РОЗЫСК ИЛИ СЫСК

Посланец Ф. Э. Дзержинского. С опорой на общественность. Налет на кассу «Искры революции». Розыск и дознание. Жиганы берут верх. Убийство в Бобровом переулке. Возвращение «Иоанна Богослова»

Внедрению в практическую деятельность Московского уголовного розыска новых приемов работы, развитию чекистских традиций, установлению и укреплению связей муровцев с широкой общественностью в немалой степени способствовал первый начальник управления Московского уголовного розыска Александр Максимович Трепалов, член партии большевиков с 1908 года, гальванер броненосного крейсера «Рюрик».

Трудовая деятельность Александра Трепалова началась с тринадцатилетнего возраста подсобным рабочим, а проще, мальчиком на побегушках на одном из петербургских металлических заводов. Потом служба в армии, на флоте…

За большевистскую агитацию среди моряков подвергался преследованию царских властей. Однажды в рундуке Трепалова боцман нашел пачку прокламаций и здесь же при товарищах пытался избить его. Но в ответ матрос так проучил ненавистного боцмана, что тому пришлось отлеживаться в лазарете. Суд приговорил Трепалова к каторжным работам, которые он отбывал на плавучей каторге в Либаве.

Во время февральской буржуазно-демократической революции Александр Максимович Трепалов по заданию партии вел среди солдат и матросов большевистскую агитацию против братоубийственной войны и Временного правительства.

После Великой Октябрьской социалистической революции он работает в комендатуре Петроградского военно-революционного комитета, комендантом которой был Ф. Э. Дзержинский, затем переходит в аппарат Всероссийской чрезвычайной комиссии. Когда в начале 1919 года Александр Максимович Трепалов по рекомендации Ф. Э. Дзержинского назначается начальником МУРа, за его плечами уже был богатый опыт революционной борьбы и хорошая чекистская закалка.

Из представления о награждении А. Трепалова орденом Красного Знамени:

«…В конце февраля 1918 г. тов. Трепалов, как стойкий и выдержанный партийный рабочий, командируется ЦК РКП в ВЧК для активной борьбы с контрреволюцией.

С того времени тов. Трепалов работает беспрерывно в органах ЧК на различных ответственных постах, принимает непосредственное участие в ликвидации целого ряда крупных заговоров и бандитизма. Из них можно отметить несколько ярких ликвидированных при его непосредственном участии заговоров: ликвидация анархистов в Москве, в 1918 г. разоружение польских легионеров в Москве, ликвидация белогвардейского заговора «Союза защиты Родины и Свободы», ликвидация мятежа левых эсеров, где вместе с тов. Дзержинским тов. Трепалов был арестован мятежником Поповым…

За раскрытие и ликвидацию виновников нападения на Предсовнаркома РСФСР тов. В. И. Ленина тов. Трепалов награжден тов. Дзержинским золотыми часами и получил от Московского Совета благодарность…»

Строки документа, донесшего до нас горячее дыхание тех напряженных лет борьбы за Советскую власть и показывающего недюжинную роль в ней Александра Максимовича Трепалова, в каких-либо особых комментариях не нуждаются. Человек исключительного хладнокровия и отваги, большого такта, отличный организатор, он принимал личное участие в ликвидациях банд, поимке опасных преступников.

С именем Александра Максимовича Трепалова связана одна из примечательных традиций Московского уголовного розыска, которая укладывается в короткую, но емкую формулу: «Навстречу опасности первым идет старший!»

В этом заключалось одно из коренных отличий руководителей советского уголовного розыска от чиновников прежнего уголовного сыска. Старые спецы всегда поражались этому и никак не могли взять в толк, как это начальник опускается до уровня агента (оперативного работника) и берет на себя подчас наиболее опасную, «черновую» работу по разоблачению и задержанию преступников: ведет личный сыск, участвует в перестрелке с вооруженными бандитами.

По разработанной им самим легенде Александр Максимович удачно внедрился в группу налетчиков, готовивших вооруженное ограбление правления Курской железной дороги. Он сумел завоевать полное доверие преступников и даже навязал им свой план налета, который строго согласовывался со сложной оперативной комбинацией МУРа по разоблачению грабителей. Умелое проведение этой операции позволило муровцам не только предотвратить преступление, но и одним ударом уничтожить всю банду.

По инициативе А. Трепалова в практику МУРа входят такие неизвестные старому сыску методы работы, как массовые рейды, систематические проверки мест, где могли оказаться правонарушители, люди без определенных занятий и постоянного места жительства.

Опыт муровцев по задержанию преступников был одобрен Центророзыском Главного управления милиции НКВД и рекомендован к повсеместному внедрению. В одном из циркулярных распоряжений Центророзыска об усилении борьбы с опасными преступлениями отмечалось, что

«в настоящее время является необходимым и вменяется в непременную обязанность всем отделениям уголовного розыска по возможности чаще устраивать засады и делать обходы всех подозреваемых мест, притонов, воровских квартир, чайных и пр., но только чтобы предполагаемые обходы были секретны и внезапны и не были бы, как это случалось, заранее известны преступникам. Обходы следует делать периодически, не менее двух раз в неделю, и всех задержанных по подозрению обязательно направлять в отделение уголовного розыска для регистрации и опознания.

Эти рейды по своим результатам являются одним из существенных и весьма целесообразных новых приемов розыска. Достаточно указать на пример МУРа, где половина задержанных при облавах и обходах являлись профессиональными преступниками и проходили по разным уголовным делам».

А. Трепалов много сделал для укрепления МУРа стойкими боевыми кадрами. По его просьбе Ф. Э. Дзержинский направил вместе с ним в уголовный розыск группу чекистов. Трепалов был горячим приверженцем идей Феликса Эдмундовича о необходимости постоянного взаимодействия аппаратов уголовного розыска и чрезвычайных комиссий в борьбе с преступностью. Ф. Э. Дзержинский неоднократно отмечал, что задачей чрезвычайных комиссий с самого начала их создания

«была борьба с преступностью во всех ее проявлениях» и «разделения двух органов (ЧК и милиции) не должно быть».

После утверждения ВЦИК 30 марта 1919 года Председателя ВЧК Ф. Э. Дзержинского одновременно и народным комиссаром внутренних дел координация усилий органов ЧК и НКВД в обеспечении государственной безопасности и революционного правопорядка еще более укрепилась. Феликс Эдмундович понимал, что без строжайшего соблюдения советского правопорядка невозможна успешная борьба с контрреволюционным отребьем, шпионами и диверсантами империалистических государств. Вместе с тем, революционный общественный порядок нельзя было поддерживать на должном уровне без активной помощи аппаратов ВЧК органам милиции.

Поэтому Ф. Э. Дзержинский решительно выступал против любых попыток обособить службу чрезвычайных комиссий от милиции, и в частности от уголовного розыска. Более того, он многое делал для укрепления организационных контактов чрезвычайных комиссий и аппаратов уголовного розыска. По его рекомендации местные чрезвычайные комиссии выделяли из своей среды

«испытанных товарищей в качестве кандидатов на должности заведующих уголовно-розыскными отделениями».

Перед ЧК ставилась задача: укрепляя органы уголовного розыска опытными кадрами, содействовать тем самым

«реорганизации этих учреждений и постепенно передавать им часть функций, лежащих ныне на ЧК в области борьбы со спекуляцией, должностными преступлениями и т. п.».

С другой стороны, в условиях острой классовой борьбы, когда уголовная преступность нередко переплеталась с преступностью контрреволюционеров, сама жизнь требовала от сотрудников уголовного розыска взаимодействия с работниками чрезвычайных комиссий. И муровцы всегда работали рука об руку с чекистами, помогая им выявлять и обезвреживать недобитых эсеров, анархистов, заговорщиков, бежавших в Москву после разгрома меньшевистского восстания в Грузии, не сложивших оружия офицеров царской армии, других участников контрреволюционного подполья.

Но не только преступниками приходилось заниматься в первые годы Советской власти сотрудникам МУРа. Они вели и воспитательную работу среди различных слоев населения столицы, боролись с вредными привычками и традициями старого быта.

В этом отношении показателен такой случай из практики Московского уголовного розыска. Среди многочисленной почты, которую получал Владимир Ильич Ленин, было немало писем с просьбами и предложениями решительно покончить с таким злом, как сквернословие. Одно из подобных писем, полученное от жителя Вятки И. Филиппова, побывавшего в Москве, в котором высказывалось пожелание «дать правительственное указание объявить всеобщую борьбу со сквернословием», Владимир Ильич передал управляющему делами Совета Народных Комиссаров В. Д. Бонч-Бруевичу просьбу начать в столице наступление на это зло. Наиболее отъявленными матерщинниками считались извозчики. Московские извозчики не составляли исключения. С них и решено было начать кампанию борьбы со сквернословием на улицах столицы.

Однако В. Д. Бонч-Бруевич не знал, к кому же скорее всего прислушается эта вольная братия? После долгих раздумий он решил обратиться к начальнику МУРа А. М. Трепалову.

