7

— Полиция бездействует, а очередной понедельник приближается. Я хочу, чтобы вы поручили мне произвести дознание частным образом и наделили соответствующими полномочиями внутри школы, сэр, — сказал он профессору Инджерсоллу прямо.

Директор удивлённо, пожалуй, даже немного затравлено взглянул поверх очков. Было очевидно, что настойчивая просьба Веттели застигла его врасплох.

— Да, но мне казалось, для таких дел требуется определённый опыт, — пробормотал он.

Веттели прикинул в уме.

— Три случая недопустимого мародёрства, пять краж полкового имущества, четыре убийства рядовых и одно убийство офицера. У меня есть опыт, сэр.

Профессор задумался на минуту, потом лицо его прояснилось.

— Пожалуй, вы правы, Берти! Было бы неплохо, если бы кто-то, наконец, занялся расследованием всерьёз и, так сказать, изнутри. Какие именно вам требуются полномочия?

— Доступ к личным делам учителей и старших воспитанников, плюс разрешение ссылаться на вас, если мне понадобится кого-то опросить. Просто иначе мне никто ничего не скажет. Не захотят разговаривать, — в голосе Веттели не было ни обиды, ни горечи, он просто констатировал факт. Но профессор счёл нужным погладить его по рукаву, пообещать, что скоро всё наладится, а приказ о проведении дознания будет подготовлен сегодня же.

…С документами Веттели управился за пару часов — в Гринторпе не любили разводить бюрократию, бумаг было мало, и сведений они содержали тоже мало. Единственное, что удалось извлечь полезного — это данные о прохождении службы. Военное прошлое имели: физик, географ, доктор Саргасс, как он и подозревал, и ещё, как ни странно, тишайший астроном Льюис, в юности служивший во флоте. А латинист Лэрд в анкете в числе своих хобби указал охоту.

Там же, в школьной канцелярии, Веттели пришло в голову новое соображение, неприятное до страсти. Рано он исключил из числа подозреваемых тех, кому было известно о его плачевном состоянии в минувший понедельник, ох, рано! Все его выводы на этот счет были верны лишь в том случае, если убийца мог остановиться по собственному желанию. А если не мог? Вдруг ему непременно требовалось набрать определённое количество жертв для тайного ритуала, или его больной мозг непрерывно требовал крови, поэтому он просто вынужден был продолжать своё чёрное дело, не взирая на внешние обстоятельства или уже понимая, что их тоже можно обратить себе на пользу?

В общем, недавняя радость оказалась преждевременной: с чего начали, к тому и вернулись. Настроение сделалось хуже некуда. Очень уж это противно — подозревать во всех тяжких близких тебе людей. Чувствуешь себя последней дрянью, стыдно смотреть людям в глаза.

Но свободный от проклятий капитан Веттели… ах да, теперь уже майор Анстетт умел справляться с эмоциями. Целый день он рыскал по школе с непроницаемым лицом и толстой тетрадью в руках и, стоически игнорируя косые взгляды и язвительные замечания коллег, проводил «опрос свидетелей» — так он назвал для себя эту процедуру. Цель её была проста: установить с точностью до минуты и указать на плане, где именно находился каждый из сотрудников и старших учеников школы в момент совершения последнего преступления, кого при этом видел и кто мог видеть его — Веттели решил пойти по горячим следам и на более ранние случаи пока не отвлекаться.

Итог своей бурной деятельности он демонстрировал вечером Эмили, с гордостью, но и с недоумением тоже.

Гордость его была обоснованной: работу удалось провернуть воистину титаническую! План школы, аккуратно вычерченный тушью на большом листе веленевой бумаги, густо пестрел значками и цифрами, обозначающими чьи-то живые души, и стрелками, указующими, кто на кого смотрел. Каждый из обитателей Гринторпа старше пятнадцати лет (за исключением Токслея, как обычно уехавшего в Эрчестер ещё накануне, и одной из прислуг, отправившейся в деревню за зеленью к обеду) обрёл своё место на чертеже.

Это и стало причиной недоумения. Получалось, что у них, у всех до единого, на момент преступления имелось алиби! Каждый находился на виду, как минимум, у двух человек и просто не имел физической возможности совершить злодеяние. Как такое понимать?

— Нет, сегодня я уже точно ничего не пойму, даже думать не стану, — сказал он, утомлённо моргая. Есть выражение: «на ногах не стоять от усталости». Так вот, о ногах уже и речи не шло. Голова не хотела держаться на шее прямо, всё куда-то заваливалась, и на покрасневшие глаза то и дело наворачивались слёзы. Зато настроение заметно улучшилось, потому что труд — он облагораживает. — Подумаю завтра с утра. А теперь давай о чём-нибудь другом, чтобы отвлечься, — умолк на минуту и добавил: — Лучше всего о свадьбе… только я лёжа, ладно?

— Ладно, — согласилась Эмили и укрыла его пледом. По лицу её вдруг пробежала тень. — О свадьбе, о свадьбе… — голос стал тихим и печальным. — А знаешь, ты изменился, избавившись от проклятий.

— Конечно, изменился, — охотно согласился он. И вдруг испугался, даже привстал. — Разве это плохо? Ты не рада?

Эмили рассмеялась, толкнула его обратно, взъерошила ему волосы.

— Разумеется, хорошо, тут двух мнений быть не может! Но раньше, когда проклятия тебя разрушали, ты был… какой-то уязвимый, что ли. А теперь стал такой… стремительный, — она медленно подбирала слова. — Я не уверена, что нужна тебе по-прежнему, понимаешь?

До этой самой минуты он наивно воображал, будто вся его житейская дурость проистекает исключительно из проклятий. Что стоит от них избавиться, и он в мгновение ока превратится в подобие Токслея — прирождённого ловеласа, галантнейшого кавалера с великолепно подвешенным языком, легко и непринуждённо рассыпающимся в любезностях перед окружающим дамам и всегда чувствующим подходящий для этого момент и умеющим этим моментом воспользоваться.

Увы и ах, его ждало жесточайшее разочарование!

Как поступил бы на его месте Токслей? Уж конечно, он обрушил бы на голову своей избранницы целое море комплиментов, доказывая, что она самая прекрасная из всех женщин на свете и нужна ему, как сама жизнь (в отношении Эмили это было бы истинной правдой без толики преувеличения).

А что сделал Веттели? Энергично помотал головой и воззрился на любимую с таким видом, с каким одно не блещущее умом парнокопытное обычно взирает на новые ворота.

— Нет! Не понимаю! А что мне нужно?

Мисс Фессенден отвела взгляд.

— Какая-то другая женщина, более… соответствующая. Красивая. Блестящая. Светская, в конце концов. Я кто? Я только играю иногда в «настоящую леди», ради удовольствия своих родных. По внутренней сути же — простой школьный врач, и другой жизни не ищу. Я просто не заслуживаю такого парня, как ты. Вдруг ты не будешь со мной счастлив?

— Ты… меня?! Я — с тобой?!! НЕ БУДУ СЧАСТЛИВ?!! — от изумления он, все последние месяцы не устававший гадать, за что добрые боги ниспослали ему, такому заурядному, ничего особенного из себя не представляющему молодому человеку, небесный дар в лице мисс Фессенден, растерял последние остатки дара речи. Особенно возмутительной показалась мысль о какой-то там блестящей светской особе, смеющей стать у них на пути. — Пусть она только сунется, эта твоя другая женщина! — обещал он мрачно. — Я ей всё скажу, что думаю, уж не постесняюсь. А без тебя я вообще жить не могу. Ты только не бросай меня, ладно? Не то я того… умру! — это прозвучало совсем уж жалобно, но, должно быть, очень искренне. Эмили рассмеялась.

— Чудо ты моё!

Склонилась, поцеловала в щёку. Он тоже поцеловал её в ответ, и уже далеко не в щёку…

…— Ну, всё, всё! — она отстранила его через какое-то время, мягко, но решительно. — Достаточно на сегодня, иначе не знаю, чем это кончится. То есть, наоборот, знаю. Ты же не хочешь, чтобы я шла с тобой под венец, лишённая девичьей чести?

— Хочу, — ответил Веттели честно. Пресловутую девичью честь он склонен был считать скорее досадным излишеством, нежели достоинством невесты.

— А о наших семейных традициях ты позабыл? — осведомилась Эмили с напускной свирепостью, стукнула его подушкой по шее и заклеймила: — Развратник!

— Да! Я такой! — важно кивнул он, выдавая желаемое за действительное.

Лучшее время для того, чтобы думать о важном, — утро, когда ты ещё не до конца проснулся, и посторонние, чисто житейские мысли тебя пока не отвлекают. Лучшее положение — горизонтальное: тогда крови легче добраться до головы, что стимулирует мыслительные процессы.

