута для верховой езды. На мгновение Венеции показалось, что он собирается что-то сказать, но Кристиан только коротко кивнул и двинулся прочь. Вскочив в седло, он направил коня вверх по склону и скрылся из виду.

Венеция прикусила нижнюю губу. Она еще не успокоилась после их разговора прошлой ночью, когда все-таки поделилась с Кристианом самыми мучительными подробностями своей жизни, а он никак не отреагировал.

Но ведь он тоже поделился с ней своим тщательно оберегаемым секретом, а она швырнула его ему в лицо — с явным злорадством, насколько он мог судить.

Удрученная, Венеция присела отдохнуть на затвердевший бугорок земли. Она подумывала о том, чтобы снова взяться за долото и сколоть со скелета еще немного налипшей породы. Но руки устали, и каждый удар молотка отзывался болью в суставах. Прошло столько времени с тех пор, когда она занималась раскопками. Тогда она была неутомимым ребенком, у которого ничего не болело. А теперь она беременная женщина, которая к тому же не выспалась.

Пожалуй, будет лучше, если она двинется в обратный путь. Она захватила с собой фляжку с чаем и бутерброд. Бутерброд давно исчез, съеденный по дороге, которая заняла больше времени, чем она ожидала. Фляжка тоже была почти пустой — солнце быстро прогрело воздух, возбудив жажду.

Похоже, обратный путь будет долгим и утомительным.

Стук копыт заставил Венецию встрепенуться. Она стремительно обернулась в надежде увидеть Кристиана. Но это был всего лишь мистер Уэлс, лесник, прибывший на двуколке, запряженной тяжеловозом.

— Подвезти вас до дома, мэм? — предложил он.

Венеция встала, удивленная и обрадованная.

— Да, спасибо.

Пока она взбиралась по склону к двуколке, Уэлс отнес инструменты назад, в сарай.

— Вы проезжали мимо карьера? — поинтересовалась Венеция, когда Уэлс помог ей забраться на высокое сиденье. Со слов Джеральда она знала, что коттедж лесника находится неподалеку.

— Нет, мэм, его светлость заехал ко мне и велел вас подвезти. А еще он попросил мою жену приготовить для вас чай и печенье.

Уэлс протянул ей корзинку, прикрытую большой салфеткой. Венеция съела одно печенье. Оно имело лимонный вкус.

— Это очень любезно с вашей стороны.

И еще любезней со стороны Кристиана, который позаботился о транспорте и еде для нее, прежде чем она осознала собственные нужды.

Внезапно ее охватило жгучее желание увидеть Кристиана снова. Хватит этой чепухи с Редкой Красавицей. Хватит носиться со своей гордостью. И хватит переживать из-за тупика, в котором они якобы оказались. Он — любовь всей ее жизни, и пора обращаться с ним, как с любовью.

— Вы не могли бы ехать чуть быстрее? — спросила Венеция у лесника, который ехал так, словно управлял не двуколкой, а парадной каретой на юбилейных торжествах королевы.

— Его светлость велел, чтобы я ехал медленно и осторожно, чтобы не растрясти вас, мэм.

— Это очень мило со стороны его светлости, но я не боюсь тряски. Давайте поедем быстрее.

Тяжеловоз перешел от неспешной рыси к более энергичной, но Уэлс отказался пришпоривать лошадь сильнее. Венеция нетерпеливо ждала, когда впереди покажется дом. Как только двуколка остановилась перед парадными ступенями, она спрыгнула на землю, поблагодарив лесника, и поспешила внутрь.

— Где герцог? — спросила Венеция первого встречного, который оказался Ричардсом.

Вопрос явно удивил дворецкого.

— Его светлость отбыл в Лондон.

Кристиан не говорил, что собирается покинуть Алджернон-Хаус.

— Конечно, — промолвила Венеция, надеясь, что растерянность, которую она ощутила, не отразилась на ее лице. — Я хотела сказать, когда он уехал?

— Полчаса назад, мэм.

— Спасибо, Ричардс, — произнесла она онемевшими губами.

Ей хотелось стукнуть себя. «Вместо этого я решила наказать вас», — прозвучало в ее голове. Как она могла ляпнуть такое, словно это единственное и исчерпывающее объяснение?

