Встреча с «Феноменом»

После окончания разведшколы в сентябре 1961 года я приступил к работе во внешней разведке госбезопасности. И где-то через полгода руководство отдела научно-технической разведки, где я трудился, приняло решение направить меня с ознакомительной поездкой в Англию под видом молодого ученого.

Наша группа выезжала на конференцию нефтехимиков, эта специальность была моей легендой в гражданской жизни. В группу входили специалисты из организаций, связанных с наукой, промышленностью и образованием, а также работники госбезопасности. Готовил нас к поездке заместитель начальника отдела внешних сношений Госкомитета по координации научных и исследовательских работ (ГК КНИР) Олег Пеньковский. Возглавлял группу заведующий сектором химии ЦК партии. Он выступал от имени Академии наук, где работал до перехода на Старую площадь.

Виктор Сергеевич, фронтовик и большой души человек, отличался от кадровых партийных работников. Он, как я понял позднее, тяжело переживал фактическое разделение компартии на элитную верхушку приспособленцев и истинных коммунистов. Последних, а к ним относился Виктор Сергеевич, становилось в ЦК на Старой площади все меньше. В его лице судьба свела меня, без преувеличения, с совестью партии. Сама же партийная верхушка все больше теряла контакт с народом. В полную меру я еще этого не чувствовал, но по отрывочным репликам знакомых партийцев с фронтовой закваской понимал, что не все так просто.

Виктор Сергеевич поручил мне заниматься вопросами обеспечения безопасности группы. Я получил подробный инструктаж в контрразведывательном управлении КГБ: следить, чтобы в Лондоне члены группы не отлучались в город поодиночке, вовремя приходили ночевать в гостиницу, не имели внеслужебных контактов с англичанами.

— В общем, увези в Англию и привези назад всех семерых, включая себя, — весело закончил инструктаж контрразведчик.

Документы на поездку оформлял Пеньковский сам. Так, по крайней мере, это выглядело внешне и так должно было быть, — он отвечал за полноту и правильность заполнения всех бумаг. В первый визит в ГК КНИР мне пришлось некоторое время его ждать, сидя у стола. Было заметно, что хозяин стола отлучился ненадолго: на столе лежали бумаги и ближе ко мне стандартный бланк-заявка на поездку нашей группы за рубеж. Скосив взгляд, я уловил его текст: от ЦК — 1, от ГК КНИР — 1, от Академии наук — 2, от НИИ — 1, от КГБ — 2. Фамилии не указывались.

По существующим в то время правилам специалистов в области науки и техники со всех уголков Советского Союза оформляли за рубеж только в отделе внешних сношений ГК КНИР. Там готовились документы для ЦК партии: письмо-заявка организации на членов делегации с указанием цели визита за рубеж, фамилий, должностей (причем независимо от того, была ли это спецслужба либо обычное учреждение); характеристика, утвержденная парткомом и руководством даже для непартийных; справка из учетно-архивного отдела госбезопасности с разрешением на выезд за рубеж — эдакое резюме по спецпроверке о лояльности и доступе к секретам. Не следует думать, что последняя бумага была плодом подозрительных чекистов. Нет, это практиковалось во всех странах мира, имевших государственные секреты. Например, в США до сих пор определенная категория лиц пока состоит на государственной службе, не имеет права выезжать за пределы страны.

Таким образом, Пеньковский знал достаточно много о наших людях, в том числе и из КГБ или военной разведки.

Тут следует заметить, что в то время, когда Пеньковский был одним из руководителей отдела внешних сношений этого госкомитета (1961–1962), во внешней разведке была своеобразная традиция на «обкатку» молодых разведчиков в странах Запада в форме ознакомительных поездок недели на две-три. Кроме того, только по линии НТР через руки Пеньковского должны были пройти десятки документов на тех сотрудников, которые выезжали за рубеж с оперативными, а не только с ознакомительными целями.

Оперативные цели? Это могла быть встреча с перспективным источником, с которым предварительно установлен контакт в Москве, например, либо операция по получению материалов разведывательного характера. И все эти поездки в различные регионы мира и в конкретные города, предусмотренные программой пребывания делегаций в стране, разведчик использовал как «крышу».