К такому глубокому умозаключению пришел не до конца проснувшийся майор Анстетт в процессе обдумывания вчерашней загадки. Трудно сказать, насколько оно было справедливым, но ответ действительно нашёлся быстро. Точнее, ответы. Одно из двух: либо убийца достаточно силён в магии, чтобы навязать свидетелям ложные воспоминания, либо он вообще не принадлежит школе… Да! Он приходит в школу со стороны, но при этом прекрасно ориентируется в её планировке и внутреннем распорядке. Он пробирается в здание, никем не замеченный, потому что умеет ловко отводить глаза. Вершит своё чёрное дело и исчезает бесследно. Хитрый, опасный и неуловимый, может быть, одержимый, может быть, проклятый…

Он всегда действует очень расчётливо, но однажды ему просто не повезло: неподалёку от школы его заметил и узнал несчастный Честер Гриммслоу. Хоть и пьяницей был отставной полковник, и в больших летах, а всё-таки подготовленному офицеру не так-то просто отвести глаза. Вот откуда на поле для гольфа взялся заиндевевший труп со свёрнутой набок шеей — это наш убийца избавился от ненужного свидетеля! Ему даже тело прятать не пришлось, снег в тот понедельник валил, будто небо прохудилось. Полковника занесло в считанные минуты, так и провалялся бы до самой весны, если бы не случай, в общем-то, непредвиденный. Ведь как ни крути, а поле для гольфа зимой — не самое людное место…

Сложнее другое: почему этот чужак так хорошо знает школу изнутри, откуда получает сведения обо всём, что в ней происходит? Пробирается скрытно и следит? Маловероятно. День за днём отводить глаза нескольким сотням человек — на это даже профессиональному магу никаких сил не хватит. Значит, убийца вхож в Гринторп открыто, или был вхож раньше, или имеет осведомителя. Может быть, он родственник или близкий друг кого-то из учителей или обслуги, может, недавний выпускник, имеющий младшего товарища среди нынешних учеников, бывший сотрудник, уволенный и затаивший обиду, приходящий работник вроде трубочиста или крысолова…

Да, но с какой стати всем этим людям ненавидеть новичка Веттели, не причинившего им никакого зла, и вообще, ни малейшего отношения к ним не имеющего?

А кто сказал, что источник ненависти — именно убийца? Совсем необязательно питать душевную неприязнь к тому, на кого пытаешься свалить свою вину, это можно делать и из хо лодного расчёта. А за кандидатами в личные враги далеко ходить не надо, достаточно вспомнить, что единственной из всей школы, кому мистер Гаффин, отчаянно смущаясь и краснея, подарил книгу своих стихов, была мисс Фессенден… Ну конечно! Такую девушку, как Эмили, не полюбит только круглый идиот. А Огастес — он хоть и странен не в меру, но слабоумным его точно не назовёшь. А ревность — первейший повод для ненависти, это всем известно. Бедный, бедный Гаффин! Знает, что шансов у него нет, вот и бесится так, что все окрестные гоблины чуют его ярость. А убийца тут вовсе ни при чём.

…Нельзя сказать, что свежеиспечённая версия стороннего вмешательства устраивала Веттели полностью. Он осознавал её шаткость (особенно в части, касающейся удивительной осведомлённости преступника о школьных делах), но всё-таки взялся проверять, потратив на это весь субботний день.

Выяснить удалось следующее.

Ни у кого из учителей и наставников (за исключением самого Веттели) не было ни близко проживающей родни, ни круга общения вне школы.

Родня была у нескольких человек из обслуги, всё больше малолетняя или престарелая, а та, что в эту категорию не попадала, тоже служила при школе.

Каждый из немногочисленных приходящих работников имел такое неопровержимое алиби, что Веттели даже завидно стало. К примеру, упомянутого трубочиста накануне разбил сильнейший радикулит, и его увезли в Эльчестер скрюченным пополам, а крысолов на момент последнего преступления сидел в участке за драку — это подтвердил гринторпский констебль. На всякий случай, Веттели проверил и констебля — тот был в школе нередким гостем, особенно в последнее время. Но страж порядка тоже оказался чист.

Никто из выпускников в Гринторпе не осел, разъехались кто куда, даже две местные уроженки вышли замуж в Норрен и Эльчестер.

Зато бывшие сотрудники имелись, целых трое. Он добросовестно навестил их всех.

Первой оказалась милейшая престарелая дама в простом клетчатом платье и белом кружевном чепце. Вид у неё был самый что ни на есть сельский и домашний, однако, ещё в недавнем прошлом она преподавала словесность вместо Огастеса Гаффина. Могла бы и дальше преподавать, но купила очаровательный домик в деревне и захотела на покой, к фиалкам, вязанию и любимым книгам, так что ни о какой обиде и речи не шло.

Узнав, что попала в число подозреваемых в убийстве, старая учительница долго смеялась, но кажется, ей это даже польстило. «Вы правильно поступаете, проявляя бдительность, молодой человек, — сказала она. — Как-то в молодости я собственными глазами наблюдала очень, очень старую женщину, одержимую блуждающим духом. Она уже не передвигалась без посторонней помощи и была так слаба, что с трудом доносила до рта полную ложку. Но в те моменты, когда угнездившийся в ней дух принимался буйствовать, её не могли удержать на месте несколько сильных мужчин; она гнула железные прутья клетки голыми руками, швырялась тяжёлой мебелью и выносила запертые двери вместе с косяком. Чтобы провести обряд изгнания, её сонную спустили в глубокий погреб и оставили там, убрав лестницу. Колдун читал заклинания, склонившись над ямой, а несчастная бесновалась внизу, подпрыгивала так высоко, что в какой-то момент едва не отхватила ему нос вставными зубами. Так что и нас, старую гвардию, рано списывать со счетов!» — подытожила профессор Мак Кеннелл с большим апломбом и тут же предоставила надёжные алиби на три последних эпизода. Потом, очень некстати, процитировала из Вергилия: «Eхоriare ultor»,[17] и на литературной почве Веттели застрял у неё ещё на целый час и просидел бы ещё дольше, если бы не вспомнил о деле. Хозяйка отпустила его неохотно, взяв обещание, что освободившись, он непременно её навестит и мистера Коулмана приведёт с собой. «Мы столько лет проработали вместе, а я даже не подозревала, что этот человек — такой ценитель древней поэзии! Кто бы мог подумать!» О том, что «этот человек» — на самом деле гоблин, Веттели счёл нужным умолчать.

Не без сожаления покинув гостеприимный домик профессора Мак Кенелл, он направился дальше, к жилищу отставной классной наставницы девочек. Дверь отворила молодая, весёлая женщина в фартуке, перепачканном мукой. Из-за её спины остро пахнуло ванилью, донеслись многоголосые детские вопли.

— Убийства?! Ах, добрые боги, думаете, у меня есть время на такую ерунду?! Вот женитесь, вот случится у вас тройня — тогда вы меня поймёте! Где я была утром в последний понедельник? А где я была? Дома, кажется. Кто может подтвердить? И правда — кто? А! Доктор Милвертон подтвердит! Я пригласила его рано утром, потому что у Реджинальда приключился понос из-за фикуса. Вас ведь тоже зовут Реджинальд, да? Вы в детстве случайно не объедали комнатные цветы? Нет? Вы уверены? Странно, в кого он такой? Хуже нашей козы, честное слово! Я вдруг подумала, может, это как-то связано с именем? Но если вы утверждаете, что цветов не ели… Как? Уже уходите? А чай? А булочку с повидлом? За здоровье вашего тёзки! Кушайте, кушайте, вы такой худенький! Не то что наш Реджи…

После кофе и пирожных мисс Мак Кеннелл чай с булочкой за здоровье тёзки пошёл плохо, но отказать было неудобно. «Если меня и в следующем доме станут кормить, я лопну», — подумал Веттели с тревогой.

Но в доме одного из предшественников Токслея, уволенного три года назад за нерадивость и сквернословие, его подстерегала иного рода опасность.

Обшарпанное строение, больше похожее на сарай, ютилось на дальнем краю деревни. Веттели его прежде не замечал и был неприятно удивлён, обнаружив в ухоженном как игрушка Гринторпе убогую лачугу, рождающую воспоминания о трущобах Махаджанапади. Там бы ей было самое место, здесь она казалась до отвращения чужеродной, вроде нарыва или ещё какой болячки. Вдобавок, стоило Веттели ступить на крыльцо, провалилась одна из досок — чудом не распорол ногу об острые обломки, но штанина пострадала сильно, обычно такие дыры уже не зашивают.

Не дождавшись ответа на стук, он с досадой толкнул покосившуюся дверь и без приглашения шагнул через порог. Миновав полутёмный коридор (сверху упало что-то твёрдое, больно стукнуло по голове), очутился в неопрятном помещении. Судя по обстановке, оно служило обитателю дома и кухней, и спальней, и столовой, и даже ванной — соответствующая бело-рыжая ёмкость стояла в дальнем углу, из прозеленевшего крана мерно капала вода. Воняло. На разобранной, сто лет не стираной постели валялись вперемешку нижнее бельё, грязные носки, сапог и пустая винная бутылка. Полные бутылки в количестве трёх штук, и ещё одна початая, стояли в ряд на непокрытом столе, среди размётанной колоды карт.