И вот погожим апрельским днем Трубную площадь запрудили заранее предупрежденные сотрудниками уголовного розыска легковые и ломовые извозчики Москвы. Начальник МУРа обратился к ним с короткой, но выразительной речью, которую закончил такими словами:

«В буре и пламени мировых событий в сознание трудящихся масс крепко внедряется новый, советский порядок. А между тем среди вас еще имеется немало таких, которые по-прежнему, как при старом режиме, разъезжая по улицам Москвы, на глазах трудового народа жестоко обращаются с лошадьми, бьют их и выражаются такими матерными словами, что уши вянут не только у прохожих граждан, но и у лошадей. Эти выражения слышны за версту вперед и до третьего этажа вверх… Стыдно, товарищи, за вас, стыдно… Пролетарий в своей борьбе беспощаден, он вместе с тем непоколебим и силен, решительным образом будет бороться с вредными привычками прошлого. Ни одного матерного слова даже по адресу наших злейших врагов! Прошу вас, товарищи, как советских тружеников всегда и везде выражаться словами, записанными в русской грамматике».

Не успел Трепалов перевести дух, как раздался голос:

— Товарищ начальник, я — неграмотный и не знаю, что в русской грамматике написано, а со своей лошадью работаю семь лет. К моему разговору она уже привыкла. Как же мне теперь быть?

Александр Максимович на несколько секунд задумался и, обращаясь к собравшимся, спросил:

— А вы, товарищи, пробовали по-хорошему обращаться со своей лошадью? Нет? Так откуда же вы знаете, что она больше любит матерщину? Она овес любит, а не ругань… Нельзя грязными словами пачкать улицы советской столицы. Надо освободиться от нецензурных слов, как от облупившейся штукатурки. А насчет грамотности отвечаю категорически: — Советская власть всех грамоте научит, всех до одного… Так вот, товарищи, предупреждаю, что сегодня же будет дано предписание всем милиционерам задерживать матерщинников и составлять на них протоколы. За сквернословие будем штрафовать, а то и совсем лишать права заниматься извозом.

И такими, казалось бы, совсем им не свойственными делами приходилось заниматься муровцам. К сожалению, Александр Максимович Трепалов недолго возглавлял МУР, всего год с небольшим. Потом он работал в аппарате Украинской чрезвычайной комиссии. Но за это время сделано было необычайно много.

Именно при нем получили дальнейшее развитие разнообразные формы связей сотрудников уголовного розыска с населением, опора на широкую общественность в решении ими служебных задач. По его инициативе в практику МУРа внедряется регулярная информация трудовых коллективов о раскрытых муровцами опасных преступлениях, выступления оперативных работников перед москвичами на предприятиях и в организациях, проведение открытых показательных процессов над убийцами и грабителями.

Массовая разъяснительная работа среди населения не только знакомила москвичей с деятельностью уголовного розыска, других служб столичной милиции, но и разбивала путы страха, которыми преступники пытались отделить граждан от правоохранительных органов, убедительно показывала, что сотрудники органов правопорядка могут и действительно способны защитить жителей столицы от преступников. Это было тем более необходимо, что работники уголовного розыска часто не встречали помощи со стороны граждан при задержании правонарушителей даже в людных местах.

В одном из номеров газета «Известия Административного отдела Московского Совета» с горечью писала:

«За последнее время участились случаи избиения и ранений сотрудников МУРа. Так, например, было покушение на жизнь тт. Мурга, Миронова, ранение Голубцова, избиение Ляндау, Комаровского, Мигалина, Петрухина, Купчика, Панчука, Козлова, Волченко и Варопаева.

Обстановка, при которой происходили избиения и ранения, еще раз подчеркивает недопустимое равнодушие граждан к оказанию помощи сотрудникам милиции, которым поручена охрана благосостояния и жизни трудящегося населения.

Все акты насилия происходили на людных улицах и площадях в присутствии многочисленных зрителей, из которых никто не счел нужным прийти на помощь сотрудникам милиции в их борьбе с преступностью».

Потребовалось время, прежде чем граждане окончательно поверили в силу советской милиции, постепенно преодолели инертное отношение к правоохранительным органам, как это было в дореволюционное время, и все активнее стали приобщаться к участию в охране общественного порядка в родном городе. Постепенно все больше членов домовых комитетов по собственной инициативе и по просьбе сотрудников МУРа стали принимать участие в выявлении лиц, проживающих без документов, скрывающихся от милиции. В середине 20-х годов на предприятиях появляются комиссии общественного порядка, в микрорайонах — дружины по борьбе с хулиганством, а также общества содействия милиции и уголовному розыску (Осодмил). Члены этих и других общественных формирований помогали муровцам при проведении обходов по местам возможного скопления правонарушителей, участвовали в операциях по задержанию хулиганов, выполняли разовые поручения сотрудников МУРа.

До конца 20-х годов борьба с преступностью широко освещалась в печати. И граждане, прочитав в газете о совершенном преступлении или просто услышав о нем, писали на Петровку, 38 о своих подозрениях, звонили, приходили к сотрудникам уголовного розыска с устными заявлениями. И нередко с таких сообщений начинал раскручиваться клубок казалось бы запутанного преступления, собирались необходимые улики.

Помощь общественников приходила подчас с самой неожиданной стороны. В 1925 году трое неизвестных перед самой выдачей заработной платы рабочим типографии «Искра революции» ворвались в кассу. Угрожая кассиру оружием, похитили все деньги, привезенные из отделения Госбанка, и скрылись. Налет преступников был столь неожиданным и скоротечным, что перепуганный насмерть кассир в полумраке, царящем в помещении, не смог запомнить никаких примет грабителей.

Приехавшим на место происшествия сотрудникам МУРа удалось установить только то, что преступники скрылись с захваченными деньгами в соседнем переулке. И дальше следы их терялись. Предстояло искать свидетелей отхода налетчиков среди жителей этого района.

На следующий день газета «Рабочая Москва» опубликовала сообщение об ограблении кассы типографии и обратилась к читателям с просьбой сообщить в МУР, если кому-либо станет что-то известно о преступниках или вообще о своих соображениях по этому делу.

Тем временем сотруднику МУРа Г. Иванову удалось найти женщину, которая возвращалась домой из магазина и видела трех мужчин, у одного из которых был в руках мешок, бегущих по переулку к стоящей невдалеке машине. Мужчины вскочили в машину, и она тут же тронулась. Но ни марки, ни номера ее женщина назвать не смогла.

— Стара я уже, вижу плоховато, — оправдывалась она. — Возможно, Валерка заметил и номер, и эту самую марку.

— Кто такой Валерка?

— Парнишка, живет в соседнем доме, в третьем подъезде. Он как раз стоял с приятелем недалеко от этой машины.

Познакомились с Валеркой и его другом Игорем. Ребята рассказали не так уж много. К сожалению, и они тоже не обратили внимания на номер и марку. Но утверждали, что она большая, черная и не похожа ни на одну из машин известных им марок. А знали они «форд», «рено», «чандлер», «пежо», «мерседес», «лянчия». Однако Игорь нарисовал на листе бумаги силуэт этой машины со специфическими подфарниками. И еще он добавил, что на кузове была желтая полоса с надписью «Прокат».

Сотрудники ОРУД помогли муровцам отобрать более тридцати автомобилей марок «патфиндер», «ганза» и «даймлер», подфарники которых напоминали по форме изображенные на рисунке Игоря. Решили проверить их владельцев и выяснить, где они были в момент налета преступников на кассу типографии.

Через час в гараже на Большой Якиманке обнаружили автомобиль марки «ганза», у которой подфарники именно такие, как на рисунке Игоря. Принадлежал он некоему Манкевичу и находился на деревянных ко?злах. Хозяин утверждал, что уже трое суток он занимается ремонтом и, естественно, из гаража никуда в это время не выезжал. Оперативный работник привез в гараж Игоря. Мальчик подтвердил, что именно этот автомобиль он видел позавчера в переулке, и даже желтая полоса с надписью «Прокат» точно такая же. Однако Манкевич продолжал настаивать на своем.

Ясность внес дворник, который рассказал, что позавчера утром видел, как Манкевич и еще какой-то мужчина выехали из гаража, а вернулись поздно вечером.

— Врет, дворник по злобе на меня наговаривает, — заявил владелец «ганзы». — Никуда я не выезжал и никто из знакомых ко мне в гараж в эти дни не приходил.

Чувствовалось, что Манкевич говорит неправду. Но это надо было доказать другими объективными данными, которые подтвердили бы правильность слов дворника. И в это время из Михайловского района Рязанской области от местного избача (так в то время называли работника сельской избы-читальни) пришло письмо. В нем автор писал, что по вечерам в избе-читальне собирается молодежь, читают газеты и обсуждают публикации. Прочли они и заметку в газете «Рабочая Москва» об ограблении кассы типографии «Искра революции». Молодежь поручила ему написать письмо и попросить проверить их односельчанина Кравцова, который вернулся в деревню из Москвы на второй день после описанного в газете происшествия с большими деньгами, купил родителям корову, железо на крышу. И еще в письме сообщалось, что у Кравцова есть старший брат, который работает в Москве печатником, но вот где именно, они не знают.

В отделе кадров типографии сотрудники МУРа легко уточнили, что у них работает печатник Кравцов, у которого есть младший брат, ранее дважды судимый.

В квартире Кравцова-старшего задержали вместе с братьями их дружка — некоего Смолякова. Арестовали и владельца автомобиля марки «ганза» Манкевича. У них изъяли оружие и большую сумму денег. Под давлением неопровержимых улик налетчики сознались в вооруженном ограблении кассы типографии «Искра революции» и назвали пятого члена своей шайки, указав его адрес.