За несколько дней до отъезда провел инструктаж и Пеньковский. Он куда-то торопился, был хмур и скороговоркой пояснил нашей группе, как себя вести в капиталистической Англии, фактически повторив наставления сотрудника контрразведки. Пожелав счастливого пути и еще раз призвав к бдительности в условиях провокаций западных спецслужб, Пеньковский бросил:

— Может быть, увидимся в Лондоне…

И действительно, я встретил его в посольстве, уже не такого хмурого. Как и в первый раз, он произвел на меня впечатление вечно небритого. На приветствие ответил вяло, явно тяготясь разговором со случайным человеком.

И в ГК КНИР, и в Лондоне я не мог даже представить, что передо мной сотрудник ГРУ и… предатель, именно тогда сотрудничавший с британской и американской разведками, и что в мире скоро появится «феномен Пеньковского». Что о нем будут написаны десятки книг на Западе, а уже на Экспо-67 в Канаде я смогу прочитать одну из них на английском языке. Что в 90-х годах в бывшем клубе имени Дзержинского — месте торжественных собраний чекистов всех времен — свободно куплю двухтомник Дж. Шектера и П. Дерябина «Шпион, который спас мир» с интригующим подзаголовком «Как советский полковник изменил курс «холодной войны». (Книга была написана в США с участием другого предателя — сотрудника КГБ Петра Дерябина, перебежавшего на Запад в 50-х годах).

На судебном процессе над Пеньковским были представлены фотодокументы и описания к ним, в частности тайника, куда в 1962 году Пеньковский закладывал информацию. Место это было взято под наблюдение и на тайнике захватили с поличным сотрудника ЦРУ.

Любопытно, что весной 1961 года я проводил учебную тайниковую операцию именно в том же подъезде дома № 5–6 по Пушкинской улице. Так же за батарею парового отопления я повесил на проволочке-крючочке спичечный коробок с учебной информацией. Учебная операция не была зафиксирована, хотя сотрудники бригады наружного наблюдения отметили в своих отчетах вероятность ее проведения.

Итак, судьба трижды меня сводила с Пеньковским. Правда, в третий раз — на Пушкинской улице — не то что «сводила», но предостерегала: мой визит в подъезд состоялся на год раньше!

А встречи в ГК КНИР и в Лондоне? Сомнений теперь не может быть, что обо мне он знал достаточно много: сведения из моей биографии и в короткой «объективке» раскрывали десять лет моей жизни — от секретного военно-морского училища до работы на Северном флоте в особом отделе и выхода за рубеж под прикрытием.

Еще в бытность моей учебы в училище в середине 50-х годов американская разведка пыталась проникнуть в секреты профиля его работы. Сам факт, что я был выпускником такого училища, мог заинтересовать западные спецслужбы. Почему? В системе нашей подготовки «красной нитью» проходило требование: готовить новую плеяду военных моряков — командно-инженерные кадры для флота. Поэтому ежегодно во время практики нам приходилось бывать на лучших кораблях (самых современных) нашего флота, передовых заводах и полигонах (это мне, как морскому артиллеристу). Но была еще и школа военной контрразведки и служба на Севере, затем — разведшкола и НТР. Конечно, не все было в открытом виде, но вычислить служебный путь все же можно было.

Думается, появление таких фигур (а я в НТР был не один с такой биографией, прошедший через руки Пеньковского) в поле зрения англо-американской стороны могло носить в реестре западных спецслужб далеко не последнее место, если, конечно, Пеньковский навел на нас…

Следует отметить, что именно в это время западные спецслужбы не особенно отягощались высокоморальными принципами в отношении к советским спецслужбам, чьи сотрудники работали за рубежом. Были случаи побоев и захватов наших разведчиков, к ним применялись специальные медицинские средства. Об этих «медицинских находках» в области психотропных веществ из лабораторий и НИИ США и Канады, куда заказы поступали из ЦРУ, говорилось в открытой печати.