За столом сидели двое.

Первый — хозяин этого, с позволения сказать, дома — небрежно одетый, рано обрюзгший мужчина лет тридцати пяти, а может младше, с лицом правильным от природы, но изуродованном дурной жизнью. Был он пьян, несмотря на относительно ранний час, но до того состояния, когда теряют последние остатки разума и бревном валятся под стол, ещё не дошёл. Сидел, развалившись, так что из-под расстёгнутой рубахи выглядывал волосатый живот, шумно прихлёбывал из стакана, вращал мутными глазами и оживлённо рассказывал о какой-то бабе из города. Что именно рассказывал — повторять не будем. За годы службы Веттели всякого понаслышался от солдат, но даже ему стало стыдно.

Второй… Вот со вторым оказалось сложнее. Его вообще не было видно. Под ним был выдвинут стул, перед ним стоял почти пустой стакан и веером, рубашками кверху, лежали карты, к нему обращался хозяин, называя его «слышь, приятель», но вместо него была пустота.

Веттели решил взглянуть на таинственного собеседника с другой стороны, но там не существовало ни стола с бутылками, ни захламлённого помещения, ни всей деревни — только ветер посвистывал меж холмами, и развесёлая плясовая мелодия лилась откуда-то из-под земли. Он поспешил вернуться, пока его не заметили и не открыли стрельбу.

Но со своей стороны его тоже не спешили замечать, хозяин был слишком увлечён беседой с невидимым собутыльником, чтобы обращать внимание на других гостей. «Это просто белая горячка и ничего больше», — успокаивающе сказал себе Веттели, пытаясь найти приемлемое, бытовое объяснения происходящему. А то его не покидало скверное ощущение, будто бывший школьный учитель прямо у него на глазах проигрывает кому-то свою душу… А может, как раз несвою?

— Мистер Ламберт, — окликнул он хозяина и для усиления эффекта хорошенько тряхнул за плечо. — Где вы были в понедельник утром?

Ещё раз тряхнул, и ещё… Наконец, тот соизволил заметить незваного гостя, вскинул на него мутные, блёклые как у старика глаза, пронизанные сетью красных жилок.

— А-а! Ты тоже, наконец, явился? Молодец! Ну, садись, сыграем, — пригласил он, и сделал рукой широкий жест, от которого початая бутылка оказалась на полу. Пахнуло дрянной сивухой, перебив застоялую вонь.

Интересно, за кого он его принял?

Веттели решил с пьяным не спорить, в задушевной беседе из него легче будет вытянуть нужные сведения. Поискал глазами, куда бы присесть, но третьего стула в хозяйстве мистера Ламберта не водилось. Тогда он попытался занять пустующий.

— Э! Э! Чего ты ему на колени пристраиваешься? Ты же не девка!

Веттели поспешно вскочил, хотя ничьих коленей под собой не почувствовал. Но мало ли…

— Там, в холле, банкетка. Неси сам, я того… не того. Уж извини.

Холлом в этом доме назывался тот самый тёмный коридор, где Веттели набило шишку, банкеткой — грубая деревянная скамья, сколоченная на скорую руку лет триста тому назад. Ничего, сидеть можно, хоть и шатается.

— Вина выпьешь?

О том, что в этом доме называлось вином, не хотелось даже думать.

— Спасибо, воздержусь.

Он опасался вызвать таким ответом неудовольствие хозяина, но тот неожиданно одобрил.

— Ну и правильно. М… му… молодой ещё, чтобы с утра пораньше пить! — «ранним утром» в этом доме назывались два часа пополудни. — В «три ведьмы» играешь? Раскладывай!

Ни в «три ведьмы», ни в другие азартные игры Веттели, как мы помним, обычно не играл. Но расклад знал. Хотя в приличном обществе никогда в этом не признался бы — дурной тон.

— А на что играем? — осторожно осведомился он.

Ответа ждал, затаив дыхание: вот сейчас, сейчас всё откроется. А хозяин с ответом тянул, не специально, просто не получалось у него так сразу.

— На что? Ну, эта… как его? На это. На… Слово забыл. Слышь, приятель, слово подскажи! На что ыг…ыграем-то?

Приятель, понятно, безмолвствовал, но мистер Ламберт то ли услышал его, то ли вспомнил сам.

— На эта! На шшелчки! Потому, денег у меня нет… давно! — он сокрушённо развёл руками.

«Всё-таки белая горячка», — подумал Веттели со смешанным чувством: разочарование, но и некоторое облегчение тоже. Загадочный игрок его нервировал, не хотелось иметь с ним дело. Пусть уж лучше будет пьяной галлюцинацией, чем неведомой нежитью.

Только зря он на этот счёт обнадёживался.

Невидимый принимал в игре живейшее участие. Летали по воздуху карты, тасовалась колода, исчезало вино, стакан за стаканом. Один раз Веттели нарочно проиграл — посмотреть, что будет (проиграть по-настоящему, учитывая степень опьянения противников, не было никакой возможности). Был болезненный удар по лбу невидимой рукой, кажется, мохнатой. Трудно по верить, но в этом доме действительно играли на щелчки!

— Так где ты был в понедельник утром… ночью? — поправился он, сообразив, что представления о времени суток в этом доме несколько отличаются от общечеловеческих.

Он был уверен, что Ламберт не вспомнит. И снова ошибся.

— Как где? Так я говорю — у ней! У бабы м…моей. Баба у меня в Эльч…чстере. От-т…такущая! — он широко развёл руки, демонстрируя масштабы упомянутой особы. — Не веришь? Спроси, кого хошь! — кажется, Ламберта задели за живое мнимые сомнения гостя в его доблести на личном фронте, он даже немного протрезвел. — Этого спроси. Друида! Друид видел, как я к бабе еду. С вечера к ней наладился и друиду в омнибусе прямо ск…сказал. Вот ты, грю, в город зря едешь на ночь глядя, а я — к бабе! Погоди! Так может он, друид, тоже к бабе ехал? А?

…Так и пришлось беспокоить почтенного деревенского друида вопросами, не имеющими отношения к духовному. Друид всё подтвердил. Действительно, он имел несчастье в выходной ехать последним вечерним омнибусом до Эльчестера в сомнительной компании мистера Ламберта, и тот всю дорогу вёл себя нескромно — хвастался бабой. Урезонить его добром не было никакой возможности, пришлось наложить краткосрочную печать молчания, но и она не очень помогла — в ход пошли весьма выразительные жесты. Мало того, обратную дорогу полуденным омнибусом они вновь проделали вместе, и Ламберт снова был пьян. К счастью, на этот раз он нашёл себе новых собеседников, а к друиду больше не приставал…

Короче говоря, у последнего из списка подозреваемых тоже имелось алиби. Расследование снова зашло в тупик. Хотя… Надо срочно переговорить с мисс Брэннстоун! Если некто невидимый умеет надираться винищем и ловко тасовать карты, почему бы ему заодно не уметь убивать?

И ещё вопрос: почему Ламберт встретил незваного гостя как старого, долгожданного приятеля? Случайно обознался? Или мистер Веттели из Гринторпской школы был в его доме хорошо знакомой и часто упоминаемой персоной? Да, очень похоже на то!

— Ну, вот, — ведьма сняла с маленькой жаровни маленькую кокотницу, полную тягучей зеленоватой массы, чрезвычайно неаппетитной на вид — если бы не острый мятный запах, Веттели решил бы, что это сопли. — Заварилось, пусть остывает. Теперь можем пойти, посмотреть, что за невидимка завёлся в деревне, средь мирных гринторпских обывателей.

— А я с вами! — сообщила Эмили азартно. — В жизни не видела невидимок!

— На то они и невидимки, чтобы их никто не видел, — рассудительно заметила Агата. Но против компании возражать не стала. Вид у неё был рассеянным, если не сказать, легкомысленным, похоже, предстоящая встреча не вызывала у неё больших опасений, может быть, она уже о чём-то догадывалась.

В обиталище мистера Ламберта их троица вновь ввалилась без приглашения. И то сказать, приглашать было некому, хозяин дома уже почивал под столом, устроившись щекой на домашней туфле.

— Добрые боги! — всплеснула руками ведьма. — На кого стал похож бедный Сэмюель! Заметьте, без всякого проклятия, исключительно по велению собственной души. Очень слабый, ненадёжный человек. Неудивительно, что нашлись желающие этим воспользоваться. Вот он, невидимка ваш! — она сделала лёгкое движение, будто протёрла ладонью запотевшее стекло.

