4

С тех пор минуло шесть лет. Бекки давно перешла с Денни на «ты», и они провернули вместе немало удачных сделок. Миссис Корриген, мать Денни, очень благосклонно смотрела на их общение и наверняка лелеяла определенные надежды, но Бекки было не до того. Она с головой окунулась в творчество: А также в учебу, потому что ей действительно удалось поступить в Королевский колледж искусств.

Все как-то так удачно сошлось: вдруг, откуда ни возьмись, появилась возможность заниматься любимым делом, параллельно изучая его и — что самое приятное — оплачивая учебу из собственных доходов. Последнему обстоятельству немало способствовал все тот же Денни, который поставлял Бекки заказчиков и приводил покупателей, желавших приобрести готовые картины.

Но Джилла Хорнби привел к Бекки не он. Тот сам вышел на нее.

Для Бекки все началось с телефонного звонка.

В первых числах марта в маленькой гостиной квартиры, которую Бекки арендовала в Лондоне, раздалась телефонная трель. Звонивший представился Джиллом Хорнби и спросил, может ли он поговорить с художницей Бекки Блейс.

— Вы уже с ней говорите, — ответила та. — То есть со мной. Я Бекки Блейс.

— Очень приятно, — прозвучало в трубке.

Голос у незнакомца был чуть хрипловатый, уверенный, как у человека, привыкшего скорее руководить, чем подчиняться.

Из дальнейшего разговора выяснилось, что Джилл Хорнби хочет заказать портрет.

— Могли бы вы за это взяться?

Слова собеседника не удивили Бекки. Процентов семьдесят заказчиков, которых приводил к ней Денни, желали, чтобы их образ был запечатлен на полотне.

— В общем-то да, — осторожно произнесла Бекки, — только сначала скажите, в каком виде вы хотите быть изображены.

Вопрос не относился к категории праздных, некоторые из заказчиков — как правило, молодые дамы, но, случалось, и представители сильного пода — выдвигали непременное условие, чтобы портрет был в стиле ню. Иными словами, изображать их следовало обнаженными, а картина предназначалась чаще всего для спальни. Когда Бекки выполняла коммерческий заказ, ей, в принципе, было все равно, что рисовать. Однако раза два она столкнулась с превратным толкованием роли художника, и исходило это от мужчин.

Сам того не ведая, Джилл Хорнби успокоил ее.

— Рисовать нужно не меня, а мою мать, — сказал он, и Бекки облегченно вздохнула.

Если речь идет о матери, вряд ли стоит ожидать сюрпризов.

— Нам нужен портрет в кабинетном стиле, — продолжил Джилл Хорнби. — Сдержанный, но не лишенный некоторой романтики. Примерно такой, как ваша «Дама в муаре».

Услышав название картины, Бекки усмехнулась.

— Побывали на моей выставке?

— Да, — последовал короткий ответ.

Затем Джилл Хорнби спросил, сможет ли Бекки работать не у себя в студии, а в предместье Лондона. Она не возражала. Тогда Джилл Хорнби назвал адрес в Найтинг-Гроув, добавив, что его мать будет ждать Бекки через неделю.

— В понедельник утром вас устроит? — спросил он.

По утрам Бекки посещала занятия в колледже искусств.

— Э-э… нет, — сказала она. — Видите ли, в первой половине дня я занята, поэтому писать портрет могу лишь во второй.

Бекки думала, что собеседник воспримет известие не очень хорошо, однако тот неожиданно произнес:

— Ну и замечательно, моя мать не любит рано вставать.

После этого они договорились о сумме, которую Бекки получит за портрет, и на том беседа завершилась.

Правда, собеседник остался…

Разумеется, не наяву, а в мыслях Бекки.

Надо сказать, данное обстоятельство удивило ее. Повесив телефонную трубку, она некоторое время сидела в кресле, прислушиваясь к себе, пытаясь разобраться в своих чувствах.

Что такого в этом Джилле Хорнби? Почему его голос до сих пор звучит… даже не в ухе, а будто в самом мозгу?

Все это было более чем странно. Обыкновенный разговор, обсуждение конкретных вопросов, сугубо деловое общение — подобных бесед Бекки провела десятки. И никогда такого не случалось, чтобы голос потенциального клиента еще некоторое время эхом отдавался в ее голове.

Но сейчас именно это и происходило.

Что за наваждение?

И дело не столько в задержавшемся в памяти голосе, сколько в эффекте, который он производил на организм. От него по всему телу разливалось тепло, и каждая клеточка словно оживала, начинала трепетать, и это было очень приятно, очень…

Продолжая прислушиваться к себе, Бекки вдруг сообразила, что испытывает самое настоящее чувственное волнение.