Это были годы нетерпимого противостояния, когда человеческая жизнь ценилась не столь высоко и бывала своеобразной разменной монетой в политической игре. Политические отношения были столь натянуты, что исчезновение кого-либо из советских людей могло взволновать лишь при условии значительного ущерба советской стороне. И обе стороны — западная и восточная — относились к таким фактам по-философски: «В политике все бывает».

Может быть, это преувеличение? Судите сами, но по более позднему случаю, когда соблюдение «джентльменских правил» в делах разведок уже вступило в силу.

В апреле 1979 года в одном из номеров швейцарского отеля был обнаружен труп. Его идентификация показала, что это было тело старшего экономиста секретариата Международной организации производителей какао и шоколада, штаб-квартира которой располагалась в Лондоне. Это был Леонид Панченко, советский дипломат, прибывший в город Аарауэр для работы на международной конференции.

Из дела полиции следовало: Панченко совершил акт самоубийства, вскрыв себе вены. Однако последовавшее затем более тщательное расследование с участием советской стороны показало, что он стал жертвой западных спецслужб.

Уже первые сведения, полученные от полиции, наводили на мысль о том, что речь идет не о самоубийстве, а попытке навязать именно эту версию гибели дипломата: обстановка в номере, орудие убийства, поведение прислуги, исчезновение документов. Характеристика дипломата также говорила в пользу версии не о самоубийстве, а об убийстве.

Медицинская экспертиза тканей тела в Москве (внутренние органы от советской стороны были скрыты) установила, что Панченко подвергался воздействию ЛСД, причем в завышенной дозе. Это был самый активный на тот период психотоксический препарат, известный на Западе, как вещество, вызывающее утрату человеком контакта с внешним миром и потерю контроля за собственным поведением.

Был сделан вывод, что ЛСД введен в организм Панченко посторонним лицом и с определенным умыслом. К тому времени было известно, что этим препаратом располагают спецслужбы Запада, используя его для воздействия на психику человека.

Панченко постоянно работал в Англии, и советская разведка располагала данными о повышенном внимании к нему местных спецслужб. Его разработку вел англичанин, который после гибели Панченко бесследно исчез. И в СМИ ушла версия о том, что Панченко подвергся психотропной обработке с целью заставить его быть «откровенным» — честно ли он работал с англичанами? Была и другая версия: преднамеренное убийство с помощью передозировки в связи с тем, что Панченко отказался сотрудничать со спецслужбой и угрожал рассказать о воздействии на его психику.

Это случилось в годы некоторого «потепления» отношений между Востоком и Западом. Отсюда и желание нашей стороны сгладить «острые углы» инцидента. Все же шел 1979 год и «братание» с Америкой было в разгаре.

Можно предполагать, что Панченко был подставлен западной спецслужбе советской стороной и, попав под их проверочную акцию «на честность», погиб, возможно, от случайной передозировки.

Но случаи психотропного воздействия имели место и в 60-е и в 70-е, позднее. Как результат таких попыток со стороны спецслужб Запада, люди, оказавшиеся в поле их зрения, становились невозвращенцами, чаще всего невольными. Схема была проста: задержание, психотропное воздействие, демонстрация письменного отказа от советского гражданства и от контактов с представителями советского посольства.

Возвращаясь к теме информированности Пеньковского о наших разведчиках, выезжающих за рубеж, нужно отметить следующее. Каждый сотрудник органов — хранилище информации: о разведчиках, агентах, операциях. Сбор сведений о «краеугольных камнях» советской разведки — это главная цель любой западной спецслужбы. На этом направлении работает целое разведывательное сообщество стран НАТО. Как говорилось ранее, это вполне могло быть отнесено к моей персоне или моим коллегам по службе в разведке.

Допустим, что в Англии ко мне во время визита в 1962 году интереса местных спецслужб не было. Но почему тогда западные спецслужбы позволили мне работать достаточно активно в десяти странах Европы, Юго-Восточной Азии и Северной Америки?

Пойдем дальше. Мои ближайшие коллеги, которых я знал с десяток лет и которые «прошли через руки Пеньковского», работали после суда над ним за рубежом, причем в двух и более странах в длительных командировках. Работали успешно!