«Вместо этого я решила наказать вас. Но мои планы пошли прахом, когда я поняла, что вы не злодей, которым я вас считала. И самой большой ошибкой в моей жизни был не брак с Тони, а то, что я не рассказала вам правду, когда поняла, что влюбилась» — вот, что она должна была сказать. Но теперь слишком поздно. Кристиан уехал, не желая больше притворяться, что у них медовый месяц.

— Что-нибудь еще, мэм? — почтительно осведомился Ричардс.

Она помедлила в нерешительности.

— Мэм?

— Можете вернуться к своим обязанностям, Ричардс.

Он поклонился и двинулся прочь. Венеция застыла на месте, глядя ему в спину.

— Постойте! — услышала она собственный голос. — Велите приготовить карету, чтобы отвезти меня на вокзал. Я тоже еду в Лондон.

Она не какая-нибудь простушка, которую остановит первое препятствие. Кристиан уехал в Лондон, а не на край света. Она будет в городе еще до послеполуденного чая.

— Слушаюсь, мэм. Я немедленно распоряжусь, — отозвался дворецкий с выражением, подозрительно похожим на улыбку.

И она не вернется в Алджернон-Хаус, пока не откроет свое сердце.

Найти Мег Мэн, горничную, которая заявила о своей беременности от Таунсенда, оказалось на удивление просто. Перед тем, как сесть на поезд в Дербишире, Кристиан отправил телеграмму, и по прибытии в Лондон его встретил поверенный Макадамс, с уже готовым отчетом.

— Я поговорил с мистером Брендом, агентом, который в течение нескольких лондонских сезонов сдавал дом мистеру Таунсенду, в надежде, что у него есть какие-нибудь сведения о слугах мистера Таунсенда. Как выяснилось, Мег Мэн вышла замуж за мистера Харни, одного из бывших служащих мистера Бренда, который теперь торгует зеленью в Чипсайде. Я отправился в Чипсайд и нашел это заведение. Миссис Харни рассказала, что, хотя она временами принимала авансы от мистера Таунсенда, ей гораздо больше нравился мистер Харни, которого она тоже одаривала своими милостями. Когда она обнаружила, что беременна, то сразу поняла, что это ребенок Харни, но решила воспользоваться ситуацией и обманула свою хозяйку, чтобы обеспечить себя приданым.

— Спасибо, мистер Макадамс. — Не то чтобы Кристиан все еще сомневался в своей жене. Он навел справки не для того, чтобы убедиться, что она заслуживает доверия, а чтобы… Он не знал, как назвать эту потребность. Возможно, ему хотелось наказать себя. Увидеть, как чудовищно он ошибался, когда дело касалось Венеции. — А как насчет каменной плиты, о которой я вас просил?

— Палеонтологический артефакт доставлен на Юстонский вокзал, сэр, и готов к отправлению, как только прикажете.

— Отлично, — сказал Кристиан.

Ему следовало извиниться перед ней в карьере. Но слова застряли у него в горле. Чтобы должным образом выразить свое раскаяние, ему пришлось бы коснуться того факта, что все эти годы он вожделел ее издалека, не смея приблизиться. А он не мог сделать это, глядя в ее прекрасные, чистые глаза.

Пусть за него говорит «палеонтологический артефакт». Если он лично доставит его в поместье, возможно, эта реликвия скажет ей то, чего он так и не смог произнести вслух.

Мысли прервал стук в дверь.

— Сэр, к вам леди Эйвери и леди Соммерсби, — сообщил лакей.

Леди Эйвери была той самой сплетницей, которая присутствовала на его лекции в Гарварде, а потом распространила его обвинения по всему Лондону. Зачем ему встречаться с ней и ее столь же пустоголовой сестрой?

— Меня нет дома.

Лакей поежился от его тона.

— Я пытался сказать это дамам, сэр. Но они не хотят ничего слушать. Они сказали, — он сглотнул, — что вы пожалеете, сэр, если не выслушаете, что они разузнали о герцогине.

Кристиан нахмурился. Он проигнорировал бы все происки в отношении него самого, но не Венеции. «Венеция», повторил он про себя ее имя. Такие знакомые звуки, главный рефрен его жизни.

— Проводите их в гостиную.

— Слушаюсь, сэр.

Спустя пять минут он вошел в гостиную.

— Вынужден сообщить вам, дамы, что вы — не самые желанные гостьи в этом доме.