И оно возникло. И красавцем его, наверное, даже мать родная не назвала бы. Голое, вроде бы, человеческое тело, но на козлиных ногах. Бледная кожа покрыта частыми и длинными бурыми волосками, недостаточно густыми, чтобы считаться шерстью. Морда страшная, обрюзгшая, с длинным носом и отвисшей нижней губой. Из спутанных волос торчат короткие рога, один просто тупой, другой обломан на конце.

Оно безмятежно спало на стуле, уронив подбородок на грудь, сложив руки на объёмистом животе, вытянув вперёд копыта. И ещё оно, скажем так, не носило штанов, и не догадалось ничем прикрыться. А прикрывать было что, размеры впечатляли. Веттели был совсем не рад, что его невеста на такое смотрит. Однако, сама Эмили хранила полнейшее хладнокровие — никаких «ой!» «ай!», «фи!», или что там ещё вскрикивают девушки в подобных случаях, от неё не услышали.

— Подумаешь, — только и сказала она, уловив его взгляд. — Знаешь, сколько этого добра я видела в прозекторской? Только и разницы, что там — у мёртвых, а здесь — у пьяного. Интересно, кто же он по природе? Агата, вы знаете?

— А! — откликнулась ведьма. — Это одно из тех нелепых созданий, что когда-то притащились на острова вслед за палатинскими легионерами и прижились в наших лесах. Друиды их гоняют от жилья, да разве за всеми уследишь. Пьяные для них как магнит, они питаются их миазмами. Ну, и сами выпить не дураки, если кто нальёт. А этот, видите, какое общество себе подыскал: и вино ему, и карты, и все тридцать три удовольствия разом. Боюсь, бедный Ламберт в такой компании долго не протянет, весь на миазмы изойдёт.

Процесс «изхождения на миазмы» Веттели представлял себе весьма смутно, но догадывался, что с гибелью от ран он не имеет ничего общего.

— Значит, убийства совершал не этот… сатир? — вспомнилось из древней истории.

— Уверена, что не он. Человеческая кровь этим существам даром не нужна, и на прямое убийство они вообще не способны, оно противно их природе.

— Жаль, — разочарованно вздохнул Веттели, его теория рухнула окончательно. — Такая была удобная кандидатура, невидимая… Да, а почему он невидимый? Я с одной стороны смотрел, с другой стороны смотрел…

— Неправильно ты смотрел. Напился бы хорошенько — сразу увидел бы.

— Учту, — обещал Веттели.

— Я тебе учту! — шутливо пригрозила Эмили тоном почтенной матроны, давно отпраздновавшей серебряную свадьбу. И забеспокоилась, — а что же с ним делать теперь? Жаль человека, пропадёт.

Агата поморщилась, заниматься изгнанием пьяных козлоногих тварей ей явно не хотелось, просто было лень.

— Завтра скажу друиду. Это уже его забота, — ответила она.

Наступил вечер выходного дня, проведённого, как говорят гадалки, в пустых хлопотах.

В девять часов вечера Веттели бессильно упал на кровать и отдал себе отчёт в том, что преступник так и не выявлен, и значит, завтра неминуемо произойдёт новое преступление.

В десять часов он поднялся с кровати и заглянул к Агате Брэннстоун, какое-то время они очень тихо совещались. Потом к ним присоединилась Гвиневра и мистер Коулман — ведьма умела их призвать.

…«А почему бы и нет? — сказала фея. — Это будет даже забавно!» — «Мне кажется, это наш долг», — важно кивнул смотритель.

Расставшись с ведьмой, феей и гоблином, Веттели отправился прямиком к профессору Инджерсоллу в надежде, что того не придётся будить.

— Что вы, Берти, конечно, я ещё не сплю. Какой уж тут сон! Ведь завтра… — заканчивать фразу директор не стал, и так всё было ясно. — А как ваше расследование? Удалось продвинуться?

— Нет, — ответил Веттели прямо и коротко, не вдаваясь в подробности, которые наглядно продемонстрировали бы его усердие, но предотвратить преступление, увы, не могли. — Поэтому рано утром, до подъёма, школу надо незаметно эвакуировать. Хотя бы до полудня в здании и на прилегающей территории не должно находиться ни одного ученика.

— Что? — брови профессора поползли кверху. — Рано утром? Пятьсот с лишним человек? Незаметно?! — кажется, он начал сомневаться, здрав ли его собеседник рассудком, но врождённая деликатность не позволяла в этом признаться, равно как и огорчить несчастного категоричным отказом. — Милый мой, я бы рад последовать вашему совету, но боюсь, это совершенно не осуществимо! Днём я ещё мог бы что-то организовать: заказать в городе омнибусы, договориться насчёт временного размещения. Нельзя же держать детей на морозе шесть часов… Жаль, вы не пришли ко мне раньше, Берти, возможно, тогда мы бы уже начали эвакуацию, и к утру…

— …она успела бы потерять всякий смысл, сэр, — вздохнул Веттели. — Преступник среди нас или рядом с нами, ему очень быстро становится известно о происходящем в школе. Поэтому эвакуация должна начаться неожиданно для всех, чтобы он не успел поменять планы, не увязался бы за воспитанниками.

Лицо профессора стало совсем несчастным.

— Куда, Берти? — простонал он. — Куда он за ними увяжется? Куда вы собираетесь их девать? Пятьсот человек!

Веттели постарался изобразить обнадеживающую улыбку человека, твёрдо уверенного в своих словах.

— Предоставьте это нам с профессором Брэннстоун, сэр, и ни о чём не тревожьтесь.

— Агата знает? — посветлел профессор, имя гринторпской ведьмы подействовало на него успокаивающе.

— Знает и одобряет, — заверил майор Анстетт. — Хотите, я за ней сбегаю, она сама подтвердит?

— Ах, ну зачем же? — засуетился профессор. — Не стоит беспокоить мисс Брэннстоун в столь поздний час, мне вполне достаточно вашего слова.

Объяснять ему, что для мисс Брэннстоун час далеко ещё не поздний, и в эту самую минуту она как раз готовит сэндвичи на всю их пёструю компанию, и варит на спиртовке глинтвейн, чтобы приятно скоротать вечерок, он не стал.

…Посвящённых было пятеро.

Гоблин, фея и, в меру своих скромных возможностей, дальний потомок тилвит тег занимались тем, что переводили полусонных, ничего не понимающих воспитанников на другую сторону их собственных спален — там им предстояло провести несколько ближайших часов взаперти, за дверями, надёжно заговорёнными ведьмой Агатой. Она же взяла на себя заботу о том, чтобы не возникло никаких казусов с капризным и своенравным временем чужой стороны.

А в это время мисс Фессенден, втайне досадуя, что на ту сторону её опять не взяли, успокаивала перепуганных наставников, внезапно лишившихся всех своих подопечных. «Не волнуйтесь, господа, ничего страшного не случилось. Эвакуация произведена с ведома и одобрения школьного руководства… Выпейте капель, мисс Дейл, вам надо прийти в себя!» — в таком духе. Пожалуй, ей досталась самая трудная работа.

Веттели тоже приходилось нелегко.

Как действовала, к примеру, Гвиневра? Она возникала посреди спальни и будила её обитателей разудалой песней «Йо-хо-хо и бутылка рома». Те вскакивали с постелей и бросались к ней, движимые естественным детским желанием схватить и рассмотреть. Шаг — и они уже на той стороне. Дальше следует короткая инструкция: «Нечего крутить башками, ничего плохого с вашей комнатой не случилось. Шкаф не открывать, он кусается. Уроков у вас не будет, сидите смирно, чтобы тут без кровопролития у меня!» — и дело сделано, можно переходить к следующей спальне.

Мистер Коулман поступал иначе — объявлял подъём, выстраивал воспитанников в шеренгу и командовал «шаг вперёд». Его в школе побаивались, поэтому слушались беспрекословно.

Бедному же майору Анстетту ни тот, ни другой способ не подходил. Но не потому, что облик его был совсем не таким диковинным, как у феи, и никакого любопытства у детей не вызывал. И не потому, что боялись его меньше, чем сурового школьного смотрителя. Просто он физически не мог перевести на ту сторону десяток человек сразу. Ему требовалось каждого взять за руку, с каждым сделать шаг туда, потом вернуться за следующим… А у оставшихся в это время неизбежно возникали лишние вопросы, кое-кто даже прятался под кроватью или пытался бежать, колотился в предусмотрительно запертую дверь. Конечно, их тоже можно было понять: когда у тебя на глазах, один за другим, бесследно исчезают соседи по комнате, в голову невольно лезут дурные мысли и страхи. Только кому от этого понимания легче?

Фея тоже была недовольна. Жестоко держать несчастных детей взаперти, считала она. По нятно, что снаружи, вне школьных стен их подстерегает смертельная опасность, но внутри-то пусть бы побегали, что за беда?