Считается, что об аресте Пеньковского стало известно миру в конце октября 1962 года. Тогда почему меня не сняли с подготовки к долгосрочной командировке в Японию? Готовился я к ней после контактов с Пеньковским в том же году и оказался на Японских островах в первых числах марта следующего, 1963 года.

И еще. В огромной 800-страничной «энциклопедии шпионажа», изданной на Западе в 1997 году, в статье о Пеньковском сказано, что в результате его предательства «из ГРУ и КГБ выгнали в общей сложности около 300 сотрудников…» К чести авторов статьи в том фолианте, говоря об этих «кадровых чистках», они делают оговорку: «по слухам». Эту версию — разнятся только цифры — в печати перепевают уже не один год. Но вот что характерно: о том, что «выгнали», казалось бы, говорят и знают все, кроме тех, кто работал в это время в КГБ — внешней разведке и в ГРУ — военной разведке. Но никакого бума или «шороха» в связи с этим «делом» там не было.

Например, мне неизвестно ни одного случая об «изгнании» из разведки либо уход в другие подразделения КГБ в связи с «засветкой» из-за Пеньковского. Не делая пока выводов, предлагаю подумать над этим фактом и попытаться осмыслить роль «феномена» в те годы — 50–60-е.

При подготовке к изданию своей книги «Операция «Турнир» я изучал ряд статей и даже объемные книги об этом «деле». Анализируя их, я опирался на личный опыт работы в качестве «московского агента» канадской спецслужбы.

Почему мой интерес был именно к этому «делу»? У меня была рабочая гипотеза, точнее — часть ее. Я пытался взглянуть на это «дело» как на операцию по дезинформации западных держав о реалиях ядерной мощи Советского Союза.

В начале 60-х годов наша страна в научно-техническом отношении проигрывала Западу. Требовалась дерзкая и убедительная акция по дезинформации противника. Советской стороне нужно было выиграть время для перевооружения армии на межконтинентальные баллистические ракеты. Ведь наши ракеты в системе ПВО страны не могли сбить У-2 — американский высотный самолет-разведчик, который не один год безнаказанно летал над Союзом. И только в мае 1960 года шпионская акция была пресечена, а захват пилота Гарри Пауэрса в плен стал сенсацией и «яблоком раздора» между СССР и США.

После этого, к началу Карибского кризиса, до которого оставалось менее двух лет, советская сторона не могла развернуть в полную меру свой «ракетно-ядерный щит». Технически не могла. Вот представляется мне: Пеньковский действительно спас мир от ядерной войны, но не как шпион в пользу Запада, а как двойной агент-дезинформатор.

Что меня натолкнуло на эту мысль? Слишком хорошие его разведывательные возможности по доступу к сверхсекретной информации, казалось бы, стратегического значения. Сотруднику ГРУ, работающему «под крышей», они не доступны. Задания, которые ему ставились Западом (и выполнялись им), затрагивали такие секреты, что и дюжина Пеньковских не могла бы их осветить. Каждая информация, тем более документальная, — это секреты высшей важности, к которой доступ имеют единицы. Были ли у Пеньковского такие возможности в спецбиблиотеках либо среди его связей?

Правило работы с агентом гласит: сомневаться в возможностях источника информации, которые являются одним из признаков подставы. И в ЦРУ считали, что уж все у Пеньковского шло гладко. Мои сомнения в отношении его «дела» еще более усилились после выступления по телевидению Владимира Семичастного, возглавлявшего КГБ в то время. Имея подозрения в отношении Пеньковского, КГБ оставил его в покое чуть ли не на целый год. Еще больше убедили в вероятности существования моей версии исследования серьезного знатока шпионских дел Филиппа Найтли, ставшего известным у нас после опубликования биографии Кима Филби. Именно ему (Найтли) супершпион-разведчик в пользу СССР в 30–60-х годах доверил свою тайную судьбу.