Так с помощью общественности была обезврежена шайка преступников-рецидивистов, совершивших ряд опасных преступлений. Суд воздал должное и непосредственным исполнителям налета на кассу, и наводчику — Кравцову-старшему. Конечно, сотрудники МУРа рано или поздно нашли бы преступников, но письмо сельского избача помогло им сделать это быстрее, сберегло много сил и времени, дало дополнительные улики.

Аналогичных фактов заинтересованного отношения граждан к работе правоохранительных органов, их активного участия в поддержании порядка в борьбе с преступностью в практике МУРа становилось год от года все больше. Однако в сознании многих людей долгое время бытовало мнение, что советский уголовный розыск — тот же сыск, лишь модифицированный применительно к новым социальным условиям, к другой обстановке общественной жизни в стране.

Проиллюстрировать это можно хотя бы двумя примерами из практики МУРа. Оба — дела о краже и хронологически относятся к зрелому, если уместен здесь данный эпитет, периоду истории столичного уголовного розыска. Его сотрудники уже обрели широкую и добрую славу как среди москвичей, так и далеко за пределами родного города. За их плечами был более чем двадцатилетний опыт раскрытия куда более сложных преступлений. Но оба случая весьма примечательны. И не детективной фабулой дел, а психологическим восприятием труда сотрудников уголовного розыска, оценкой их службы.

Однажды заместителю начальника милиции Советского района столицы по оперативной работе А. Ефимову — старому муровцу — позвонил начальник милиции Москвы В. Романченко и приказал срочно направить на квартиру к народной артистке СССР Н-ой опытного розыскника для раскрытия кражи. Через несколько минут к всемирно известной актрисе выехал способный оперативный работник В. Ровенский. Однако не прошло и часа, как вновь позвонил Романченко и отчитал Ефимова за неисполнительность.

— Оставьте все дела и направляйтесь к Н-ой лично, — недовольным тоном закончил начальник городской милиции. — В помощь вам из МУРа выделен Груздев.

Когда Алексей Иванович Ефимов подъехал к дому, Иван Григорьевич Груздев уже поджидал его. Поднялись в квартиру потерпевшей. Дверь открыла сама актриса.

— Здравствуйте, мы из Московского уголовного розыска, — представился Груздев.

— Здравствуйте, здравствуйте, молодые люди. Добро пожаловать, — любезно встретила оперативных работников хозяйка. — Вот теперь вижу, Романченко поступил правильно. А то прошу его прислать сыщика, а он присылает ко мне милиционера.

Ефимов и Груздев переглянулись, ничего не понимая. Однако скоро все прояснилось. Дело в том, что Ровенский явился к Н-ой в милицейской форме, а Ефимов и Груздев — в штатском. Увидев сотрудника в форменной одежде, актриса даже не стала с ним разговаривать. В ее сознании понятие «сыщик», то есть сотрудник, занимающийся уголовно-розыскной работой, не ассоциировалось с понятием «милиционер».

Да и стоит ли строго судить пожилую актрису. Даже у многих из нас подлинные и вымышленные корифеи сыска, скажем, Пинкертон, Видок, Шерлок Холмс или комиссар Мегрэ, никак не вяжутся с нашим представлением о «блюстителях порядка» американской, французской или английской полиции. Не так ли?

К слову сказать, подобное представление о сотрудниках уголовного розыска было не только у людей далеких от милицейской службы, но и у некоторых руководителей этой службы.

Как-то группа дерзких воров ограбила в Москве костел Святого Людовика или, как его в обиходе называли москвичи, французскую церковь, прихожанами которой были главным образом дипломаты многих посольств. Преступники унесли золотые и серебряные чаши, ризы с икон, кресты, другую церковную утварь, одежду священников.

Никаких следов, кроме «севшей» батарейки от карманного фонаря, на месте преступления работникам уголовного розыска обнаружить не удалось. По всему видно было, что орудовали здесь квалифицированные «клюквенники» — профессиональные церковные воры. Новичок не смог бы столь умело «раздеть» иконы и из массы церковной утвари выбрать самое ценное.

За границей этой краже сразу придали политическую окраску. «Это святотатство, — трубили зарубежные газеты, — совершено не без явного попустительства властей». Все, дескать, подстроено специально, чтобы лишить дипломатов и других верующих справлять религиозные обряды.

Нарком внутренних дел, получив задание правительства принять все меры к раскрытию кражи и изобличению воров, поручил своему заместителю по милиции лично возглавить расследование кражи из костела. Тот временно перенес свою штаб-квартиру на Петровку, 38 в кабинет заместителя начальника МУРа Георгия Федоровича Тыльнера, который в это время занимался раскрытием другого сложного дела и большую часть времени проводил в райотделах. В его кабинете заместитель наркома принимал сотрудников МУРа, выслушивал их доклады. Тут разрабатывались новые версии по делу, подводились итоги проведенных операций. Шло время, однако напасть на след церковных воров никак не удавалось.

Когда Тыльнер узнал, какое дело привело на Петровку, 38 заместителя наркома внутренних дел, он вспомнил о недавней случайной встрече с одним из своих «старых знакомых» — некогда известным церковным вором-рецидивистом Овчинниковым, который за ограбление церквей отбывал наказание еще на каторгах царской России. Овчинников заверил его, что со старым, дескать, давно «завязал», длительное время жил в провинции, а теперь на старости лет решил перебраться в Москву. Как-никак здесь родился и вырос.

Г. Тыльнер пообещал помочь пожилому человеку с работой в столице и попросил зайти денька через два в МУР. Но ни через два дня, ни через неделю «старый знакомый» на Петровку, 38 не пришел. Канул как в воду.

«Надо посоветовать товарищам, чтобы поинтересовались Овчинниковым», — подумал Георгий Федорович. А когда ему доложили, что в Москве тот не прописан и где обитает, не известно, подозрение в причастности Овчинникова к краже церковной утвари еще больше усилилось.

Но где искать Овчинникова? Казалось, никакой «зацепки» тут нет. «А вы поднимите из архивов старые тюремные дела, может, и найдете зацепку», — подсказал Тыльнер коллегам. И точно, в одном из старых дел «клюквенника» обнаружили записку дежурного по Таганской тюрьме о том, что заключенному Овчинникову мещанка Берендеева, проживающая в доме номер четыре по Заводской улице, приносила передачу. Однако с того времени минуло более четверти века. Кто такая Берендеева и жива ли она?

Тыльнер решил все-таки послать по этому адресу сотрудника и проверить, живет ли здесь Берендеева и кем она приходится подозреваемому. Не прошло и часа, как помощник Тыльнера Дмитрий Сергеевич Колбаев позвонил ему и сообщил, что Берендеева жива и здорова и ее последнее время частенько навещает брат — Овчинников.

При обыске на квартире Берендеевой нашли карманный фонарик, а в нем батарейка с той же датой выпуска, что и на обнаруженной в костеле. Задержав Овчинникова, его пригласили в МУР. На допросах он упорно молчал. Тогда с ним решил побеседовать Г. Тыльнер.

— Вот что, Иван Тихонович, — обратился он к преступнику, — я вас не первый год знаю, да и вы меня тоже. Так что не будем играть в жмурки. То, что вы были в церкви, мы знаем. Хотя при обыске у вас ничего с места кражи не нашли. Знаем, что были там не один. По почерку поняли. Найти вашего сообщника — дело времени. Но оно работает против вас. Так что начистоту все, как было…

После недолгих запирательств вор сознался, что поддался на уговоры старого дружка Егорки Хромого «сделать последнее в жизни дело и на покой».

Остальное было уже несложно — задержание Егорки Хромого и изъятие похищенных в церкви вещей.

Когда Г. Тыльнер позвонил заместителю наркома внутренних дел и доложил о раскрытии кражи из костела, тот порядком удивился:

— Надо же, я тут сижу с десятком людей, головы ломаем, а вы по существу в одиночку раскрыли это дело. Как это случилось?

Георгий Федорович рассказал, как удалось напасть на след воров и что, работая с товарищами по другому делу, они заодно поинтересовались местом жительства Овчинникова. Выслушав объяснение Тыльнера, заместитель наркома заметил:

— Я всегда говорил, что нам нужно организовать сыскную службу. Вполне достаточно на Москву иметь десяток хороших сыщиков. Пусть они думают, а остальные им помогают, работают по их указаниям. Впрочем, к этому мы еще вернемся…

У преступников изъяли два мешка церковной утвари, уже превращенной в лом. Пришлось привлечь лучших реставраторов и затратить более десяти тысяч рублей на восстановление чаш, крестов, кадил, окладов икон. За границей перестали говорить о краже в костеле Святого Людовика лишь после того, как сотрудники МУРа изготовили альбом с фотографиями последних в нашей стране «клюквенников» и изъятых у них церковных вещей и на пресс-конференции ознакомили иностранных журналистов с материалами расследования этого дела. Вскоре все похищенное преступниками было возвращено служителям костела.

Однако заместитель наркома внутренних дел не забыл о своем обещании вернуться к восстановлению сыскной службы. Позднее, когда он стал министром внутренних дел, была предпринята попытка по-иному организовать работу уголовно-розыскных аппаратов страны. В тот период МУР был преобразован в управление Московского уголовного сыска. Но жизнь скоро доказала, что сыск — прошедший этап в организации раскрытия преступлений и изобличения виновных в их совершении.