— Смеёшься, крошка? — возразила Агата. — Дети сильно взбудоражены, нам с мистером Коулманом вдвоём за такой оравой не углядеть. Хочешь, чтобы они разнесли всю школу?

— Вот именно! — горячо поддержал Веттели. — Ведь они, упасите добрые боги, могут сломать авокадо! Хочешь, чтобы меня сжил со света Кит Мармадюк Харрис?

— Всю не разнесут. Сторона-то другая! — возразила ведьме Гвиневра, отчего-то игнорируя и грозного Мармадюка, и его любимое растение. — На неё проецируется только половина вашей обстановки.

— Ну, значит, разнесут половину. Да ещё увязнет кто-нибудь в зеркалах, вызволяй потом. Сама же знаешь, как оно бывает.

— Ты на что намекаешь? Это не я, это моя бабушка… — возмущённо начала Гвиневра, но перебила сама себя, озарённая новой идеей. — Интересно, что ваши пленники станут делать, если у них возникнет нужда?

— Какая? — машинально переспросил Веттели, на мгновение потерявший нить разговора — его отвлекло некрупное серенькое существо, разложившее прямо на полу посередь коридора пасьянс «гарем султана» и увлечённо ползающее над ним, задрав кверху мохнатый упитанный зад.

— Великая либо малая, — растолковала фея, ухмыляясь.

— В кладовой есть вёдра, пустые банки для солений, цветочные кашпо и несколько больших парадных ваз, — заметил смотритель, дотоле в спор не вступавший. — Как-нибудь наберётся по одной ёмкости на спальню. Я позднее разнесу.

Ему тоже отчаянно не хотелось, чтобы дети без присмотра шастали по изнанке Гринторпской школы, ради этого он готов был пойти на жертвы. Обычно к парадным вазам, выставляемым в зале по поводу больших торжеств, воспитанникам не дозволялось даже приближаться, не то что их, скажем так, осквернять.

— Для меня долго оставалось загадкой, отчего большинство человеческих детенышей склонно ненавидеть свою школу, — изрекла Гвиневра с укором. — Теперь я, кажется, начинаю понимать. Если бы кто-то на несколько часов запер в четырёх стенах МЕНЯ… Э-э! Берти, а ты куда собрался? — вдруг заволновалась она.

— На свою сторону, к Эмили. Чего она там одна?

— Не ходи, — фея влетела и повисла прямо у него перед носом, будто желая заступить путь. — Не смей!

— С какой стати? — искренне удивился Веттели.

— Тебе может грозить опасность!

— Какая?!

Гвиневра упёрла руки в боки.

— Что-то ты сегодня плоховато соображаешь, радость моя. На кого, скажи на милость, охотится этот ваш маниакальный убийца? — спросила она, и сама ответила на свой вопрос. — Он охотится на молодых людей. И кто, по-твоему, окажется самым молодым человеком в школе после того, как вы спровадили на нашу сторону всех ваших учеников?

— Но я же не ученик, — возразил Веттели, только чтобы её успокоить; на самом деле опасность была вполне реальной. — Я… — он хотел сказать «я учитель», но как-то язык не повернулся. Нет, не воспринимал себя майор Анстетт в учительском качестве и, пожалуй, правильно делал. — Я уже давно взрослый человек.

— Ты слишком хорошо сохранился! — бросила ему фея, а себе под нос пробурчала: «Давно взрослый, скажите пожалуйста! А сам из мантии не вылезает, чтобы с учениками не путали! Между прочим, идиотик рассыльный тоже был взрослым человеком! Да как бы ещё не постарше тебя».

— Ну, спасибо, сравнила!

— Правильно сравнила! — фея была настроена очень воинственно. — Ты недалеко от него ушёл, если не осознаёшь, какая опасность тебе угрожает.

— Ах, да всё я прекрасно осознаю, — вынужден был признать Веттели. И вдруг понял, и обрадовался. — Ведь это нам даже на руку! Убийца станет охотиться на меня, я на него. Это называется «ловить на живца» — старый полицейский приём.

— А если он убьёт тебя прежде, чем ты его? — голос Гвиневры сделался ещё более возмущенным. — Ты ведь не можешь полностью исключить такую возможность, правда? Это ужасный риск!

И это она говорит человеку, который пять лет ходил под пулями и рисковал жизнью едва ли не ежесекундно! Смешно!

— Ничего смешного! Что с тобой было раньше, не имеет никакого значения. В те времена я тебя не знала и не стала бы о тебе, убитом, горевать. А теперь — стану. Чувствуешь разницу?

Веттели, из деликатности, сумел сохранить серьёзное выражение лица, хоть и было это непросто. Но ведьма откровенно рассмеялась, и гоблин сдержанно фыркнул.

— Ах, делайте, что хотите! — надулась Гвиневра, рассыпалась красными, сердитыми искрами и исчезла. — И не говорите потом, что я не предупреждала! — донеслось из пустоты.

Искать Эмили он не стал. И вообще, решил, на всякий случай, держаться от неё подальше. Ведь там, где в ход идут ножи и стрелы, далеко ли до беды? Случайно промахнуться, попасть не в ту цель может даже самый лучший стрелок.

Решить-то он решил… Да только она, беда, уже встала на их след.

Веттели бродил по школе, из крыла в крыло, с этажа на этаж, заглядывал в пустые спальни и классы, изображая дежурного учителя. «Мисс Брэннстоун куда-то запропастилась, попросили заменить», — объяснял он, встречая недоумённо-неодобрительные взгляды коллег, скучающих по своим рабочим местам. Они бы, конечно, предпочли остаться в собственных комнатах или собраться компанией в клубе, но профессор Инджерсолл, обычно такой покладистый и либеральный, когда хотел, умел проявить твёрдость. «Коллеги, у нас не выходной день, а чрезвычайная ситуация, не будем об этом забывать», — сказал он, а мисс Топселл вторила: «Советую привести в порядок журналы и прочую документацию. Сделать это во время карантина большинство из вас почему-то не удосужилось… Да-да, мистер Харрис, ваши записи как всегда в полном порядке. Я же специально уточнила: не все, а большинство. За работу, дорогие коллеги».

Сделано это было нарочно, Веттели попросил.

— Будет лучше, если учителя разойдутся по кабинетам. Видите ли, сэр…

— Не вижу! — замахал руками тот. — Я сделаю, как вы сочтёте нужным, но ничего мне не объясняйте. Хочу оставаться в неведении. Я такой же подозреваемый, как все остальные, лишние сведения могут повредить моему алиби.

Из тех же соображений Инджерсолл не пожелал узнать и о том, каким образом была проведена эвакуация и где именно пребывали пять сотен его питомцев. Пожалуй, это была верная позиция, но Веттели подумалось, что окажись он на месте профессора, любопытство взяло бы верх над благоразумием. «Вот потому тебе и не стать ни когда директором школы!» — назидательно сказал о себе майор Анстетт.

А коллег он разогнал по двум причинам.

Во-первых, для «удобства» убийцы — будет чувствовать себя более уверенно и действовать менее осмотрительно, когда поймёт, что обычный школьный распорядок принципиальных изменений не претерпел. Не то ещё начнёт особо осторожничать — лови его тогда!

Во-вторых, это был лучший способ объяснить Эмили, с чего вдруг он начал её избегать. Типа, милая, это не я, это начальство приказало всем разойтись по местам… Только она, кажется, сама всё поняла, слишком тревожным был её взгляд, и голос дрогнул, когда просила: «Пожалуйста, будь осторожнее, ладно?» «Да что со мной может случиться? Почти обычное дежурство, без детей даже спокойнее», — с напускным равнодушием ответил он. Она вздохнула, поцеловала его как-то странно, в нос (в лоб, что ли, целилась, по-матерински?) и ушла в свой кабинет, не оглядываясь.

… Это было как в ночном рейде: врага не видно, полагаться можно только на слух и то усиленное боевой магической подготовкой чувство, которое принято называть «шестым». Нервы напряжены, концентрация предельная — ни одной посторонней мысли, разум как щель прицела. Метательный нож наготове, спрятан в ладони…

Поворот… Ещё поворот… Повороты особенно опасны. Вряд ли убийца рискнёт просто выйти навстречу, рассчитывая на своё умение отводить глаза. Он должен понимать, что против опытного офицера такой приём может не сработать. Поэтому удар, скорее всего, нужно ждать из-за угла. Или с дальнего расстояния… Хотя, нет. Преступник умён, он не станет повторять ту же ошибку, что допустил с Фаунтлери. Бессмысленно метать одиночную стрелу или нож в того, кто умеет их отводить. Значит, ближнего боя не избежишь, и внезапное нападение из-за угла — это самое умное, что убийца может предпринять… Нет. Не самое. Ещё умнее — выбрать себе другую жертву, не способную дать отпор…

Поворот… Чисто!