Когда планы превентивного ядерного удара уже созрели у американцев, спасти мир и Советский Союз могли только адекватные меры с советской стороны. Информация, а точнее, дезинформация Пеньковского, должна была стать частью такой задумки Кремля по предотвращению Третьей мировой войны. Другой частью было появление советских ракет на Кубе. «Помощь» Пеньковского в «обнаружении» ракетных позиций на Острове Свободы только придала вес его дезинформационным действиям в работе с СИС и ЦРУ. Но ведь операция «Анадырь» — это скрытные действия по завозу ракет на Кубу. Вспомните пожелание Хрущева: «Поставить Америку перед фактом появления ракет на Кубе!»

В «Энциклопедии шпионажа» раскрываются обстоятельства появления на Западе книги «Записки Пеньковского». Уже тогда было легко причислить этот опус к публикациям с окраской «черной пропаганды». Цель ЦРУ была шокировать Запад агрессивными замыслами советской стороны. Конечно, в книге был затронут вопрос противостояния между Востоком и Западом. «Энциклопедия» так повествует о «ракетной теме»: «Есть там и строки Пеньковского («подредактированные» в ЦРУ. — Авт .), посвященные так называемому ракетному отставанию». И далее приводятся соображения, якобы высказанные Пеньковским:

«Хрущев часто хвастается советскими ракетами и всячески пропагандирует их. Зачастую новая модель еще только находится в стадии испытания (которые, кстати, могут завершиться неудачей), а он уже тут как тут и кричит на весь мир о новом «достижении» советского военного ракетостроения! Общее стремление Хрущева и Политбюро ЦК заключается в том, чтобы любыми способами неустанно демонстрировать всем советское превосходство в ядерной области: запуском новых спутников, проведением очередных ядерных взрывов и так далее».

Вот таким образом Пеньковский-двойной агент «убаюкивал подозрения Запада», как говорил британский контрразведчик Питер Райт, в отношении «ракетного отставания» советской стороны на тот период.

Есть и другой аргумент в части возможностей Пеньковского. Англичане знали, что Пеньковского подозревают в КГБ. Однако для СИС работа с ним была единственным оправданием в серии провалов на фронте разведывательной борьбы с СССР. Доведя до ареста своего агента Пеньковского, СИС, да и ЦРУ, подтвердили версию о значимости своих разведок в политических делах Великобритании и США. «Честь мундира» — не это ли было использовано в основе советской акции по дезинформации противника?

Упреки в адрес связника Пеньковского, бизнесмена Винна, несостоятельны. Их встречи не носили конспиративного характера: виделись они открыто в людных местах — у памятников Маяковскому и Карлу Марксу, у подъезда гостиницы «Пекин». Мне, проработавшему около двадцати лет «под крышей» Внешторга, это понятно. Я проводил сотни встреч со многими иностранцами, в том числе и с носителями секретной информации, в Союзе и за рубежом. И только в крайнем случае стал бы использовать тайники в чужой стране, конечно, при наличии хорошо легендированных контактов по линии Внешторга. У Пеньковского такие контакты были по линии ГК КНИР.

Многое говорит о том, что Пеньковский сознательно вывел спецслужбы Запада на тайники и свои моментальные встречи. Эти операции по связи «нужны» были нашей госбезопасности для легализации факта его работы в качестве агента с западными спецслужбами и документального подтверждения характера передаваемой якобы секретной информации. Газетная шумиха, суд и приговор только подтвердили блеф о достоверности всех передаваемых Пеньковским на Запад сведений.

«В отличие от фигурантов других операций советской разведки, когда использовались игры с дезинформацией, Олег Пеньковский не появится через сорок и более лет в ореоле героя своей Родины. Разве что в мемуарах участников этой операции…» — такой пессимистической нотой заканчивалась небольшая глава о Пеньковском в моей книге «Операция «Турнир».

Но была еще одна «загвоздка» в «деле». Она не дает мне покоя и по сей день. Еще в Англии мой коллега по НТР пригласил меня на кружку пива. Повод был, нам обоим присвоили очередное воинское звание: ему — капитана, а мне — капитан-лейтенанта.