Розыск и сыск. На первый взгляд может показаться, что эти понятия мало чем разнятся между собой. Дескать, всего лишь нюансы словарного состава русского языка, не больше. Нет. За каждым из этих довольно близких по значению слов стоит целая эпоха организации борьбы с преступностью, со своими специфическими методами изобличения правонарушителей. Достаточно сказать, что даже «Словарь современного русского языка» дает далеко не идентичное толкование значения каждого из них.

В толковом словаре русского языка говорится, что «сыск — это выслеживание преступников». Слово дается с пометой «устар.», то есть устаревшее. Действительно, сыск — устаревшее понятие как с точки зрения лингвистики, так и с позиций сегодняшней организации уголовно-розыскной службы.

«Розыск, — объясняется в том же словаре, — есть собирание улик». Говоря несколько упрощенно, сыск — работа ногами, розыск — работа головой. Безусловно, в конечном счете и сыск, и розыск преследуют одну главную цель: изобличить преступника. С этих позиций провести между ними какой-то водораздел трудно. Тем более, что в сыскной работе можно найти элементы розыска и, наоборот, в розыскной — элементы сыска. И в настоящее время сотрудники уголовного розыска применяют, например, такой классический метод раскрытия преступлений, как личный сыск. Но если в прошлом он был основным методом служебной деятельности чинов сыскной полиции, то ныне является одним из многих в числе других приемов работы.

Однако есть в содержании этих понятий и принципиальное различие. Можно сказать, различие социального порядка. Сыск — это социальный институт эпохи индивидуализма в уголовно-розыскной работе, эпохи профессиональной преступности. Розыск — институт эпохи объединения усилий государственных органов и широкой общественности в профилактике правонарушений и борьбе с преступностью.

* * *

В соответствии с новыми требованиями к оперативно-розыскной работе МУРа, диктуемыми самой жизнью, изменялся и стиль его деятельности. Наряду с постоянным совершенствованием форм и методов работы уголовного розыска происходила и организационно-структурная перестройка МУРа. В годы гражданской войны и иностранной интервенции в штатах Московского уголовного розыска насчитывалось около трехсот человек и служба оперативного состава была организована применительно к административному делению города.

В 1920 году Москва делилась на шесть административных районов. В соответствии с этим в МУРе были созданы шесть территориальных, районных отделений. Седьмое отделение именовалось губернским, или иногородним: его сотрудники обслуживали Московскую губернию. Существовало еще восьмое отделение — железнодорожное, сотрудники которого работали на вокзалах Московского железнодорожного узла. Кроме того, в состав МУРа входили: летучий отряд по борьбе с карманными кражами, стол приводов и регистрации преступников с фотографией и дактилоскопическим бюро, питомник служебного собаководства, внутренняя тюрьма и свой телеграф.

При МУРе была организована также боевая дружина, которую возглавлял бесстрашный чекист В. Шиндлер. Дружинники участвовали в проведении обходов, оцеплений, иных массовых мероприятий по борьбе с преступностью, несли караульную и конвойную службу, выполняли особые поручения. В частности, пятнадцать дружинников в течение месяца вели постоянное наблюдение за группой контрреволюционеров в Москве и Петрограде. В результате были точно установлены тайные тропы отхода вражеских лазутчиков и шпионов за границу через Финляндию.

На территории каждого городского района располагалось от пяти до семи комиссариатов милиции, которые с января 1920 года, после преобразования Административного отдела в Отдел управления Моссовета, стали называться отделениями милиции. За каждым отделением, поскольку уголовный розыск в столице был централизован, закреплялись три-четыре сотрудника МУРа. Работу оперативных сотрудников в масштабах городского района возглавлял и координировал инспектор соответствующего района МУРа и субинспектор (его заместитель).

До апреля 1920 года уголовный розыск наряду с оперативно-розыскной работой осуществлял также и дознание по уголовным делам. С апреля, в связи с передачей производства предварительного расследования из Наркомата юстиции в Наркомат внутренних дел, коллегия НКВД возложила функции следствия на аппараты уголовного розыска. В штаты МУРа с этого времени вводятся следователи.

Такое структурное построение МУРа определяло основные формы организации раскрытия преступлений и розыска виновных. Каждое утро в 9 часов у начальника управления на оперативное совещание собирались его заместители, шесть инспекторов территориальных отделений МУРа с субинспекторами, а также инспекторы иногороднего и железнодорожного отделений. Рассматривалась очередная суточная сводка происшествий по городу, а также ход розыскной работы по ранее совершенным, но не раскрытым преступлениям. Обсуждались меры, которые следует принять по тому или иному уголовному делу. Если преступник был неизвестен, к его розыску подключался весь оперативный состав МУРа. Достигалось это благодаря полной информации каждого сотрудника об общих делах.

После совещания у начальника МУРа инспектор района (отделения) и его заместитель собирали старших агентов (так в то время назывались старшие оперуполномоченные). Их информировали о данных суточной сводки и указаниях начальника МУРа по конкретным делам. Старшие агенты в свою очередь доводили эту информацию до работающих вместе с ними на территории отделения милиции агентов (оперуполномоченных).

В результате каждый сотрудник уголовного розыска был ориентирован о том, какие новые преступления совершены в городе, какие еще остаются нераскрытыми, кто из преступников находится в розыске. Работа сотрудника на обслуживаемой территории приобретала бо?льшую целенаправленность. Он знал не только «свои» нераскрытые преступления, но и те, раскрытием которых занимались его коллеги в других районах.

Вот один из конкретных примеров организации работы муровцев в те годы.

После одного из оперативных совещаний в управлении инспектор Сокольнического района МУРа Л. Шароментов, собрав старших агентов своего района, отчитал подчиненных за нерасторопность в раскрытии квартирной кражи у инженера Селезнева, по поводу которой он имел неприятное объяснение с начальником МУРа.

— Кража на вашей совести, Тыльнер, — недовольно выговаривал он старшему агенту 18-го отделения, в микрорайоне которого произошло преступление. Вы со своими агентами мух ловите, а воры разгуливают на свободе. Прав этот самый инженер, что всюду на нас жалуется. Никудышные мы сыщики, если пустяковую кражонку уже неделю раскрутить не можем.

Старший агент попытался что-то объяснить, но инспектор, не дав ему ничего сказать, продолжал:

— Активнее работать надо, а не оправдываться. Еще имейте в виду, что сегодня ночью неизвестные преступники на Солянке обворовали греческую контору «Вендорос». Украдена мануфактура, упаковочная ткань, посуда греческого изготовления, разная мелочь. Доведите это до сведения ваших агентов. Как только Счелоков из Замоскворечья пришлет полную опись украденного, передам ее вам.

Помощники Тыльнера Николай Синельников и Алексей Геоцинтов по виду старшего агента, когда он вернулся со встречи с инспектором района, сразу поняли, что их «старшому» попало.

— Здорово ругался? — только и спросил Синельников.

— Было маленько, — ответил старший агент. — Но наш мудрый Лука прав: с простой кражей возимся уже неделю.

— Так ведь все, кажется, проверили. Глухо. Может, вещи давно уплыли из Москвы? — высказал предположение Геоцинтов.

— Вряд ли, не такие уж они ценные, чтобы на них могли позариться гастролеры. Просто мы имеем дело, видимо, с осторожными жуликами. Они хорошо знают, что мы бросимся по горячим следам искать краденое у скупщиков. Вот они и выжидают, когда немножко утихнет шум вокруг их дела. Но долго они тоже ждать не будут. Не для того воровали, чтобы сидеть на краденом.

— Может, ты и прав, Георгий. Давайте еще раз обойдем злачные места.

— Решено. Ты, Алексей, отправляйся в Китай-город. Посмотри, может, где-нибудь там на толкучке и выплывут вещи инженера. Помнишь их приметы?

— Еще бы, они мне уже снятся, — усмехнулся Геоцинтов.

— А мы с Николаем пройдем еще раз по Троицкому подворью.

Предположение старшего агента оказалось правильным. На подворье бывшего Троицкого монастыря, кельи которого мелкие торговцы, барышники, перекупщики приспособили под жилье и торговые палатки, работники уголовного розыска нередко находили разыскиваемые вещи после краж и ограблений. И на этот раз Тыльнер и Синельников в келье торговца-штучника Маслова обнаружили чемоданы инженера Селезнева. Однако самого хозяина на месте не оказалось. Решили подождать его, чтобы выяснить, кто принес чемоданы с вещами.

Через некоторое время вместо хозяина кельи появились двое неизвестных. Их задержали, обыскали и связали на всякий случай. Вскоре пришел еще один человек. У него изъяли два пистолета. Не успели еще справиться с непрошеным гостем, как к келье подъехала телега. На ней еще два преступника с чемоданами и узлами. При попытке задержать их одному удалось бежать, другого обезоружили и связали.

Допросили извозчика.

— Откуда везешь узлы и чемоданы?

— На Солянке меня подрядили, — ответил тот.

— Давай, Николай, быстренько смотайся до ближайшего телефона, — тут же поручает Тыльнер Синельникову. — Позвони инспектору Замоскворецкого района Счелокову: пусть сам приезжает или кого-нибудь пришлет разобраться, не из греческой ли конторы все это добро?..