— Вот как? — Леди Эйвери по-волчьи улыбнулась. — В таком случае нам лучше быстро изложить дело и двинуться дальше, верно?

— Пожалуй, — согласилась леди Соммерсби.

— Видите ли, сэр, мы с сестрой очень дорожим своей репутацией. Может, мы и сплетницы, но мы надежные сплетницы. Мы не изобретаем наши истории и не распространяем непроверенные слухи. Бывает, что мы несколько редактируем полученные сведения и предлагаем собственную интерпретацию событий, но мы относимся к своим словам с величайшей серьезностью и никогда ничего не выдумываем. Я была на вашей лекции в Гарварде, сэр, сидела в пятом ряду. Молодой человек, который встал, чтобы защитить доброе имя всех красивых женщин на свете, — кузен моего пасынка. Я очень тщательно записала все, что вы сказали, и сразу догадалась, что вы говорите о бывшей миссис Истербрук. Поскольку я не обязана защищать вас от вашей нескромности, вернувшись в Лондон, я со всей достоверностью изложила эту историю. Но вы и бывшая миссис Истербрук организовали блестящую контратаку: с танцами, прогулкой в карете и тайной женитьбой. В итоге люди, которые всегда доверяли нам с сестрой, вдруг стали сомневаться в нашей правдивости и надежности. На карту поставлена наша репутация.

— Едва ли это моя забота, — холодно отозвался Кристиан.

— Конечно, нет. Но это очень даже наша забота. До такой степени, что мы удвоили усилия, чтобы оправдаться. Полагаю, вам будет интересно услышать, что мы раскопали.

— Нисколько.

Леди Эйвери продолжила, словно он ничего не сказал.

— Нам удалось раздобыть журнал посетителей клуба «Брук» за август восемьсот восемьдесят восьмого года. Двадцать шестого числа, за два дня до того, как мистер Таунсенд был найден мертвым, там было всего четыре посетителя, включая вас, сэр, и мистера Таунсенда.

Во рту Кристиана появился едкий привкус. Страха. Не за себя, а за жену.

— Мы также располагаем копиями счетов за три драгоценных ожерелья, приобретенных мистером Таунсендом в последние недели, предшествовавшие его смерти. Кроме того, мы связались с членами семьи мистера Истербрука, и они готовы поклясться на Библии, что во время его кончины его жена сидела в гостиной, развлекая гостей болтовней. И наконец, кузен моего пасынка — тот, что был на лекции — находится на пути в Англию, чтобы навестить нас, а также в качестве свидетеля, который может подтвердить каждое наше слово.

— Чего вы хотите? — Голос Кристиана не дрогнул, но в нем прозвучало отчаяние, по крайней мере так показалось ему самому.

— Вы нас неправильно поняли, сэр. Мы — не шантажистки, а правдоискательницы. Не сомневаюсь, что наши изыскания кажутся вам несущественными, но для нас они имеют такое же значение, как для вас ваши исследования, если не большее.

— Так что с нашей стороны это всего лишь визит вежливости, сэр, — добавила леди Соммерсби. — Чтобы поставить вас в известность, что мы это дело так не оставим. Мы будем сражаться за нашу репутацию.

Кристиан чуть не рассмеялся. Их репутация! Не считая этого, в словах леди Соммерсби не было и намека на шутку. Она имела в виду то, что сказала. Как бы он ни насмехался над их визитом и усилиями, они воспринимали себя с полнейшей серьезностью.

— Мне все равно, что вы скажете обо мне, но герцогиня не виновна в преступлениях, в которых ее обвиняют. Я не позволю причинить ей вред.

— В таком случае вам не следовало намекать, что она беспринципная и алчная особа, — парировала ничуть не обескураженная леди Эйвери.

— Именно. Если человек солгал, он приносит извинения. Если мистер Таунсенд лгал, пусть герцогиня внесет ясность в этот вопрос, — добавила леди Соммерсби.

— А что, если она не имеет желания делиться с публикой подробностями своей личной жизни с мистером Таунсендом?

— Тогда это ее выбор?

— Я учился вместе с Грантом, племянником леди Соммерсби. Все присутствующие знают о его наклонностях. Тем не менее я никогда не слышал, чтобы одна из вас хотя бы словом заикнулась об этом. Это подсказывает мне, что вы не считаете нужным болтать обо всем, что вам известно.