Я спросил коллегу о возможной встрече с руководителем НТР в Лондоне. И вот какой ответ я получил:

— Сейчас руководству всей нашей «точки» не до тебя и до всех нас. В городе проводится какая-то серьезная операция… В гостинице проходят встречи с кем-то из спецслужбы англичан…

Расспрашивать было не в обычаях разведчиков. Но этот момент и через десятки лет беспокоит меня: а не были ли это встречи Пеньковского с «коллегами» из СИС и ЦРУ? И, возможно, резидентура участвовала в их обеспечении. По времени все совпадает: и моя беседа с коллегой за кружкой пива, и работа Пеньковского с западными спецслужбами… Совпадение? Ответа нет. Может быть, ответ в архивах? Но в годы правления Хрущева из архивов КГБ исчезло множество дел или была ревизия их содержания. Кто знает…

Ранее я уже упоминал о Бюро по дезинформации, действовавшем в 20-х годах. Тогда документальные следы многих острых акций тайного влияния в оперативных делах фактически отсутствовали. Таково было правило работы тех лет в органах госбезопасности с операциями по дезинформации. А «дело Пеньковского» несомненно носит характер более широкого масштаба, чем рядовая акция только органов госбезопасности. Тем более что последствия ее актуальны и по сей день.

Но вот еще один парадокс. Высшее руководство страны всегда очень заботилось о «лице государства» на фоне всего мира в любых областях, не допуская никаких отрицательных проявлений, начиная со спорта и балета. Но тогда почему оно позволило, чтобы в процессе разоблачения и суда над Пеньковским был вылит «на голову страны» огромный ушат грязи — шпион среди нас? Да еще и с выходом на верхи! Почему? Ведь к имиджу у государства отношение было весьма болезненным.

Как бы ни осторожен я был в оценках действий советской стороны в отношении Пеньковского, но время диктовало свою логику в развитии событий. Мне представляется, что Пеньковский, пройдя все круги ада в образе предателя — разоблачение, суд и приговор, — мог быть действительно расстрелян, чтобы скрыть лет на пятьдесят далеко идущую акцию в отношениях СССР с США. Если, конечно, Пеньковский был все же предателем, но на определенном этапе, будучи разоблачен, стал сотрудничать с органами госбезопасности.

Итак, в 1997 году рукопись книги «Операция «Турнир» с главой о Пеньковском ушла от меня и зажила самостоятельной жизнью. Конечно, с ней ознакомились компетентные люди из Пресс-бюро службы разведки и с их подачи — в самой штаб-квартире разведки. Были незначительные замечания, но только не в отношении главы «Пеньковский». Даже намеком никто не подверг сомнению гипотезу о его участии в важной государственной акции.

Что говорить, такой подход именно к этой главе меня как бы окрылил. Мне представлялось: возможно, я стою на верном пути и нахожусь в нескольких шагах от раскрытия одной из загадок борьбы на «тайном фронте» в ХХ столетии. А так как не в моем характере было сидеть сложа руки, то я стал искать пути «публичного» изложения моей версии, в первую очередь среди профессионалов — специалистов по тайным операциям. И не прошло и полугода, как случай представился.

Готовилась практическая конференция по истории операций тайного влияния и один из последних пунктов в перечне тем гласил: «Реалии и мифы акций». Такая тема была равносильна бальзаму на мою душу, и я ее «застолбил». Более того, пошел дальше: в своем выступлении во главу угла поставил мастерство разведывательных операций, обобщив открытые материалы по нескольким значимым акциям тайного влияния.

Мое 20-минутное выступление на фоне анализа пяти операций легализовало версию с «делом Пеньковского». Результат? Ни да, ни нет. Правда, я тешил себя надеждой, что сказанное мною требует осмысления. Но оппоненты так и не появились, хотя интерес к постановке проблемы был.

Лишь однажды, в перерыве, ко мне подошел ветеран разведки и выразил кое в чем сомнение:

— Вы рискованно перебрасываете мостик между операцией «Снег» и «делом Пеньковского».

— В чем же риск? — попытался уточнить я, рассчитывая услышать веские аргументы.

— Ну, во-первых, операции «Снег», как таковой, не было…

Я терпеливо слушал. «Терпеливо» потому, что не было оснований не доверять одному их патриархов советской разведки — генерал-лейтенанту Павлову, человеку весьма авторитетному в наших специфических делах. Но были и другие причины, и я прервал собеседника.