А ведь она даже не видела этого Джилла Хорнби! Только слышала голос…

— Что же это такое? — едва слышно слетело с ее губ.

В свои двадцать два года Бекки имела очень небольшой опыт общения с мужчинами, да и тот ограничивался в основном деловыми контактами. Чаще всего виделась с Денни Корригеном, ну и, конечно, со своими сокурсниками. Однако от недостатка подобного общения не страдала, так как все ее помыслы были направлены на живопись.

Разумеется, как большинство девушек, Бекки мечтала о любви — такой, чтобы на всю жизнь, до конца дней. Но пристрастие к изобразительному искусству служило своеобразным щитом между нею и парнями. Как известно, любовь — это тоже в некотором роде творчество. Поэтому не одаренные талантами люди воспринимают ее как чудо. Те же, кто с головой погружен в искусство, имеют почти неограниченную возможность творческих проявлений. И это не только похоже на любовь, но даже способно оттеснить ее на задний план. Иными словами, если в жизни человека присутствует творчество, он питается почти теми же энергиями, что и влюбленный. Не зря ведь говорится — влюблен в свое дело.

Особенно остро подобный эффект ощущают те, кто живет рядом с так называемыми творческими людьми. Одержимость последних часто вызывает нарекания близких, обвинения в невнимательности, душевной черствости и прочих негативных проявлениях человеческой натуры. При этом самим творческим личностям порой бывает удивительно слышать в свой адрес подобные упреки.

Вот и Бекки жила словно в пресловутой башне из слоновой кости. Человеческие эмоции почти не достигали ее, скатывались по гладкой поверхности возвышения, на котором она поселилась.

Так почему же вдруг ее настолько взбудоражил самый обычный телефонный разговор?

Вздохнув, Бекки направилась в соседнюю, оборудованную под студию комнату. Там подошла к мольберту, выдавила на палитру белила, взяла кисточку и принялась грунтовать, натянутый на подрамник, холст, которому в недалеком будущем суждено было превратиться в картину. Эта монотонная работа обычно действовала на нее как успокоительное средство, но сегодня ожидаемого эффекта не произошло. Бекки все равно думала о таинственном Джилле Хорнби.

Стремясь избавиться от назойливых мыслей, она включила музыку — проигрыватель компакт-дисков находился тут же — и продолжила работу.

Интересно, как выглядит человек, у которого такой приятный голос, проплыло в ее голове…

В следующий понедельник, прямо из колледжа, Бекки отправилась в лондонское предместье, район Найтинг-Гроув. По адресу, который дал Джилл Хорнби, она нашла симпатичный особняк, возведенный хоть и в наши дни, но выдержанный в викторианском стиле, подобно всем соседним домам. Вероятно, таково условие застройки района — новые здания не должны портить общей картины.

Ограда отсутствовала, ее роль играл высаженный по периметру участка, аккуратно подстриженный кустарник. От тротуара к дому вела асфальтированная дорожка. Пройдясь по ней, Бекки поднялась на крыльцо и нажала на кнопку звонка.

Ждать пришлось довольно долго. Но и потом вместо двери открылось окно на втором этаже.

— Иду, иду! — донеслось оттуда. Голос был женский.

Подняв взгляд, Бекки увидела чью-то кудрявую голову. Разглядеть лицо против солнца было трудно.

— Здравствуйте, я Бекки Блейс, художник. У меня назначена встреча с Айрин Хорнби.

— Да-да… — донеслось сверху. — Уже спускаюсь…

Прошло еще минут десять — как показалось Бекки, а на самом деле, наверное, минуты три, — прежде чем наконец щелкнул замок и дверь отворилась. На пороге появилась миловидная женщина, возраст которой, судя по всему, давненько перевалил за пятьдесят и приближался к шестидесяти. На ней было длинное шелковое платье цвета предгрозового моря, с роскошной белой пелериной из кружев ручной работы. Кроме того, в руках дамы находился ворох той же ткани, из которой было сшито платье.

— Вот и я! — бодро произнесла она. — Простите, что заставила ждать. Горничная уже ушла, а мне очень непривычно передвигаться в новом платье. Этот хвост то и дело попадает под ноги!

Она тряхнула ворохом шелка, и Бекки вдруг сообразила, что это не просто ткань, а шлейф. Очевидно, ради удобства передвижения дама подняла его с пола.

Ну и ну! Бекки еще никогда не доводилось видеть кого-то в платье со шлейфом, разве что в кино.

— Прошу! — сказала дама, отступая в сторонку. — Входите, дорогая моя. Айрин Хорнби — это я.

— Очень приятно, — пробормотала Бекки, переступая порог.

Она оказалась в холле, одна стена которого была сплошь зеркальной, а пол выложен плиткой из натурального мрамора.