— Это совсем другое дело. Мы сплетничаем, чтобы пролить свет на страсти и слабости, а не для того, чтобы разрушить чьи-то жизни. — Леди Эйвери встала. — Мистер Таунсенд уже мертв, а бывшая миссис Истербрук стала герцогиней Лексингтон. Столь огромное везенье не уменьшится от нескольких сочных деталей, которые мы решим поведать общественности. Пойдем, Грейс, мы слишком долго докучали герцогу. Всего хорошего, сэр, мы сами найдем дорогу.

— Постойте, — сказал Кристиан. Его дыхание сбилось, сердце неровно стучало в груди. Имя Лексингтонов могло защитить Венецию от остракизма, но не могло избавить от пытки, которую приготовила для нее эта парочка. Венеции придется пережить худшие моменты жизни, пока высший свет будет развлекаться, упиваясь ее муками.

— Если вы действительно ищете правду, и если вы и в самом деле придерживаетесь собственного кодекса чести, я готов рассказать вам некоторые вещи, которые вы нигде больше не узнаете. В обмен попрошу, чтобы вы отказались от дальнейших попыток доставить герцогине неприятности.

Сплетницы переглянулись.

— Мы не можем ничего обещать, пока не услышим, что вы расскажете. В конце концов, мы работали на нашу репутацию более четверти века. Мы не можем закрыть глаза на такой урон за незначительное признание.

Незначительное признание! Неужели его откровения могут быть оценены так низко? Вполне возможно. Эти особы по горло погрязли в человеческих слабостях и пороках. То, что для него является глубоко личной драмой, может находиться в самом низу их шкалы по степени скандальности.

Но у него нет выбора. Его опрометчивые слова уже причинили достаточно бед. Хватит.

Ноздри сплетниц раздулись. Устремленные на него взгляды были взглядами двух стервятников, терпеливо ожидающих, когда можно будет приступить к трапезе. От мысли, что придется обнажить душу перед подобными особами, Кристиану чуть не стало дурно.

Он схватился за спинку стула, стоявшего перед ним.

— Я влюбился в свою жену десять лет назад, когда она еще была миссис Таунсенд.

Сплетницы снова переглянулись. Леди Эйвери села.

Кристиан так стиснул спинку стула, что побелели костяшки пальцев. Он заставил себя разжать руки.

— Это было… непросто. Не только потому, что она казалась счастливой в браке, но и потому, что мои чувства были всепоглощающими… неподвластными моей воле. А затем я столкнулся с Таунсендом. И он сказал то, что сказал. Нет нужды повторять, как я истолковал последующие события. Чего я не сказал на лекции, так это того, что отвращение и гнев не избавили меня от одержимости. Пусть помимо воли, но я оставался в рабстве у ее красоты. В последующие годы я прилагал все усилия, чтобы наши пути не пересекались. Но пришло время исполнить долг перед семьей и жениться. Это означало, что мне придется провести в Лондоне светский сезон. По мере его приближения, меня начали одолевать сомнения. Власть миссис Истербрук надо мной оставалась неизменной. Я не был уверен, что мои принципы достаточно сильны, чтобы противостоять этому наваждению, если наши пути снова пересекутся. Годы сопротивления могли пойти прахом от одной-единственной встречи. На той лекции, в Гарварде, мои мысли пребывали в смятении. Мне удалось прочитать лекцию, но, когда начались вопросы, я не сдержался. В тот момент я думал только о том, чтобы укрепить свою решимость, но вскоре понял, что допустил огромную бестактность. Я утешил себя мыслью, что нахожусь в трех тысячах миль от дома и моя американская аудитория не знает, о ком я говорю. Как вам хорошо известно, оказалось, что это не так. С тех пор у меня появились основания пересмотреть свое мнение о миссис Истербрук. Как выяснилось, я очень сильно заблуждался относительно нее. Даже если бы я не знал, как она выглядит, я все равно считал бы ее прекрасной. Я…

Дверь гостиной отворилась, явив красивейшую женщину в мире, облаченную в дорожный костюм песочного цвета.

— Кристиан, — сказала она. — Я знаю, что…

Она осеклась, увидев леди Эйвери и леди Соммерсби. Ее глаза сузились, тон стал ледяным.