— Значит, генерал Павлов сознательно вводит в заблуждение всех нас… и общественность, на него это не похоже. Не правда ли?

Собеседник мягко возразил:

— Но как мог Павлов беседовать о столь важном деле, если даже не знал английского?

— Ну а если он ему не был нужен? — возразил я.

— Как так? — удивился коллега на два воинских звания выше, чем я, — капитан первого ранга.

— Павлов шел наверняка, к нашему человеку — ценному источнику, а не к сочувствующему нам американцу, как говорится в книге Виталия Павлова «Операция «Снег»… Либо вообще к русскому, внедренному в США еще с 20-х годов… Например, на волне эмиграции через Дальний Восток, как это сделал герой из фильма «Семнадцать мгновений весны»… — убежденно говорил я.

— Но мы не подтверждаем факта нашего участия в подготовке меморандума американцев в адрес японцев! — настаивал коллега, явно давя на меня своим ветеранским авторитетом.

Я развел руками, давая понять, что в этой ситуации нужно было бы отделить «мух» от «котлет» — политику от реалий. Мы явно понимали друг друга, но оба не хотели подвергать сомнению и тем более опровергать официальную точку зрения на операцию «Снег», незадолго до этого высказанную советской стороной. И подоплека всего этого была в том, что акция в определенной степени сыграла роль в ускорении трагедии Пёрл-Харбора — это в отношении американской стороны. Но она же создала условия для отказа японцев открыть дальневосточный фронт — это в отношении советской стороны. А пока я возразил:

— Хорошо, — пошел я на «компромисс», — операция «Снег» не имела места… по названию. В этом вы правы: название ее Павлов придумал, лишь когда готовил рукопись своей книги. Но в чем риск в отношении «дела Пеньковского»?

И тут коллега обезоруживающе просто изрек:

— Раз не было операции «Снег», значит и «дела», с нашей точки зрения, не было. Предатель — непредатель — это домыслы…

Собеседник меня достал своей логикой, прямой как телеграфный столб, который гудит, но никакой информации не передает. И я начал чуть-чуть закипать.

— Из политических соображений наша сторона — служба и страна в целом — изложенные Павловым факты отрицает. Может быть, и в случае… с «делом» что-то от политики. В основе раскрытия этой акции сверхважного стратегического звучания лежит нежелание признаваться в таком явлении, как блеф на многих уровнях: партия, власти, спецслужбы… Как вы думаете?

Коллега даже руки поднял в знак протеста, но я был неумолим и продолжал:

— …может быть, парня расстреляли… для большего придания веса делу?

Так, еще в год выхода моей книги, я пытался привнести в души моих коллег смятение. А ведь это были сотрудники элитного подразделения разведки — службы тайных операций. В моем выступлении «дело», казалось бы, стояло обособленно, но все же было в одном ряду с такими операциями, как «Заговор послов», «Трест», «Снег», «Монастырь» и одной операцией из 60–70-х годов.

Чтобы выстроить логическую цепочку в моих рассуждениях, я выступил не просто по «делу», а провел краткий сравнительный анализ шести указанных операций. Причем по критериям: предвидение и упреждение замыслов противника с последующим противодействием ему с целью дезорганизации его работы против советской стороны.

В этой цепочке умозаключений «дело Пеньковского» выглядело уже в ином свете. Однако, чтобы понять, в чем была суть версии с ее аргументами и доказательствами, следует ознакомиться с анализом по всем шести акциям — ярко выраженными примерами мастерства советской внешней разведки.

Может показаться, что следующий раздел главы похож на всплеск «эмоций» по «делу Пеньковского». Правда, по широкому спектру вопросов. Делается попытка опираться в оценках на факты с точки зрения, как говорят в криминалистике, «достаточности доказательной базы». В этих рассуждениях имеются посылки, которые в дальнейшем будут осмыслены с помощью, как писал Юлиан Семенов в одной из своих книг, «железной логики шахматного игрока».

По крайней мере, я буду стараться сделать это. 

Оглавление

Обращение к пользователям