…Да. Можно поискать подходящего мальчишку в деревне. А если крови должна прилиться непременно в пределах школы? Тогда… Гаффин!

Шайтан-шайтан! Как он мог не подумать про Гаффина! Совсем молодой парень, нежный и слабый, как девушка, безобидный, как кролик! К тому же очень чудной. Все жертвы школьного убийцы — люди со странностями, Огастес как нельзя лучше вписывается в их компанию… Да жив ли он ещё?!

Движимый дурным предчувствием, Веттели поспешил в правое крыло, к кабинету словесности.

Поворот… Лестница… Поворот…

Предчувствие не обмануло. Только к Огастесу Гаффину оно никакого не имело отношения.

Убийца был рядом. Поджидал за мощным выступом стены, поделившим первый этаж правого крыла на две неравные части: меньшую — учебную — и большую — жилую. Расчет был верным: совершая положенный обход школы, дежурный учитель, рано или поздно, обязательно пройдёт мимо, этого места ему никак не миновать.

Веттели явственно ощущал чужое присутствие и исходящую от него угрозу и двигался им навстречу, стараясь казаться расслабленным и беспечным. Это было не так уж трудно — он в самом деле почти не волновался. Кто предупреждён, тот вооружён; удар не будет внезапным, он сумеет его отразить.

…Пять шагов до врага… четыре… три… два…

— О! Берти! Ты Саргасса не ви…

— НАЗАД!!!

Он ничего, ничего не мог поделать! Он не успел. Нельзя отвести пулю, которая летит не в тебя.

Скрипнула белая дверь, украшенная красной пиявкой Диана Кехта. На пороге изолятора для мальчиков появилась Эмили, радостно шагнула ему навстречу…

— НАЗАД!!!

Миг — и она лежит навзничь, из развороченной глазницы торчит грубая рукоять огромного мясницкого ножа, алые струи стекают к виску.

Мир вокруг перестал существовать.

Преступник мог бы открыто подойти к застывшему над её телом Веттели и убить его хоть десять раз. Зачем, зачем он этого не сделал?

…Сколько-то он просто стоял и смотрел. Потом колени ослабли, он медленно опустился рядом. Не тормошил, не кричал, не звал, ни на что не надеялся. Война научила его безошибочно отличать мёртвое от живого.

Жизнь кончилась. И её, и его тоже. В ней больше не осталось смысла. Осталась только боль, рвущая душу в кровавые клочья. И рукоять метательного ножа, ещё горячая в его похолодевшей ладони. Один удар — и не будет больше боли. Не останется вообще ничего…

— А-а-а! Не-ет! Не смей!!! — Гвиневра вынырнула откуда-то из тьмы, сомкнувшейся вокруг, она металась перед его лицом, как мотылёк в пламени свечи, визжала и плакала, и колотила его кулачками, во что придётся, висла на руке, кусала за пальцы, мешая сделать последний, спасительный удар. — Не смей, слышишь! Не вздумай! Желание! Я должна тебе желание! Загадывай, идиот несчастный!

До его меркнущего сознания не сразу дошёл смысл её слов.

— Что? ТЫ МОЖЕШЬ ЕЁ ОЖИВИТЬ?!! — рука с ножом медленно опустилась, пальцы чуть разжались.

— Не могу! Это дано только богам! И то я не верю!

Пальцы сжались, рука пошла вверх…

— Стой! ВРЕМЯ!!! Я изменю время! Верну вас назад, ты получишь шанс её спасти! Согласен? Решай скорее, пока никто другой не увидел её мёртвой! Иначе всё пропало!

— Согласен!!! Действуй!

— Подожди! — личико феи было отчаянным и страшным. — Просто так — не могу! Это древняя магия, за неё всегда приходится платить!

— Всё отдам!!! — что-то подсказывало Веттели, что речь идёт не о деньгах. — Душу, жизнь — что хочешь!

— А ЕЁ?! — Гвиневра уже рыдала в голос. — ЕЁ ты готов отдать?.. Не понимаешь? Она будет жива, но больше не будет твоей! Она полюбит другого! Она будет счастлива с ним, а вашу любовь забудет, как и не было. И напомнить никто не сможет — она просто не услышит. И ни каким колдовством не исправишь…

— СОГЛАСЕН!!! Лишь бы жила!

Поворот… Лестница… Поворот…

Убийца уже рядом, поджидает за выступом стены. Медлить нельзя, счёт идёт на мгновения, ко всем ракшасам осторожность!

Пять шагов до врага… четыре… три… два…

Скрип двери…

— НАЗАД!!!

Прыжок, боль обжигает кожу у виска, падает навзничь сбитая с ног Эмили, он валится сверху, капает кровью ей на лицо. Топот ног по коридору — это убегает убийца…

УСПЕЛ!!!

…Веттели сел, помог подняться Эмили, похоже, она здорово приложилась затылком о порог. Ничего, главное — жива.

— Норберт? Что случилось? Э, да у вас кровь!

У «ВАС»???

Нет, он не ослышался. Они перестали быть на «ты». И нежности в её взгляде больше нет, только обычное профессиональное участие.

— Ерунда, Э… мисс Фессенден. Царапина, даже не больно.

Конечно, не больно. Не чувствуется. Заглушает другая, действительно страшная боль.

— Ерунда — не ерунда, а обработать надо, иначе зальёте кровью весь этаж. Это же фасция, в ней полно кровеносных сосудов. Не пришлось бы зашивать… Идёмте-ка в кабинет, убийца всё ра вно уже сбежал, пока мы с вами… гм… валялись.

Та же Эмили — весёлая, ироничная, решительная… но больше не его. Чужая.

Она смывала губкой кровь с его шеи, прикладывала салфетки и лёд, потом всё-таки взялась за иглу: «Ничего страшного, всего три шва. Вытерпите? Держать не надо?» В ответ он только головой покачал. Ему было бы безразлично, даже если бы на куски резали. Эмили осталась жива, и мир вокруг продолжал существовать, но сделался призрачным и тусклым, как старая, выцветшая фотокарточка, как затёртая ластиком картинка.

— Вот и всё, — объявила она, наклеив пластырь и полюбовавшись своей работой. — Можете идти. Вечером загляните к доктору Саргассу, пусть проверит шов. Я его предупрежу.

— Спасибо, мисс Фессенден, — Веттели притворился, будто улыбается, и она поверила, бодро улыбнулась в ответ.

Мир жил дальше без него.

Что-то происходило вокруг. Ведьма с гоблином вернули из эвакуации учеников, взбудораженных чудесами другой стороны, они наполнили Гринторп обычным шумом и суетой. Объявился инспектор Поттинджер, рыскал по школе, допрашивал кого попало. Где-то рядом скрывался убийца, так и не пойманный «на живца», ждал своего следующего часа.

Только Веттели больше ни до чего не было дела. Он лежал на постели, лицом вниз и думал: вот она, расплата! Вот почему боги сохранили ему жизнь в этой войне — одному из целого выпуска. Они видели: какой смысл лишать человека того, что он не ценит ни в грош? Такая потеря не станет для него наказанием. Отбирать надо самое дорогое, чтобы с болью, с кровавыми слезами. А если он один на всём свете, и жизнь его пуста, и взять с него ровным счётом не чего? Ну, значит, надо ему сначала что-то дать…

И боги послали ему мисс Фессенден, чтобы было, что терять. Наверное, он заслужил такой кары. Боги мудры и справедливы. Вот только кто придумал называть их «добрыми»?..

…Гвиневра бестолково кружилась над ним, всхлипывала, терзалась и уговаривала поесть. Потом отчаялась и призвала ведьму.

Сначала Агата просто сидела рядом, гладила по затылку, потом сказала тихо:

— Перестань, мальчик, так нельзя. Надо жить дальше.

— Зачем? — ответил он равнодушно. — Не хочу.

— Вот видишь! — трагически простонала Гвиневра. — Он так и будет лежать, пока не умрёт от душевной тоски! Уж я-то знаю!

— Глупости, — возразила мисс Брэннстоун без особой уверенности в голосе. — Люди по собственному желанию не умирают.

— Зато тилвит тег — сплошь и рядом! — вскричала фея запальчиво. — Это их излюбленный способ расставаться с жизнью: решил, что хватит с него, уткнулся носом в стену — а дней через пять его тело уже запихивают в погребальное дупло! История знает тому множество примеров. Уже на моей памяти зачах несчастный лорд Лоэргайр, брошенный своей возлюбленной леди…

Дослушивать душещипательную историю про лорда Лоэргайра напуганная ведьма не стала — поспешила за доктором Саргассом. Тот явился на зов и тратить время на разговоры не стал: перевернул Веттели на спину, вытряхнул из свитера, осмотрел, сокрушённо покачивая головой: «Ах, как не вовремя! Хоть бы на неделю попозже!». Чем-то напоил, что-то вколол в плечо.