Так была арестована и обезврежена группа воров, орудовавших в нескольких районах города. Вскоре задержали и пятого участника воровской шайки, сумевшего удрать с Троицкого подворья.

Может возникнуть вопрос: коль скоро в МУРе так четко была организована работа, муровцы знали в лицо почти всех местных «профессионалов» преступного мира, почему они одним ударом не покончили с ними? Почему после окончания гражданской войны и иностранной интервенции число опасных преступлений в Москве не только не сократилось, а заметно возросло? Почему коэффициент преступности, то есть число правонарушений на тысячу жителей в Москве, был выше, чем в среднем по стране и даже по другим крупным городам страны.

Тому есть ряд причин. Нельзя забывать, что преступность в столице имела свои особенности. Скажем, на ее структуре и динамике до определенного времени существенно сказывалось массовое сосредоточие в Москве всевозможных анархистских формирований от «Черной гвардии» до действующей под флагом анархии бандитской шайки «Граком». О вкладе анархистов и примазавшихся к ним явных преступников в уголовную статистику свидетельствует тот факт, что после разоружения анархистских групп уголовная преступность в городе сократилась на 80 процентов.

Отрицательно отразилось на состоянии революционного порядка в столице и то обстоятельство, что ко времени переезда Советского правительства из Петрограда в Москву здесь скопилось около 38 тысяч офицеров царской армии. Или тот факт, что столица больше, чем любой другой город, привлекала к себе крупных преступников-гастролеров. Они специально приезжали сюда, чтобы совершить налет на банк или кассу, кого-то «по-большому» ограбить, и быстро убирались восвояси.

Однако причины высокого уровня преступности в Москве следует рассматривать в общей взаимосвязи с экономическим положением и социальной обстановкой в целом в молодой Республике Советов. Немаловажными объективными причинами преступности в первые послереволюционные годы стали разруха, безработица, голод и нищета. Развязанная контрреволюцией гражданская война и иностранная интервенция опустошили Россию до предела, ввергли народные массы в невиданную нужду. Ущерб, причиненный войной, составил около 50 миллиардов золотых рублей.

В результате разорения заводов и фабрик, добывающей и перерабатывающей промышленности, промыслов и транспорта огромная армия работоспособных людей не могла найти применения своим рукам. К примеру, даже в 1926 году — в канун десятилетия Советской власти, на учете в биржах труда состояло миллион сто восемьдесят две с половиной тысячи безработных.

Колоссальных размеров достигла беспризорность несовершеннолетних. Надежда Константиновна Крупская писала об этой поистине всенародной беде:

«У нас зарегистрировано 7 000 000 беспризорных (а сколько не зарегистрировано!), а в детские дома, самое большое, помещено 800 тыс. Куда девать остальных!»

Эти и другие общие для всей страны объективные причины преступности в Москве проявлялись в особо обостренной форме. Ибо в силу своего положения столица «притягивала» не только безработных, беспризорных, голодных и обездоленных, рассчитывающих найти здесь средства к существованию, но и разного рода аферистов, искателей легкой жизни.

Заметным ростом преступности в Москве отмечены годы нэпа. Характерный для этого периода разгул частнособственнической, мелкобуржуазной стихии с ее психологией обогащения любыми средствами сопровождался постоянным увеличением всякого рода правонарушений. Появилась весьма многочисленная категория преступников особого рода — нэпманов со специфическими для них всевозможными мошенничествами, кражами, хищениями, разного рода хозяйственными и валютными махинациями. С другой стороны, сами они становились «заманчивым» объектом для воров, грабителей, вымогателей, других преступников.

Вместе с оживлением частной торговли и делового предпринимательства, различных промыслов и услуг в городе, как грибы после теплого дождичка, стали появляться во множественном числе питейные и увеселительные заведения, игорные казино и курильни опиума. Полулегально существовали «салоны для мужчин», такие как заведения «Мадам Люсьен» на Рождественском бульваре или «Генеральши» в Благовещенском переулке, рядом с широко известной художественной фотографией Напельбаума, рекламный щит которой представлял и «девочек» соседнего салона.

В такой обстановке, естественно, ни о каком сокращении преступности и речи быть не могло. Да и внутри самого преступного мира происходили определенные качественные изменения, оказывавшие негативное воздействие на структуру и динамику правонарушений в те нелегкие 20-е годы.

После Октябрьской социалистической революции преступный мир России пополняется главным образом за счет бывших белогвардейцев, контрреволюционных недобитков, анархистов, другого мелкобуржуазного отребья. Вначале «новые» не имели еще достаточных преступных навыков, четкой организации и крепких связей между собой, постоянных мест сбыта награбленного и похищенного. Короче, выглядели дилетантами, людьми весьма беспомощными в преступном ремесле. Профессиональные преступники с дореволюционным уголовным прошлым этих «неумех» окрестили жиганами — так в прежние времена именовали тюремный пролетариат, базарных босяков и проигравшихся в карты неплатежеспособных должников.

Однако дилетанты-жиганы имели одно существенное преимущество перед малограмотными, с низким интеллектуальным уровнем профессионалами старого преступного клана. Выходцы из буржуазной и мелкобуржуазной среды, жиганы имели более высокое общее развитие. Где хитростью, где силой, они сумели подмять под себя «старых» и скоро оказались во главе большинства преступных банд и шаек, стали задавать тон в преступных сообществах на свободе и в местах заключения.

Быстро усвоив обычаи и правила преступного мира, жиганы «обогатили» старые традиции новыми идеями, близкими к их политическим убеждениям. Главный лозунг сводился к тому, что своей преступной деятельностью они выражают несогласие и протест власти совдепов. Поэтому жиганов называли еще «идейными».

В таком же духе «идейные» воспитывали и своих подчиненных — шпану. Вдалбливали им, что те не могут и не должны работать, занимать государственные либо общественные должности, служить в армии, а жить могут только за счет преступлений. Отклонение от этих правил каралось смертью.

Кнутом и пряником «идейные» насаждали свои законы, вовлекали в шайки новых членов, особенно из многочисленной армии беспризорников.

Однако на смену жиганам скоро пришли другие лидеры. В непримиримой борьбе за лидерство в преступном мире верх взяли урки — крупные дерзкие воры, наладившие крепкие связи между собой и с другими противниками «тянуть политику в блатной фарт», то есть вносить политические убеждения в преступную идеологию. Поддержанные шпаной, нещадно эксплуатируемой жиганами, и большинством воровского сообщества урки быстро расправились с «идейными», которые не имели прочной связи между собой и действовали, как правило, обособленно друг от друга. Но и сами урки в середине 30-х годов растворились в массе более мелких воров, расхитителей социалистической собственности.

Новые задачи правоохранительных органов в период восстановления народного хозяйства и перехода к социалистическому строительству, внутренние изменения в преступной среде, рост правонарушений, характерных для нэпа, потребовали дальнейшего совершенствования приемов борьбы с преступностью, всей организации уголовно-розыскной службы. В МУРе создаются бригады сотрудников, специализирующихся на борьбе с определенными видами преступлений. При сохранении прежних районных подразделений в системе Московского уголовного розыска образуются линейные службы так называемого активного розыска — несколько специализированных бригад: по борьбе с бандитизмом и убийствами, с кражами и профессиональными воровскими организациями, с мошенничеством и ряд других.

Зимним днем 1929 года дежурному по МУРу сообщили из районного отдела милиции о том, что четверть часа назад в Бобровом переулке двумя выстрелами в упор убит кассир районо Иван Петрович Фролов. Убийца похитил у него чемодан с деньгами и скрылся. Работники отдела милиции организовали охрану места происшествия и установили очевидцев убийства.

Получив такое сообщение, на место преступления немедленно выехала группа опытных оперативных сотрудников из бригады по борьбе с убийствами, бандитизмом и другими особо опасными преступлениями — Н. Безруков, Г. Иванов, И. Кириллович, А. Базаров, Я. Саксаганский.

Осмотр места происшествия ничего существенного не дал. Однако опрос очевидцев помог муровцам восстановить картину преступления. Один из свидетелей рассказал, что за несколько минут до выстрелов он проходил по Боброву переулку и видел двух мужчин, о чем-то оживленно разговаривающих между собой. Один плотный, лет сорока, в форменной фуражке железнодорожника либо связиста, со светло-коричневым портфелем в руках. Другой — в сером пальто и меховой шапке фасона «гоголь», гораздо выше собеседника. На лица беседующих свидетель внимания не обратил. Однако вспомнил, что мужчина в сером пальто показал рукой тому, что был в фуражке, на стоящие невдалеке от них пустые сани с кучером на козлах.

Выстрелы свидетель услышал, уже свернув к Кировским воротам. Поэтому не видел, кто стрелял и в кого стреляли.

Был установлен и непосредственный очевидец убийства, на глазах которого разыгралась преступная драма. Он хорошо видел, как на противоположной стороне переулка человек средних лет плотного телосложения, в темно-синей фуражке остановил идущего ему навстречу низкорослого мужчину с небольшим чемоданом в руках. Все дальнейшее произошло мгновенно. Один за другим раздались два выстрела. Мужчина с чемоданом упал на тротуар. Стрелявший подхватил чемодан и бросился к стоящему вблизи извозчику. С разбегу прыгнул в сани, и кучер тут же пустил лошадь галопом. На повороте в Улановский переулок сани занесло и из них вывалился портфель. Свидетель, бросившийся вдогонку за преступником, подобрал его. Однако лихач с седоком в санях скрылись.