— Я не знала, что у нас посетители.

Она являла собой герцогиню до кончиков ногтей.

— Полагаю, вы знакомы с мистером Грантом, одним из школьных друзей его светлости, ваша светлость? — любезно осведомилась леди Соммерсби.

— Не уверена, что имела такое удовольствие.

— Мистер Грант приходится племянником моему покойному мужу… прекрасный молодой человек и очень близкий нам.

Венеция надменно приподняла брови.

— Вот как?

— И знаете, что мы недавно узнали от мистера Гранта? — продолжила леди Соммерсби с дьявольским блеском в глазах. — Что герцог был влюблен в вас, мэм, в течение десяти лет. В свете последних событий, я убеждена, что он затеял все это представление с единственной целью привлечь ваше внимание.

Чашка леди Эйвери звякнула. Кристиан разрывался между тихим ужасом и желанием кого-нибудь убить. Неужели именно этого он добивался? Заставить Венецию обратить на него внимание? Заинтересовать, не унижаясь до ухаживаний?

Он попытался возразить. Но его язык, казалось, распух до размеров, не только затруднявших речь, но и перекрывавших доступ воздуху. Кристиан задыхался.

Жена бросила в его сторону недоверчивый взгляд. Затем повернулась к леди Соммерсби.

— Объяснитесь.

— Вы — единственная женщина, которую он всегда желал. Устроив эту бурю в стакане воды, его светлость легко поставил вас в неудобное и уязвимое положение, мэм. Отличный повод, чтобы выручить вас из неприятной ситуации?

— Блестяще, моя дорогая, блестяще, — промолвила леди Эйвери. — Теперь все обретает смысл.

— Не хотелось бы прерывать ваши восторги по поводу собственной проницательности, — заявила Венеция, — но что за чепуха? Герцог никогда даже не думал обо мне, пока не поговорил с мистером Таунсендом, да и потом вспоминал нечасто.

— Прошу прощения? — воскликнули хором обе сплетницы.

— Мистер Таунсенд был ужасным мужем, но его светлость не знал об этом. Вряд ли его можно винить в том, что он поверил мистеру Таунсенду на слово. И почему бы в ответ на прямой вопрос ему не воспользоваться историей мистера Таунсенда в качестве назидательного примера? В конце концов, внешность обманчива. — Она глубоко вздохнула. — А теперь мы переходим к той части истории, которую вы, леди Эйвери, не раскопали, хотя и следовало: я была на той лекции.

Леди Эйвери ахнула.

— Вы шутите, мэм.

— Отнюдь. Спросите любого. Мисс Фицхью собирала материал для статьи о выпускницах Рэдклиффа, и мы с леди Фицхью сопровождали ее в Америку. Можете себе представить нашу реакцию на обвинения герцога. Мисс Фицхью сожгла бы его владения, будь у нее такая возможность. Но у меня возникла идея получше. Я решила, что заставлю герцога заплатить его сердцем. С этой целью я купила билет на «Родезию».

Леди Соммерсби вскочила.

— Вы были таинственной любовницей герцога?

— Наконец-то вы догадались, — с холодной иронией заметила Венеция. — Мои планы, однако, пошли наперекосяк. Герцог, уверена, наслаждался собой. А вот я влюбилась. В нем есть все, что восхищает меня в мужчинах — и намного больше, если вы понимаете, что я имею в виду.

Глаза леди Соммерсби стали размером с яйца. Кристиан потрясенно молчал. Жена не обращала на него никакого внимания.

— Я была отчаянно влюблена, но не могла приблизиться к герцогу. Встреться мы в Лондоне, он заставил бы меня снять вуаль. Можете представить себе эту сцену. Но я следовала за ним по пятам: в Музей естественной истории, в отель «Савой», где мы должны были обедать вместе в честь его дня рождения. Когда разразился скандал, герцог пришел мне на помощь — несмотря на его мнение о моем характере. Он танцевал со мной, повез меня кататься в парк, но этим наше общение и ограничилось. Герцог не собирался продолжать знакомство. И если мы поженились, то только потому, что я обнаружила, что нахожусь в деликатном положении.

Леди Эйвери схватилась за свою объемистую грудь.

— Милостивый Боже, спаси и сохрани.