— Ну, вот, теперь остаётся только ждать и следить. Не думаю, конечно, что исход будет летальным… Впрочем, кто её знает, эту старшую кровь? Сам ни разу не наблюдал, но несколько посмертных эпикризов читать приходилось.

…Некоторое время Веттели продолжал лежать, безучастно глядя в потолок, пока не заснул. А когда проснулся, мисс Брэннстоун вручила ему стопку учебников и кипу непроверенных тетрадей.

— У тебя завтра четыре урока. Готовься.

Он безропотно повиновался — ему было абсолютно всё равно, чем заниматься.

…Никогда ещё мистеру Веттели не случалось подготовиться к урокам так хорошо.

Провёл он их тоже неплохо, только один раз перепутал имена учеников. Никто даже не удивился, потому что в первые дни он путал их постоянно. Удивились чуть позже, когда излишне резвый третьекурсник по имени Кадлинн полез к заветному авокадо с откровенно злыми намерениями, но привычного окрика «убью!» не последовало. Кадлинн бросил на учителя испуганный взгляд, притих и отступил.

А после уроков к нему робко подошёл Фаунтлери.

— Мистер Веттели, простите, — он выглядел встревоженным и смущённым. — Можно, я спрошу? У вас всё хорошо? Ничего не случилось?

— Всё хорошо, — машинально откликнулся тот. — Почему вы спрашиваете?

— Когда вы смотрите в сторону, у вас такое лицо… — Ангус запнулся, подбирая слова, — такое, как будто случилось ужасное горе. Простите, я знаю, это не моё дело… Простите, — он совсем стушевался, хотел убежать.

— Ничего, — сказал Веттели твёрдо, то ли Фаунтлери, то ли себе самому. — Главное, все живы. Остальное как-нибудь образуется. Может быть. Когда-нибудь.

Парень тихо выскользнул из класса.

После этого разговора Веттели решил: хватит. Кто дал ему право огорчать своими страданиями тех, кому он не безразличен? Пора взять себя в руки. Всё-таки он не настоящий тилвит тэг, чтобы зачахнуть носом в стену от душевной тоски. Как бы ни была плоха жизнь, смысл в ней всегда можно найти. А в их с Эмили случае он очевиден — месть. Проклятый убийца должен сполна заплатить за всё: и за отнятые жизни, и за разрушенные. Вот тогда и он, лорд Анстетт, сможет спокойно, с полным правом последовать примеру несчастного лорда Лоэргайра. Но не раньше!

Так он себе сказал и решительным шагом направился на кухню — без этого продолжать дальнейшее существование было бы затруднительно, он уже сутки ничего не ел.

«О-ох! Слава добрым богам! Одумался!» — облегчённо вздохнуло в голове. Кажется, он научился непроизвольно улавливать безмолвную речь.

Повариха Делия, та самая, котрую няня ругала «росомахой», была очень добросердечной женщиной и обожала, когда обитатели гринторпской школы приходили выпрашивать еду в неустановленное время. Вот только случалось это нечасто.

В Эрчестере Веттели, сколько себя помнил, всегда ходил полуголодным. Воспитанников самого привилегированного учебного заведения королевства кормили откровенно плохо. Но не потому, что эрчестерское руководство экономило на питании и наживалось за счёт детей — боги упасите вас такое подумать! Скудный рацион был обусловлен, в первую очередь, нежной заботой о здоровье питомцев. Специально приглашённые учёные светила из столицы математически рассчитали, какое именно количество питательных веществ потребно растущему организму, а какое способно причинить вред, и школьные повара из самых лучших побуждений свято следовали их мудрым рекомендациям. А в эрчестерском отделении полиции всякий раз удивлялись, когда к ним приводили очередного отпрыска благородной фамилии, умыкнувшего булочку с прилавка или бутыль молока от чужого порога. Такое поведение будущих пэров, сэров и членов палаты лордов расценивалось как проказы испорченных мальчишек и каралось очень строго, вплоть до отчисления, жалобы на голод никто не слушал: «Глупости, молодой человек, вы не могли хотеть есть сразу после пятичасового чая! Вашему озорству нет никакого оправдания! Стыдитесь!»

К счастью, в Гринторпе всё было иначе. Размер порций здесь устанавливали исходя из житейского опыта, а не научных рекомендаций, а если кому-то из учеников вдруг случалось проголодаться, достаточно было заглянуть на кухню, чтобы получить знаменитую медовую плюшку или свежий сэндвич вкупе с сердечным напутствием: «Кушай, деточка, кушай на здоровье!».

Когда же в роли особо голодающих оказывался кто-то из учителей, умилению поварихи не было предела, встречала их как дорогих гостей. Под её бдительным оком («Кушайте, кушайте! Вы и вчера весь день пропустили, и сегодня на завтрак не пришли! Разве так можно? Вон какой бледный! Ваша няня, мисс Феппс, непременно вообразит, будто в нашей школе вас морят голодом, уж я её знаю…») Веттели пришлось очень плотно пообедать, хотя аппетит быстро пропал, ел едва ли не через силу.

Помятый — наверное, в него что-то заворачивали — лист «Эльчестерского вестника», оставленный кем-то на кухонном подоконнике, он заметил в тот момент, когда чах над тарелкой с рагу по-эйрски. Газеты он не любил, обычно не читал и теперь не собирался. Только по чистой случайности его взгляд упал на объявление в траурной рамке, сообщающее о том, что в собственном имении, после тяжёлой и продолжительной болезни, на восемьдесят шестом году жизни скончался некто Уильям Годдар, эсквайр. Годдар, Годдар… Имя показалось знакомым и почему-то заставило насторожиться. Где-то оно ему уже встречалось.

Ещё не понимая, что его так взволновало, Веттели взял пованивающий рыбой листок в руки, изучил. Газета оказалась совсем старой — двухнедельной давности. 2 декабря, понедельник. Как раз в тот день лейтенант Токслей сообщил о смерти своего бедного дядюшки, землевладельца из Эльчестера. Других некрологов в газете нет. Значит, Уильям Годдар, эсквайр — это и есть покойный дядюшка Токслея… Да, но откуда ему известно имя «Годдар»? Лейтенант его точно не называл. Где же он мог его слышать?.. Нет, не слышать! Видеть. Попадалось оно ему на глаза, кажется в школьных документах, больше, собственно, негде было..

Осенённый этой догадкой, Веттели устремился в канцелярию. Но снова копаться в бумагах ему не хотелось, решил наудачу спросить у секретарши, не говорит ли ей что-нибудь это имя?

Та неспешно отложила в сторону бесконечное вязание, поправила очки в некрасивой толстой оправе, не глядя извлекла из шкафа папку, протянула ему с видом безграничного превосходства секретарского сословия над простыми смертными.

— Разумеется, говорит. Уильям Годдар, эсквайр, единственный родственник и опекун нашего покойного Мидоуза. Тоже уже покойный. Между прочим, скряга, каких мало, не тем будь помянут. Доход имел хороший, числился в попечительском совете, но средства жертвовал просто смешные. И бедному мальчику не давал ни пенса наличными, только оплачивал школьные счета, и то с задержкой… — поведала она и осведомилась строго: — А почему он вас заинтересовал? Это связано с убийствами?

Взгляд у неё был очень строгий, и Веттели ответил честно.

— Пока не знаю. Не думаю. Просто случайно прочитал некролог. Но… Скажите, миссис Йейтс, вам случайно не известно, как звали покойного дядюшку мистера Токслея?

Она недовольно повела плечом.

— Дядюшку? Разумеется, нет. Третья степень родства в анкетах не указывается, тем более, в учительских.

— Но может быть, он упоминал его случайно, в разговоре? — проявил настойчивость Веттели.

— Не упоминал, — отрезала миссис Йейтс. — И вообще, с какой стати мистеру Токслею вступать со мной в разговоры о своей дальней родне?

Похоже, её раздражали вопросы, на которые она не могла дать быстрого и чёткого ответа. Люди подобного склада любят знать всё обо всех… Ой, люди ли?

— А что вы на меня так смотрите, юноша?

А смотрел он «так» потому, что вдруг обнаружил: на самом деле миссис Йейтс к человечьему роду имеет отношения не больше, чем мистер Коулман или Гвиневра. Серокожая, морщинистая, одета в зелёное — кажется, таких называют мшанками. Да, необычный контингент подобрался в Гринторпской школе! Интересно, случайность это, предопределение свыше, или директор Инджерсолл нарочно подыскивал сотрудников из числа иных рас?

Захотелось пойти, привычно поделиться открытием с Эмили. Но вспомнил — и стало горько.

И это было только начало, скоро сделалось ещё горше.

Двое шли по коридору, держались за руки, как первокурсники на прогулке. Она улыбалась так, как прежде улыбалась одному только Веттели — нежно, чуть иронично, чуть виновато. Он смотрел на спутницу преданными глазами, от счастья превратившимися в два огромных сияющих сапфира, золотые волосы красивым нимбом обрамляли вдохновенное лицо, щёки вспыхивали персиковым румянцем, губы что-то жарко шептали, похоже, он читал стихи. Она слушала и одобрительно кивала. Они были прекрасны, они казались олицетворением юности, красоты и любви.