Показания других свидетелей подтверждали этот рассказ.

Оперативные работники переключили свое внимание на жертву. Они без труда установили, что И. Фролов поступил на должность кассира районо два года назад, сменив здесь недавно осужденного за растрату некого Совостьянова. По существовавшим в отделе народного образования правилам Фролов раз в месяц получал заработную плату для учителей и разносил ее по всем школам района. Так было и на этот раз. Получив деньги, кассир направился по знакомому маршруту. Но преступник встретил его на пути к первой школе. Все 28 тысяч оказались в его руках.

Кроме того, муровцы выяснили, что Фролов был женат на разведенной женщине. С первым своим мужем — Демидовым она разошлась из-за того, что он стал пить запоем и совсем опустился. И сейчас он нередко навещал ее, вымогая деньги на выпивку. В пьяном виде Демидов угрожал, что прикончит бывшую жену и ее нового мужа.

Поинтересовались судьбой предшественника Фролова — ранее осужденного Совостьянова. Выяснилось, что он две недели назад освобожден из колонии и выехал в Москву к прежнему месту жительства. Учитывая, что Совостьянов был хорошо осведомлен о порядке получения денег из банка и выплаты зарплаты учителям, следовало срочно проверить, где он находился в момент преступления.

Заинтересовал оперативных работников и светло-коричневый портфель, выпавший из саней во время бегства преступника с места преступления. Собственно, не сам пустой портфель, а надпись на внутренней стороне его крышки. Черными чернилами там было написано: «Гейзингер». Возникло предположение, что это фамилия владельца портфеля либо владелец портфеля записал чью-то фамилию для памяти или в связи с какими-то обстоятельствами.

К удовлетворению муровцев, лишь одна семья в столице имела такую фамилию. Уточнив адрес Гейзингеров, немедленно выехали к ним, несмотря на позднее время. Оперативных работников встретил глава семейства, весьма симпатичный, обходительный человек. Оказалось, что он работает заведующим бюро жалоб Наркомата путей сообщения.

Осмотрев предъявленный ему портфель, Гейзингер недоуменно пожал плечами и твердо заявил, что видит его впервые. Кому он принадлежит — не знает. Как на крышке появилась его фамилия — сказать ничего не может.

Извинившись за поздний визит и договорившись о новой встрече назавтра в НКПС, оперативные работники ни с чем вернулись на Петровку, 38. Закончился напряженный трудовой день, а они ни на йоту не продвинулись в раскрытии тяжкого преступления. Прежде чем разойтись по домам, подвели итоги проделанного и определили, чем необходимо заняться с утра. Все сошлись на том, что, наряду с выяснением причастности к убийству первого мужа жены Фролова и бывшего кассира районо Совостьянова, основное внимание необходимо уделить работе с сотрудниками бюро жалоб Наркомата путей сообщения.

На следующий день муровцы вновь встретились с Гейзингером. Разговор снова и снова возвращался к портфелю: кто и когда написал его фамилию на крышке. Заведующий бюро жалоб, к сожалению, ничем не мог помочь розыскникам. И они видели, что он искренен. Почерковедческая экспертиза подтвердила, что надпись на портфеле оставлена не его рукой.

— Может, ваши сотрудницы называли вашу фамилию кому-либо из посетителей бюро? — поинтересовался Ножницкий. — Не было такого разговора?

— Не припомню.

С каждой из работающих в бюро жалоб девушек поговорили. Но ни одна не могла вспомнить, чтобы кто-либо из посетителей спрашивал фамилию заведующего, а тем более записывал ее на крышке портфеля. Правда, двух сотрудниц не было на месте: одна болела и находилась в Боткинской больнице, вторая уехала на похороны родственника в Воронеж.

Не откладывая дела в долгий ящик отправились в Боткинскую больницу. Беседа с девушкой ничего нового не дала. Пожелав ей скорейшего выздоровления, оперативники ушли.

На следующий день Безруков и Ножницкий, не ожидая, когда появится на работе вернувшаяся только что из Воронежа сотрудница, пришли к ней домой. Разговор все о том же портфеле и надписи на нем. И опять ничего утешительного.

К этому времени совершенно точно было установлено, что ни Демидов, ни бывший кассир Совостьянов к преступлению никакого отношения не имели. У того и другого было твердое алиби. Никаких улик не удалось обнаружить и при отработке других возможных версий по делу.

И вот работники МУРа снова в бюро жалоб НКПС. Опять тот нее злополучный вопрос к девушкам.

— Уверен, что запись сделана с ваших слов, девчата, — заявляет Безруков. — Но кто и когда писал, вы просто подзабыли. Постарайтесь вспомнить, напрягите память.

И тут та самая девушка, что ездила на похороны родственника, с большим сомнением, неуверенно проговорила:

— Кажется, в прошлом году к нам с жалобой приходил директор одного из вагонов-ресторанов — грузин или азербайджанец. Он хотел попасть на прием к заведующему, но того не оказалось на месте. Посетитель, если мне не изменяет память, еще долго ругался по этому поводу. Я посоветовала ему оставить жалобу, а через день-два позвонить заведующему и узнать о ее судьбе. По-моему, он так и поступил. Уходя, он спросил у меня фамилию заведующего бюро и записал ее то ли на папке, то ли на портфеле. Правда, это было давно, и я могла что-то напутать.

Девушка смущенно умолкла. Чувствовалось, что ей хотелось помочь работникам милиции, но она боится бросить тень подозрения на невиновного человека.

— А жалоба этого директора сохранилась? — спросил Саксаганский. — Можно на нее взглянуть?

— Конечно. Сейчас найдем.

Достали из шкафа дела за прошлый год и нашли жалобу директора вагона-ресторана Маргеладзе о том, что из-за неисправности букс его вагон был отцеплен и простоял на солнце более двух суток. В результате многие продукты испортились. Директор просил наказать материально осмотрщиков вагонов, выпустивших на линию вагон-ресторан с неисправными буксами, а также начальство одной из южных станций, не сумевшее в течение двух с половиной суток организовать пустяковый ремонт.

Работники МУРа сделали необходимые запросы в учреждения, где раньше работал подозреваемый, получили его характеристику по последнему месту работы. Поговорили с соседями. В результате удалось выяснить, что Маргеладзе до последнего времени носил фуражку, а недавно сменил ее на шапку-ушанку.

Один из соседей рассказал, что видел у него в руках светло-коричневый портфель. В бухгалтерии треста вагонов-ресторанов подтвердили, что Маргеладзе приносил к ним отчетные документы в портфеле. Однако предъявленный им светло-коричневый портфель, найденный на месте преступления, ни одна из работниц бухгалтерии с уверенностью не опознала. Характеристики с мест работы далеко не в восторженных тонах рисовали Маргеладзе и как работника, и как человека.

Взвесив все собранные по делу данные, прокурор дал санкцию на обыск в квартире Маргеладзе. Прежде чем выяснить, где он находился в момент убийства кассира Фролова, работникам МУРа хотелось тщательно обследовать его квартиру. И прокурор согласился с доводами оперативников.

При обыске обнаружили в тайнике револьвер «наган» с пятью патронами и несколько пачек денег в банковской упаковке. В других местах нашли еще деньги в пачках и россыпью — всего 13 тысяч рублей. Хозяина квартиры отправили на Петровку, 38, а на месте оставили засаду на случай, если появятся его соучастники. В квартире остались жена и пятилетний сын хозяина. Шустрый, подвижный мальчик носился по комнатам, приглашая включиться в его игры и незнакомых дяденек. Те были не прочь повозиться с ребенком. Иванов смастерил бумажного голубя, и они начали соревноваться, кто дальше запустит птичку.

— Вот здорово! — радовался мальчик и смеялся, наблюдая, как неуклюже подбрасывает голубя дядя.

— Ты что, раньше не пускал таких голубей? — спросил Иванов.

— Нет.

— Это почему же? Может, у вас гостей не бывает, тебе не с кем поиграть? Кто у вас был в гостях последний раз?

— Тетя Настя и дядя Шмидт.

Еще мальчик рассказал, что недавно папа пришел вместе с дядей Шмидтом и на столе играли в «кубики из денег», а его прогнали в другую комнату. Когда поинтересовались у жены Маргеладзе, кто такой Шмидт, она ответила, что такую фамилию слышит впервые. Возникло предположение, что Шмидт — соучастник преступления, тот самый человек в шапке фасона «гоголь», которого свидетели видели вместе с убийцей. Тем более что у Маргеладзе изъяли меньшую часть из 28 тысяч рублей, похищенных у кассира.

В одной из записных книжек, найденных во время обыска в квартире Маргеладзе, обнаружили фамилию Шмидт и номера его домашнего и служебного телефонов.

Проверка показала, что Шмидт ранее уже был судим, отбывал наказание за уголовные преступления. Всего год назад вернулся из мест лишения свободы. Работает в магазине канцелярских принадлежностей. Причем магазин этот осуществлял оптовое обеспечение канцтоварами школ того же районо, в котором работал и кассир Фролов.