— Именно. Мистер Таунсенд убедил меня, что я не могу зачать. Герцог доказал обратное. И если вы сомневаетесь в моих словах, поговорите с мисс Редмейн из лондонской женской больницы. Перед лицом подобных последствий у меня не было иного выбора, кроме как явиться к герцогу и умолять его жениться на мне. Он пришел во вполне понятную ярость, но поступил благородно, сделав мне предложение. Вот почему он женился на мне. Не из-за болезненной одержимости, которую он таил в себе столько лет, а потому что он человек, который не позволит личному предубеждению встать на пути долга.

Кристиан был потрясен. Леди Эйвери и леди Соммерсби тоже. Наконец леди Соммерсби сказала:

— Извините нас, нам с сестрой нужно посовещаться наедине.

Они отошли в угол комнаты, за ширму. Кристиан увлек жену в другой угол.

— Зачем говорить им о твоем положении? Ты сошла с ума? — Ему было нелегко сдерживать голос.

— Возможно. Но я не могу позволить им разъезжать по городу, рассказывая всем, что ты был влюблен в меня целую вечность.

— Почему?

— Потому что тебе это было бы ужасно неприятно. А ты будь разборчивее в выборе друзей. Я крайне разочарована в мистере Гранте.

— Грант ничего не знает. Я не сказал ему ни слова.

— Тогда кто просветил этих двух стервятников в женском обличье? Никогда не поверю, что вдовствующая герцогиня сделала что-нибудь подобное.

— Нет, конечно. Ей я тоже ничего не рассказывал.

— Тогда откуда они…

— От меня. Они раскопали свидетельства, доказывающие, что мы с Таунсендом действительно находились в одном и том же месте незадолго до его смерти, и заверили меня, что не успокоятся, пока не докажут, что каждое их слово может быть подтверждено фактами. В ответ на это я сказал им, если они пообещают оставить прошлое в покое, я расскажу им кое-что, что стоит их потраченного времени.

Венеция медленно моргнула, взмахнув длинными темными ресницами.

— Почему?

Кристиан судорожно сглотнул.

— Я не могу допустить, чтобы тебе снова причинили боль. А ты, дурочка, влетела в комнату и все испортила.

Венеция прикрыла рот ладонью и хихикнула.

Боже, как он обожает ее смех!

— Значит, ты действительно любишь меня, — с благоговейным удивлением произнесла она.

— Конечно, глупышка. Как ты можешь сомневаться в этом? Заметно это или незаметно, но ты поставила меня на колени.

— Я готова иногда тоже становиться на колени, если пожелаешь, — хихикнула она.

Кристиана пронзила похоть.

— Будь серьезней, — выговорил он не без труда. — Мы в одной комнате с двумя волчицами.

— Мне все равно. Они больше не могут причинить мне боль. Как и мистер Таунсенд. — К смущению Кристиана, она обвила руками его талию. — Я люблю тебя. Вот зачем я приехала. Чтобы сказать, что я влюбилась в тебя, как только узнала тебя лучше. И мне очень жаль, что я вела себя как Редкая Красавица и мучила тебя.

Ее слова были так прекрасны, что не умещались в его голове. Он страстно обнял ее.

— Это я должен извиняться. Я затеял все это безобразие и вел себя, как самый большой тупица на свете.

За их спинами кто-то кашлянул.

— Ваша светлость, — сказала леди Эйвери, — мы с сестрой приняли решение.

Кристиан охотно велел бы им убираться, однако жена взяла ситуацию в свои руки. Она высвободилась из его объятий и отступила на шаг, но не раньше, чем потерла большим пальцем его нижнюю губу — жест, полный откровенного обещания. Кристиана тут же бросило в жар.

Но, когда она повернулась к двум сплетницам, на ее лице не было и тени улыбки. Она снова стала Редкой Красавицей.

— В таком случае не будем тянуть время. У нас с герцогом есть определенные планы на сегодняшний полдень.

Кристиан надеялся, что его лицо не загорелось. Леди Эйвери покраснела.

Она снова кашлянула.