— Как, вы с пустыми руками? — раздалось вдруг за спиной.

Слегка нахмурившись, Бекки обернулась.

— Простите?

Айрин Хорнби тронула висок.

— Ох, кажется, я неправильно выразилась. Просто мне казалось, что вы должны приехать с… э-э… мольбертом и этой… как ее… ну, на чем краски смешивают.

— С палитрой. — Сообразив, в чем дело, Бекки улыбнулась. — Вероятно, вы думали, что я прямо сегодня начну писать портрет.

Айрин Хорнби перекинула шлейф через согнутую руку — так некоторые дамы носят сумочки.

— А разве нет?

— Что вы! Скачала мне нужно посмотреть на вас, потом выбрать место с подходящим освещением, создать антураж… Словом, проработать детали. Кроме того, я не прочь узнать, где вы предполагаете повесить портрет.

— А! Он предназначен для… — Принявшись отвечать, Айрин Хорнби вдруг спохватилась: — Ох, что же я… Это вы сбили меня с толку! Я даже забыла пригласить вас в гостиную, начала разговор прямо здесь. — Сделав свободной рукой элегантный жест, она любезным тоном произнесла: — Прошу вас, пройдемте.

— Благодарю, — спокойно ответила Бекки. Ей было не привыкать к причудам и странностям клиентов.

Четвертью часа позже, сидя в удобном кресле с чашкой кофе — по словам Айрин Хорнби, приготовленного прислугой заранее, так что его осталось лишь немного подогреть, — Бекки изучала объект применения своего изобразительного таланта. Иными словами, рассматривала собеседницу.

— Так вы начали рассказывать, куда собираетесь повесить свой будущий портрет, — напомнила она.

— А! Он предназначается для дома моего отца.

— Ясно… — Несколько мгновений Бекки молчала, переваривая информацию, затем спросила: — А что это за дом?

Айрин Хорнби махнула рукой куда-то налево.

— О, это поместье в Западном Сассексе. Дом старый, но очень уютный. — Она улыбнулась. — Родовое гнездо, знаете ли.

— Вот оно что… — протянула Беки, для которой ситуация начала понемногу проясняться. Во всяком случае, она догадалась, откуда проистекает желание миссис Хорнби обзавестись собственным изображением. — Полагаю, в доме вашего отца есть и другие портреты.

Айрин Хорнби кивнула.

— Угадали. Род наш древний, берет начало в пятнадцатом веке. И каждый предок старался оставить свой портрет. Так что за минувшие столетия их немало собралось.

— Значит, насколько я понимаю, картина, которую я напишу, будет висеть среди портретов ваших родственников?

— Совершенно верно, рядом с изображением моей матери.

— В роскошной раме, — не столько спросила, сколько констатировала Бекки.

— Скорее всего, — согласилась Айрин Хорнби. — Мой отец наверняка захочет, чтобы ваша работа имела достойное обрамление.

И соответствовала общему стилю, мысленно добавила Бекки.

— Что ж, теперь понимаю, почему речь идет о кабинетном варианте, — пробормотала она, обращаясь скорее к себе самой, чем к Айрин Хорнби.

— Простите?

Бекки улыбнулась собеседнице.

— Понимаете, миссис Хорнби…

Та отмахнулась от подобного обращения:

— О, просто Айрин.

— Желание клиентки закон, — сказала на это Бекки, хотя на самом деле ей было немного неловко называть просто по имени человека почти в три раза старше нее. — Так вот, понимаете, Айрин, когда неделю назад ваш сын разговаривал со мной по телефону, он упомянул о том, что портрет должен быть выдержан в кабинетном стиле, но с некоторым оттенком романтики.

— Все верно, именно такой портрет я и хочу. — Айрин машинально поправила кружевную пелерину. — Жаль только, что напрасно наряжалась. Думала, вы сразу начнете меня рисовать.

Бекки качнула головой.

— Сожалею, но сразу не получится. Сначала нужно все хорошенько продумать.

— А я так старалась: одевалась, причесывалась, наносила макияж… — Айрин скользнула по себе взглядом. — Это платье я заказала специально для портрета. Оно красивое, но очень неудобное, в нем так трудно ходить, что вряд ли я когда-нибудь использую его для какого-нибудь другого случая. — Она вздохнула. — Если бы Джилл предупредил меня, что в первый день ты, детка, не станешь рисовать, я не тратила бы столько времени на приготовления…

Бекки на миг задумалась.

— У вас есть номер моего телефона?

Айрин тоже несколько мгновений размышляла, прежде чем ответить.

— У моего сына есть.