Пока выясняли прошлое и настоящее Шмидта, под давлением неопровержимых улик Маргеладзе признался в убийстве и ограблении кассира отдела народного образования. Однако настойчиво утверждал, что действовал в одиночку и никаких соучастников не привлекал. Отсутствие недостающей суммы в 15 тысяч рублей от похищенных у Фролова он объяснял тем, что, видимо, потерял их, как и портфель.

Задержали Шмидта. При обыске в его квартире обнаружили более 12 тысяч рублей, несколько недавно купленных дорогих вещей и шапку фасона «гоголь». Улики очень веские, дающие основание предъявить ему обвинение в соучастии в преступлении. На первом же допросе, когда Шмидту сказали, что Маргеладзе признался в совершенном убийстве, и зачитали рапорт Г. Иванова о рассказе сына убийцы про «кубики из денег», соучастник признал себя виновным. Он сообщил, что несколько месяцев назад доставлял канцелярские принадлежности из своего магазина в одну из школ. Как раз в это время Фролов выдавал зарплату учителям.

Узнав о порядке получения и раздачи денег кассиром районо, он предложил своему знакомому Маргеладзе ограбить Фролова. Директора вагона-ресторана не надо было долго уговаривать. Он сразу же согласился взять на себя роль главного исполнителя. Соучастники два месяца готовили преступление. Изучили маршрут кассира, добыли револьвер, подговорили знакомого лихача Зимкова принять участие в ограблении.

После похищения чемодана с деньгами Маргеладзе и Шмидт взяли себе по 13 тысяч рублей, а извозчику за «труды» заплатили 2 тысячи.

Вскоре состоялся суд. Маргеладзе и Шмидт были приговорены к высшей мере наказания, Зимков осужден к пяти годам лишения свободы с конфискацией лошади с упряжью и санями.

Так благодаря настойчивости и умению удалось в сравнительно короткий срок раскрыть это опасное преступление и полностью возместить государству причиненный ущерб. С небольшой задержкой учителя получили зарплату.

В практике МУРа пусть редко, но встречаются и такие случаи, когда даже очень опытным розыскникам не сразу удается выйти на след преступника. Иногда приходится и приостанавливать расследование по уголовному делу в связи с нерозыском виновного, искать злоумышленника и полгода, и год, и даже несколько лет. Но, как правило, рано или поздно правонарушитель предстанет перед судом.

26 апреля 1927 года в самом начале рабочего дня на Петровку, 38 позвонил ученый секретарь Государственного музея изящных искусств (ныне — Государственный музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина) и сообщил, что ночью из двух выставочных залов похищены пять картин знаменитых художников голландской и итальянской школ живописи. На Волхонку, где размещался музей, немедленно выехала оперативная группа во главе с опытным розыскником, начальником отдела МУРа Н. Мироновым.

На месте оперативные работники уточнили, что из голландского зала музея пропала картина великого живописца XVII века Рембрандта Ван-Рейна «Христос» и четыре картины из итальянского зала: «Святое семейство» Корреджио и «Бичевание Христа» Пизано XIII века, а также «Иоанн Богослов» Дольчи, творившего в XVII веке, и «Се Человек» Тициана, XVI век.

Причем преступник варварски вырезал из рамы картину Рембрандта в виде куска холста неправильной овальной формы, а картину Тициана по конфигурации рамы, но с закругленными краями, оставив на подрамнике часть руки одной из изображенных фигур и часть головного убора Пилата. Остальные картины из рам были вынуты целиком.

— Стоимость похищенного можете определить? — спросил Миронов у работников музея.

— По дореволюционной, еще довоенной оценке украденные картины стоили более миллиона рублей золотом. Однако какими деньгами оценишь их художественную ценность! Да, вот что мы еще обнаружили.

Сотрудник музея протянул оперативникам конверт небольшого размера с вложенной в него бумажкой. Миронов развернул ее и прочел написанную стилизованными буквами, с соблюдением славянской орфографии, фразу:

«Христосъ мертв быстъ, смертию жизнь оживися».

— Где это вы обнаружили?

— За щитком с фамилией Тициана, прикрепленном к верхней планке рамы картины «Се Человек».

— Явно какой-то богомолец приложил свою руку к краже, — сказал кто-то из работников музея.

— А может быть, преступник, учтя, что сейчас празднуются верующими пасхальные праздники, хочет нас натолкнуть на ложный след? — предположил Миронов. — Хотя не исключены и другие варианты. А сейчас, товарищи розыскники, приступаем к осмотру места преступления.

Осмотр показал, что форточка второго окна справа от входной двери в музей со стороны Волхонки разбита. Видимо, преступник, разбив стекло форточки наружной рамы, открыл запоры и выдавил стекло внутренней рамы. Через это окно, расположенное на высоте выше среднего роста человека, он и проник в помещение музея. А чтобы удобнее было забираться, воспользовался одной из скамеек, расставленных у стены здания, пододвинув ее под разбитое окно. Тут же валялся камень, которым, вероятнее всего, были разбиты стекла, а под скамейкой старый носовой платок.

Внутри музея никаких взломов не обнаружили. Внимательно осмотрев внутренние помещения, их расположение и запирающиеся на замки двери, представили наиболее вероятный путь преступника к картинам. Через разбитое окно он попал в раздевалку музея. Оттуда направился в дворик средних веков, который отделен от итальянского зала металлическими воротами из кованого железа с ажурным рисунком. Перелез через закрытые на замок ворота и добрался до картин итальянцев. Отсюда через незапертую дверь вошел в голландский зал. Тем же путем вернулся назад с похищенными сокровищами и скрылся.

Преступник действовал, очевидно, по заранее намеченному плану, осторожно и весьма предусмотрительно. Никаких отпечатков пальцев на камне, осколках стекла, оставленном им конверте с запиской, на других предметах обнаружить не удалось. Не нашли каких-либо иных улик, которые могли бы помочь расследованию. Даже установить, действовал ли один человек или несколько, не представилось возможным. Хотя большинство оперативников, участвовавших в осмотре места происшествия, склонялось к тому, что преступник действовал в одиночку.

По делу было выдвинуто несколько версий. Учитывая религиозное содержание похищенных картин, можно было предположить, что украдены они набожным человеком либо фанатиком. Тогда искать преступника надо в религиозной среде, а также среди психически неполноценных личностей. На ценности могли польститься лица, принадлежащие к представителям художественной интеллигенции. Налет на музей мог быть делом опытных уголовников, которым картины нужны для перепродажи коллекционерам, перекупщикам, собирателям старины. Преступник мог быть кем-то подкуплен, подбит на кражу. Были и другие предположения о личности налетчика и возможных направлениях его розыска.

Работу развернули по всем версиям одновременно. Причем не только в Москве, но и в других городах. Встретились со многими любителями живописи, среди которых немало было заслуженных людей. Однако ни они, ни коллекционеры картин и антиквариата, ни известные МУРу перекупщики старины ничего не знали о судьбе картин из Музея изящных искусств, никто им никаких сделок со старинными холстами не предлагал.

Тщательно проверили пациентов психиатрических клиник, состоящих там на учете клептоманов. Безрезультатно. Никакой полезной информации из других городов, куда было послано сообщение о краже в музее. Через соответствующие наркоматы еще раз обратили внимание работников таможенной службы, железнодорожной охраны, пограничников на возможные попытки вывезти народное достояние за рубеж.

И вот спустя четыре месяца одна из картин неожиданно объявилась. В первых числах сентября 1927 года через итальянскую миссию подданный Италии Феликс Лопайне, находившийся в нашей стране по коммерческим делам, передал органам милиции картину Пизано «Бичевание Христа». При этом он рассказал, что в конце августа городской посыльный принес ему отпечатанное на машинке письмо, подписанное «Братья Плятор». Анонимный автор, скрывавшийся за этим псевдонимом, предлагал коммерсанту купить у него одну из ранних работ родоначальника итальянского Возрождения в живописи знаменитого Пизано. На следующий день тот же посыльный доставил ему картину «Бичевание Христа». А через несколько дней Лопайне по почте получил письмо от того же автора, но отправленное из Ленинграда. Автор сообщал, что картину Пизано он приобрел по случаю, однако, здраво рассудив и не поддаваясь страсти коллекционирования, готов уступить эту редкость ее законным ценителям на родине художника, в Италии. Далее аноним, с явным намеком на возможные выгоды от приобретения у него картины, писал:

«Вы, наверное, представляете и согласитесь со мной, что кроме отечественной стороны Италия представляет собой исключительный рынок художественных произведений, откуда, несмотря на правительственные запрещения, ищущие там янки и англичане вывозят много мировых шедевров. По моим личным предположениям, официальные консульские представители в Москве менее пригодны для сбыта, нежели отдельные частные коммерсанты-иностранцы…

Вы, конечно, понимаете, что всякая экспертиза картины — излишня, и стоимость ее на рынке, безусловно, достигает десятков тысяч рублей… Я, зная Вас и по юнкерству, могу рассчитывать на Ваше содействие… Размер картины, не нужной в Советской России никому, составляет всего лишь 1/4 аршина в квадрате, что очень удобно для отправки».