— Мы с сестрой более двадцати пяти лет занимались тем, что снабжали светское общество качественными и надежными сплетнями. Мы видели столько человеческих падений и проступков, что стали забывать, что не все так эгоистичны. Каждый из вас старался защитить другого, не думая о себе. И за это мы готовы смириться с пятном на нашей, прежде незапятнанной, репутации. Мы больше не станем упоминать имя мистера Таунсенда и, когда приедет кузен моего пасынка, лично препроводим его на континент, чтобы он не задерживался в Лондоне. В обмен мы просим, чтобы мы были первыми, кто оповестит общество о положении герцогини, скажем, через четыре недели.

Кристиан не верил своим ушам. В леди Эйвери и леди Соммерсби осталось что-то человеческое? Кто бы мог подумать?

Его жена одобрительно кивнула.

— Принято.

В знак согласия три женщины обменялись рукопожатиями, и заслуженные сплетницы удалились. Но не успел Кристиан что-либо сказать, как появилась вдовствующая герцогиня.

— Матушка, как вы узнали, что мы в городе?

— Я дала указания твоим слугам сообщить мне, как только ты вернешься, хотя, — она устремила изучающий взгляд на его жену, — я не знала, что герцогиня тоже приехала.

— Я не могла вынести разлуки с моим молодым мужем во время медового месяца, — отозвалась Венеция, одарив Кристиана ослепительной улыбкой. — Потому я последовала за ним в Лондон.

— Я приехал сюда с единственной целью: забрать со склада плиту со следами тетраподов и доставить ее тебе.

Улыбка Венеции стала шире.

— Правда?

— Конечно.

— Тетра… что? — требовательно спросила вдовствующая герцогиня.

— Ископаемые ящеры. Моя новобрачная питает страсть к доисторическим чудовищам.

Новобрачная опустила голову, лукаво поглядывая на него из-под своих великолепных ресниц.

— Герцог одобряет мое увлечение. Он обещал взять меня в свою следующую экспедицию.

Вдовствующая герцогиня молчала, переводя озадаченный взгляд с Кристиана на Венецию и обратно. Затем ее губы изогнулись в улыбке.

— Вижу, я напрасно волновалась. Тебе следовало сказать мне, что все в порядке, Кристиан.

Герцог с трудом оторвал взгляд от жены.

— Примите мои нижайшие извинения, матушка. Не знаю, о чем я думал.

Двери гостиной снова распахнулись, впустив на этот раз лорда Фицхью, леди Фицхью, мисс Фицхью и лорда Гастингса. Венеция радостно вскрикнула, обняв каждого по очереди, даже лорда Гастингса, прежде чем представить их хозяевам дома.

— Как вы узнали об их приезде, лорд Фицхью, что так быстро прибыли сюда? — поинтересовалась вдовствующая герцогиня. — Тоже подкупили кого-нибудь в штате герцога?

Венеция рассмеялась.

— Нет, мэм. Я телеграфировала Фицу, прежде чем выехать из Дербишира. Мне нужна была одна вещь из дома моего брата. Но я полагала, что он пришлет ее с посыльным.

— Как будто кто-нибудь из нас остался бы дома, зная, что ты в городе, — заявила мисс Фицхью.

— Рад видеть тебя, Венеция. — Лорд Фицхью положил руку на локоть сестры. — И вас тоже, Лексингтон. Вижу, брак пошел вам обоим на пользу.

— Должен признать, это действительно очень приятное состояние, — отозвался Кристиан, бросив взгляд на жену.

Взгляд, который его шурин мгновенно понял.

— И поскольку ваш медовый месяц еще не кончился, думаю, нам следует удалиться. Да, Хелена?

Мисс Фицхью неохотно кивнула.

— Ладно, если ты так считаешь, Фиц.

— Я бросила мистера Кингстона посреди шахматной партии. Это никуда не годится. Лучше мне вернуться домой, — сказала вдовствующая герцогиня.

Последовал очередной обмен объятиями. Мисс Фицхью вручила своей сестре завернутый в бумагу пакет. Кристиан с женой проводили гостей к их каретам, а затем, бок о бок, неторопливо поднялись вверх по лестнице. Но, как только они остались наедине, Венеция кинулась ему на шею и в страстном поцелуе приникла к губам.

— Разве нам не следует соблюдать осторожность, учитывая твое положение? — спросил Кристиан, оторвавшись от ее губ, чтобы глотнуть воздуха.

— Хм-м-м. Пока еще нет.

Он уложил ее на постель.

— Я впервые займусь с тобой любовью, когда ты не только осязаема, но и видима. Не уверен, что переживу этот опыт.