— Нет, так не пойдет. — Бекки вынула из сумочки бумажник, извлекла из него визитку и протянула Айрин. — Возьмите, пожалуйста. Если возникнут какие-либо вопросы, звоните. Вовсе незачем тратить время понапрасну.

Айрин взяла визитку.

— Действительно. Как это я сама не догадалась позвонить! Ведь можно было узнать номер телефона у Джилла. Спасибо, детка, впредь стану консультироваться с тобой, прежде чем готовиться к очередной нашей встрече. Я, видишь ли, немного волнуюсь, мне еще никогда не доводилось позировать художнику. Не знаю, получится ли у меня.

Бекки невольно рассмеялась. Айрин так переживала, будто писать картину предстояло ей самой!

Они еще немного поговорили, затем Бекки спросила, в какой комнате Айрин планирует устроить временную художественную студию.

— Э-э… я как-то об этом не думала, — произнесла та, неуверенно оглядываясь. — Можем расположиться прямо здесь, в гостиной.

Бекки тоже осмотрелась. День выдался солнечный, поэтому света в помещении было достаточно, даже несмотря на то, что окна частично загораживали липы. Но если небо затянут облака…

— А не найдется ли комнаты на втором этаже? — спросила Бекки. — И чтобы за окнами не было высоких деревьев.

В голубых глазах Айрин промелькнуло недоумение.

— Деревьев? Они-то чем мешают?

— Листвой, которая создает тень, — терпеливо пояснила Бекки. — Когда пишешь картину, важную роль играет освещение. В идеале оно не должно меняться в течение всего времени, пока художник работает, но это недостижимая мечта. Поэтому нужно выбрать такое помещение, где ничего не затеняло бы окна.

Айрин подняла глаза к потолку, размышляя. Затем воскликнула:

— А! Можно устроиться в моей спальне. Под ней только клумба с лилиями и клематисом, так что окна свободны. Останется только раздвинуть шторы. Кроме того, из моей комнаты можно выйти на верхнюю террасу. Захочешь — расположимся там.

— Замечательно, — улыбнулась Бекки. — То, что нужно. Обожаю работать на свежем воздухе… если только нет дождя. — Но в следующую минуту она нахмурилась. — Боюсь, терраса нам все же не пригодится.

— Почему? — разочарованно протянула Айрин.

— Вы там простудитесь. Сейчас март, воздух еще не прогрелся. Я-то, допустим, могу работать в верхней одежде, но вам придется позировать в платье, притом не один час. Вы замерзнете. — После некоторой паузы она добавила: — Впрочем, могу изобразить вас в шубке или…

— Нет-нет! — быстро произнесла Айрин. — Я буду в этом платье. Что же я напрасно его шила…

Бекки слегка пожала плечами.

— Хорошо, как скажете. Платье у вас роскошное, наверняка ничем не уступает одеяниям ваших предков. В нем у вас царственный вид.

Поле этих слов Айрин слегка порозовела, польщенная комплиментом.

— Спасибо, детка.

Вежливо улыбнувшись, Бекки поставила опустевшую чашку на столик, поблагодарила за кофе и попросила разрешения взглянуть на упомянутую выше спальню, добавив при этом:

— Если можно, конечно.

— О, разумеется! — Айрин встала. — Прошу следовать за мной.

Они поднялись в комнату, которая удивила Бекки лаконичностью оформления — ей казалось, что у хозяйки дома должна быть роскошная спальня. Однако самой Бекки было все равно, где работать, только бы освещенность оказалась на высоте.

В этом смысле все было в порядке, о чем Бекки и сообщила Айрин.

— Значит, остановимся на моей комнате? — уточнила та.

— Да. Думаю, искать дальше нет смысла.

Затем она начала прощаться, сказав, что приедет завтра в это же время — если, конечно, Айрин не возражает.

— Что ты, дорогая! Непременно приезжай. Чем скорее покончим с портретом, тем лучше.

Они вышли в коридор и двинулись в направлении холла.

Спускаясь по лестнице, Бекки оглянулась на Айрин, которая осторожно двигалась следом, шурша по ступенькам шелковым «хвостом».

— Только имейте в виду, завтра я начинаю работать.

— Это ты к тому, что и я должна быть готова? Ох, все сначала — прическа, макияж… Но делать нечего! — Айрин тряхнула головой, словно подбадривая себя саму. — Надо так надо. Не волнуйся, буду соответствовать.

Бекки улыбнулась.

— Вы молодец.

Ей импонировала непосредственность матери таинственного Джилла Хорнби. Она даже подумывала о том, не задать ли Айрин несколько вопросов о сыне, но не решилась. Не все сразу. Для этого еще будет время.

А может, и расспрашивать не придется, Айрин все расскажет сама…

Оглавление

Обращение к пользователям