В последние дни, объяснил Лопайне, неизвестный абонент от имени неизвестного продавца, приславшего ему картину, несколько раз звонил по телефону и пытался договориться о получении денег за посылку. Однако он ни в какие контакты вступать с неизвестными не желает и передает картину и письма властям.

Сотрудники МУРа хорошо понимали, что коммерсант руководствовался отнюдь не любовью к нашей стране, отказываясь от покупки картины у неизвестного продавца. В годы гражданской войны Лопайне пребывал в Советской России в форме югославского офицера и служил какое-то время в колчаковских войсках. Не зная, кто именно прислал ему картину, намек автора письма на какое-то их знакомство еще «по юнкерству», отказ продавца от предложения Лопайне встретиться — все это его насторожило. Он заподозрил возможность провокации, поэтому и сообщил обо всем происшедшем органам власти не лично, а через итальянскую миссию.

Однако теперь муровцы знали, что картины похищены с целью перепродажи за границу. Это, естественно, прибавило беспокойства за их судьбу. Розыскные мероприятия были активизированы. К поиску пропажи из Музея изящных искусств решено было привлечь общественность. О краже широко оповестили через печать население. Наркомпрос и НКВД обещали солидное вознаграждение тому, кто укажет местонахождение картин. Еще раз самым тщательным образом проверили возможность причастности к преступлению не только профессионалов-рецидивистов музейных воров, но и преступников других квалификаций, а также подозрительных лиц, вращающихся в богемном мире, и художников с темным прошлым.

Но несмотря на целый ряд самых энергичных розыскных мероприятий в Москве и других районах страны, похищенные картины обнаружить не удалось. Не смогли установить и неизвестного, который писал письма Лопайне и разговаривал с ним по телефону.

Время шло, а усилия многих опытных сотрудников МУРа не продвинули раскрытие дела ни на шаг. Лишь через четыре с лишним года наступила развязка в затянувшемся расследовании этого преступления.

В сентябре 1931 года оперативным работникам МУРа стало известно о том, что некто Федорович, часто посещающий бега и азартный игрок в тотализатор, располагает какими-то сведениями о судьбе похищенных в 1927 году из Государственного музея изящных искусств картин. Проиграв на скачках крупную сумму денег, он попросил у приятеля одолжить ему на время рублей триста, сообщив, что скоро у него будет достаточно денег рассчитаться с долгами.

— Откуда? — спросил приятель.

— Наркомпрос и НКВД выплатят мне за картины, которые никак не могут найти. Я им помогу, — самодовольно заявил Федорович.

Претендентом на вознаграждение двух наркоматов заинтересовались. Выяснились интересные детали его биографии. В начале 20-х годов, будучи начальником административно-хозяйственной части курсов переподготовки работников одного из ведомств, Федорович занялся спекуляцией казенной муки. Когда вскрылись эти махинации, его уволили с работы и исключили, или, как тогда говорили, вычистили из партии. Сменив несколько мест работы, он устроился в Наркомат почт и телеграфа. Вскоре был избран секретарем рабочкома электромонтажных мастерских наркомата. В его обязанности входило собирать членские взносы. В момент, когда он попал в поле зрения милиции, рабочий комитет готовился рассматривать дело

«о присвоении Федоровичем членских взносов в сумме 865 рублей и проигрыше их на скачках».

После обстоятельной проверки всех данных Федоровича пригласили в уголовный розыск. Беседовал с ним сам начальник МУРа Л. Вуль. Разговор продолжался более двух часов.

Уже в самом начале беседы Федорович заявил, что лично ему неизвестно, где находятся картины, но его друг, художник Кокорев, однажды признался ему, что знает место их укрытия. Из дальнейших довольно путаных и разноречивых показаний можно было заключить, что Федорович неискренен и что-то утаивает.

Когда Вуль попросил его подробнее рассказать о Кокореве и обстоятельствах, при которых тот говорил о похищенных из Музея изящных искусств произведениях, Федорович рассказал о давнем их знакомстве, еще по учебе в кадетском училище. Потом пути-дороги приятелей разошлись. Но в 1922 году Кокорев вернулся в Москву из Одессы, где учился в художественной школе. Их приятельские отношения возобновились, они вместе посещали ипподром, играли на скачках, много беседовали об искусстве. Как-то, было это в конце 1923 года, Кокорев рассказал ему о ставшем известным факте продажи за границей за крупную сумму денег двух картин Рембрандта, вывезенных нелегально из России.

К тому времени Кокорев, который постоянно проигрывал в тотализатор, задолжал Федоровичу порядочную сумму. Однажды, когда речь зашла о долгах, приятель сообщил, что знает место, где зарыты большие ценности, бежавших из Советской России толстосумов. Он даже в блокноте нарисовал примерный план местности в Покровском-Стрешневе, где зарыт один из кладов. Не исключена возможность, заключил Федорович, что его приятель-художник, постоянно вращаясь в богемной среде, знает, кто совершил кражу из музея, и, рассказывая о зарытых в земле ценностях, имел в виду именно похищенные из музея полотна великих художников прошлого.

— Где сейчас Кокорев, вы знаете? — спросил Вуль.

— Конечно. Он осужден и отбывает срок наказания. Если вы устроите мне свидание с ним, обещаю разузнать все, что ему известно о кладе. Мне, как своему старинному приятелю, он расскажет. Милиции же, будучи человеком осторожным, ни за что не проговорится. Берусь помочь вам, конечно, при условии получения потом обещанного вознаграждения.

— Завравшийся болтун, — заключил начальник МУРа после ухода Федоровича. — Но о картинах он многое, если не все, знает, и не со слов своего осужденного дружка. Надо срочно возобновить расследование по делу о краже из Музея изящных искусств и допросить его официально.

Дальнейшее расследование но делу поручили одному из опытнейших следователей МУРа В. Кочубинскому.

На первом же допросе следователь уличил подозреваемого во лжи, заявив, что Кокорев не мог ему рассказать о похищенных картинах, так как в момент совершения кражи уже отбывал наказание далеко от Москвы. Нимало не смутившись, Федорович согласился.

— Вы правы. Кокорев имел в виду, видимо, другой какой-то клад. Я установил верный источник сведений о том, где картины. Они действительно закопаны в Покровском-Стрешневе, но в другом месте. У меня есть точный план их нахождения, — и он достал листок бумаги с начерченной на нем схемой.

— Откуда у вас схема? — спросил Кочубинский, внимательно рассматривая чертеж на листе бумаги в клеточку.

Федорович поведал следователю авантюрную историю о его случайном знакомстве с одной замужней женщиной, у которой он и заполучил этот план.

— Фамилия вашей знакомой? — спросил Кочубинский.

Назвать фамилию подозреваемый категорически отказался, заявив, что дал этой женщине клятву никогда и никому не называть ее имени. Однако сказал, что муж его поклонницы сейчас находится за границей в командировке, где и ведет переговоры о продаже картин. И как ему, Федоровичу, известно, этот человек и является организатором кражи из музея.

Взяв с допрошенного подписку о невыезде из Москвы, следователь отпустил его. Установить лживость показаний Федоровича не составило особого труда.

С планом на руках группа сотрудников уголовного розыска выехала в район Покровского-Стрешнева. Ориентируясь по схеме, произвели раскопки. В одной из искусственных насыпей на глубине 40 сантиметров обнаружили жестяную коробку с плотно закрытой крышкой. В коробке оказались две картины из похищенных в музее: «Иоанн Богослов» Дольчи и «Святое семейство» Корреджио.

Федоровича задержали и предложили выдать оставшиеся две картины. Он клялся и божился, что не знает ничего о них. Уличенный во лжи о существовании некоей женщины, он признался в обмане и рассказал, что тем самым хотел отвести подозрение от человека, который за определенное вознаграждение выдал ему план тайника в Покровском-Стрешневе. А вчера он имел телефонный разговор с этим человеком и тот ему по почте до востребования якобы выслал план нового тайника с оставшимися картинами. По требованию следователя он назвал фамилию очередного знакомого и его телефон. Однако оказалось, что никакого отношения к делу этот человек не имеет, хотя и знаком с Федоровичем по скачкам. Но подозреваемый продолжал утверждать, что тот обещал ему послать по почте схему местности с указанием тайника.

Действительно, через несколько дней работники уголовного розыска изъяли на Главпочтамте письмо, адресованное до востребования Федоровичу, а в нем план, начерченный на листе бумаги в клеточку. При обыске на месте работы в столе арестованного нашли блокнот. Эксперты подтвердили, что листы с первой и второй схемами вырваны из этого блокнота, а сами схемы вычерчены рукой Федоровича.

Тем временем выехавшими в Малинский район Московской области сотрудниками уголовного розыска недалеко от станции Михнево было установлено предполагаемое место укрытия остальных картин. Оно представляло собой искусственный ров с земляной насыпью, протянувшейся на несколько километров вдоль опушки леса. Раскопки продолжались почти два дня, перекопан был участок рва около километра, пока на глубине не менее метра обнаружили металлический бак с плотно закрытой, промазанной красным суриком жестяной крышкой.

В баке и были спрятаны две оставшиеся неразысканными ранее картины из музея: «Христос» Рембрандта и «Се Человек» Тициана. Продолжавшийся более четырех лет поиск художественных шедевров успешно закончился. Под тяжестью улик Федорович сознался в краже и рассказал, как он ее совершил.

Оглавление

Обращение к пользователям