— Переживешь. — Венеция обхватила его лицо ладонями. — Зато при свете ты увидишь, как сильно я люблю тебя.

Он поцеловал ее в шею, там, где пульсировала жилка.

— Тогда, пожалуй, я смогу привыкнуть.

Позже они лежали в постели, крепко обнимая друг друга.

— Знаешь, я хотела, чтобы моя сестра увлеклась тобой, — промолвила Венеция.

— Та, что влюблена в женатого человека?

— Ты запомнил?

— Я помню все, что ты говорила мне на «Родезии».

— Да, та самая. Мы с моей невесткой полагали, что, если только она познакомится с тобой, все наладится. Поэтому, когда мы увидели объявление о твоей лекции, мы потащили ее туда.

Он поцеловал ее ресницы.

— И что, я понравился ей? Пока не стал говорить гадости о тебе, конечно?

— Признаться, я так и не удосужилась спросить. Но на меня ты произвел сильное впечатление. Настолько, что даже после того, как ты сравнил меня с библейской блудницей…

— Я не сравнивал.

Она хихикнула.

— Даже после этого я обнаружила, что меня по-прежнему тянет к тебе.

— И решила заставить меня страдать.

— Я же сказала, что практически сразу отказалась от этой мысли. Но ты должен понимать, каково это, когда тебя влечет к человеку, который вызывает у тебя неприязнь. Я была вне себя.

— Вот почему ты была такой яростной в постели?

Она теснее прижалась к нему.

— Наверное. А я была яростной?

— А еще израненной. Противоречивой. Необузданной. Когда мы расставались, я постоянно восхищался тем, как ты решительна и самостоятельна — и старался превзойти тебя.

— То есть я послужила примером для герцога Лексингтона? Ты не представляешь, как я горда. — Венеция рассмеялась, приподнявшись на локте. — А теперь, где моя фотография?

— Какая фотография? Так это и есть тот загадочный предмет, который ты просила доставить из дома брата?

Она кивнула.

— Фотография сетиозавра. Я не взяла ее с собой в Алджернон-Хаус, потому что не была уверена, что обрету там дом. Но на этот раз я была решительно настроена взять ее с собой, невзирая ни на что. Точно так же, как намеревалась затащить тебя, вопящего и брыкающегося, в свою постель.

Кристиан потер прядь ее волос о свою щеку и улыбнулся.

— Покажешь мне фотографию?

— Кажется, я уронила ее у двери.

Венеция выскользнула из постели, с распущенными волосами, без клочка одежды на теле.

— Господи, накинь что-нибудь.

Она кокетливо оглянулась через плечо.

— Чтобы не быть похожей на потаскушку, которой я являюсь?

— Чтобы мы могли заняться фотографией. Впрочем, уже слишком поздно.

Он повалил ее на постель, и прошло некоторое время, прежде чем они снова вспомнили о фотографии. На этот раз Кристиан сам встал с постели, чтобы принести ее Венеции.

Она развернула пакет и вытащила фотографию в рамке.

— Ты кажешься счастливой и уверенной, примерно как сейчас, — заметил Кристиан, разглядывая снимок.

— Потому что я испытываю те же чувства, что тогда: что впереди у меня вся жизнь и бесконечные возможности.

Глядя на скелет сетиозавра, Кристиан вспомнил, что Британский музей еще открыт.

— Если мы поторопимся, то еще успеем посмотреть на твоего сетиозавра во плоти, точнее, на его кости. Потом ты пообедаешь со мной в отеле «Савой», чтобы возместить свой должок. А когда мы вернемся домой, я намерен выяснить, на что ты способна на коленях. Как насчет такой программы?

— Согласна! — воскликнула Венеция. — На все три предложения.

Кристиан помог ей одеться, затем натянул собственную одежду. Когда они подошли к двери, за которой им надлежало выглядеть как герцогу и герцогине, он притянул ее в объятия для последнего поцелуя.

— Я люблю тебя, mein Liebling.[14]

Венеция лукаво подмигнула.

— К утру ты будешь любить меня еще больше.

Они рассмеялись и, взявшись под руки, вышли из дома. Перед ними расстилалась вся жизнь и бесконечные возможности.

 

[14]Моя любимая (нем.).

Оглавление
Обращение к пользователям