Веттели замер у лестницы, будто громом пораженный. До этой самой минуты он почему-то был непоколебимо уверен в том, что «другим» окажется лейтенант Токслей. И это его даже немного успокаивало. Токслей — зрелый, состоявшийся человек с огромным жизненным опытом и отменной практической хваткой, именно про таких говорят: «этот своего не упустит». Кроме того, он весьма приятен внешне, умеет стать душой любой компании и, вместе с тем, уважает семейные ценности: едва ли не ежедневно шлёт письма отцу, терпеливо заботился о престарелом родственнике, имевшим, если верить словам секретарши, очень непростой характер. Он и мужем станет хорошим: ответственным и надёжным, с таким не пропадёшь. Эмили жилось бы с Токслеем благополучно и счастливо. Может быть, даже лучше, чем с ним самими, не слишком-то искушённым в житейских делах…

Так рассуждал Веттели о своём старом сослуживце, а других кандидатур в женихи для своей навеки потерянной любимой просто не видел — не так уж много молодых людей осталось в округе после войны. Разве что какого-нибудь приезжего нарочно занесло бы судьбой. О том, что под боком существует реальная опасность в лице Огастеса Гаффина, ему и в голову не приходило, он никогда не воспринимал его всерьёз. И вдруг нате вам — идут за ручку!

«Нет, а что ты хотел? — отчётливо прозвучал в голове чей-то трезвый голос. — Твоей женщине… ох, прости меня, дуру бестактную! Твоей бывшей женщине нравятся умные, образованные, утончённые и деликатные молодые джентльмены с хорошим вкусом и изящными манерами. Она же леди, а не торговка с эльчестерского рынка. Зачем ей этот плебей Токслей, скажи на милость?»

«А Гаффин лучше, что ли?» — мысленно взвыл Веттели, не заботясь о том, что диалог их явно не является приватным.

«Несомненно. Даже сравнивать нельзя, — отвечала Гвиневра твёрдо. — И не спорь! Ты не женщина, тебе не понять. Прими как данность».

Принял, что ему ещё оставалось? Даже нашёл в себе силы приветливо поздороваться, когда парочка с ним поравнялась. Эмили ответила весело и дружелюбно, как в самые первые дни знакомства, когда их не связывало ещё ничего, кроме взаимной симпатии. Но на лице Огастеса отразилось настоящее смятение. Он-то, должно быть, воображал, будто мисс Фессенден снизошла до него потому, что с прежним своим парнем рассорилась вдребезги — а как иначе это можно было объяснить? И тут вдруг обнаруживается, что в их отношениях всё ровно и безмятежно, словно они не расставшиеся жених с невестой, а старые, добрые, но не слишком близкие приятели. Конечно, Гаффин ничего не понимал.

Да и не он один. Весь день Веттели ловил на себе то просто удивлённые, то огорчённые, то едва ли не злорадные чужие взгляды.

А Эмили их не замечала. Вообще. «Ну, может, оно и к лучшему. Ах, если бы только не Гаффин! Если бы кто-то другой, менее утончённый и деликатный, зато более здравомыслящий!» — терзался Веттели, чувствуя себя кем-то вроде неудачного сводника: собственными, можно сказать, руками отдал любимую девушку бог знает кому! Так стыдно было, что уши пылали, и в голову лезли совсем уж нехорошие мысли. А верно ли он поступил? Вправе ли был в одиночку распоряжаться их общей судьбой? Одобрила бы его решение Эмили или предпочла смерть? Самонадеянно, конечно, воображать, будто он такой незаменимый парень, что легче умереть, чем жить с другим — но вдруг? Ведь окажись в положении воскрешённого он сам, и ему подсунули бы вместо Эмили какую-то постороннюю особу, он бы не простил. А если бы предложили сделать выбор — не колебался бы ни секунды и спасти себя такой ценой не позволил бы. Почему же для Эмили он выбрал иное? Не честнее ли было бы им умереть вместе, что бы там, за гранью этого мира, их души остались неразлучны? А теперь они потеряли друг друга навсегда, и исправить ничего нельзя.

«Это в тебе ревность говорит, — осторожно предположило в голове. — Типа, не моя, так и не доствавйся никому».

Веттели прислушался к себе: нет, не ревность.

Тогда в голове заплакало:

«Ты глупый мальчишка, который не смыслит ни в чём, кроме своей дурацкий войны! Жизнь всегда лучше смерти, слышишь! И нет за гранью этого мира ничего хорошего, все души одиноки, какую хочешь поймай и спроси! Выбор бы он сделал, скажите пожалуйста! А если бы твоя женщина, молодая, красивая и здоровая — жить ещё да жить — вдруг собралась бы умереть вместе с тобой, как бы ты тогда заговорил? Молчишь? То-то! Не надо думать о других хуже, чем о себе! И вообще, прекрати надрывать мне сердце, займись чем-то полезным. Собрался ловить убийцу, вот и лови. А то… это… — Гвиневра явно старалась придумать, что пострашнее, — превращу тебя в гадкую жабу и будешь сидеть в пруду, пока кто-нибудь не догадается поцеловать. Думаешь, не смогу? Да раз плюнуть!»

Угроза прямого действия не возымела. В способностях феи Веттели не сомневался, просто ему в тот момент было безразлично, убийц ловить или сидеть нецелованной жабой в замерзшем пруду. Но решение однажды уже было принято, и отступать от него не годилось. Сначала — месть, страдания — потом. В таблице с жертвами появился новая, неразборчивая запись: «Эмили Фессенден — коридор правого крыла — мясницкий нож — я — я — убийца прятался за углом — школьный врач…» — о личности жертвы он писать не стал, отметил только: «моя невеста». И приписка: «В общую картину не вписывается. Случайная жертва?» Или НЕ случайная? Или всё-таки личная ненависть? Не смог отправить врага на виселицу — нанёс другой, самый больной удар из всех возможных. Лучше бы убил…

…В комнату тихо, без стука, вошла мисс Брэннстоун.

— Не спишь? Мучаешься?

— Убийцу того… вычисляю, — всё-таки не выдержал, всхлипнул — ой, стыд! Ткнулся носом в подушку, взмолился оттуда глухо: — Агата! Скажите честно, ради всех добрых богов! Это никогда и никак нельзя исправить? Это необратимо? — слово показалось таким страшным, что холодные мурашки побежали по спине.

Ведьма будто почувствовала, прикрыла пледом, присела рядом.

— Ну, слушай, — таким голосом няня Пегги рассказывала ему в детстве сказки. — Считается, что нашей жизнью управляют некие силы — судьба, добрые боги, что-то ещё — как хочешь назови. И если они решили, что вы с Эмили должны расстаться — так тому и быть, и даже самые сильные в мире чары не помогут.

Тут он снова судорожно всхлипнул, а потом постарался чихнуть погромче, чтобы было похоже на насморк.

— Но если… — многозначительно продолжала ведьма, — если волею судеб вам предначертано быть вместе, то никакое вмешательство смертных в вашу жизнь не способно вас разлучить. Высшие силы очень не любят, когда кто-то грубо нарушает их планы, и неизменно добиваются того, чтобы определённый ими ход вещей был рано или поздно восстановлен. Понимаешь, о чём я? — наверное, в эту минуту он казался не совсем адекватным, вот она и решила уточнить.

Веттели утвердительно замычал в подушку.

— Знаешь, я, конечно, не так стара и мудра, как хотелось бы, но тоже специалист не из последних. И что-то мне подсказывает — это как раз ваш случай! Вы же созданы друг для друга, это видно с первого взгляда и не может быть простой случайностью. Поэтому у тебя есть все основания надеяться на лучшее, я так считаю.

— Правда? — он очень хотел ей поверить.

— Правда, — ответила она честным голосом, но глаза всё-таки отвела.

— Нет! — выдохнул он обречённо. — Неправда! Я знаю! Это расплата за мои грехи. За всё то, что мы творили на войне.

— Ах ты, господи, — снисходительно вздохнула собеседница и взглянула так, что Веттели очень ясно понял: вся недолгая история его жизни для гринторпской ведьмы как открытая книга, она знает её едва ли не лучше, чем он сам. — Ладно, давай разберёмся, чего такого ужасного ты творил на войне. Мародёрствовал и грабил? — Веттели покрутил головой. — Целенаправленно истреблял мирное население? Жёг дома и посевы? Насылал моровые поветрия и саранчу? Мучил пленных? Насиловал женщин? Глумился над трупами?

— Ну, вот ещё! — вырвалось у него возмущённо — Конечно же, нет! Что вы всё какие-то крайности перечисляете?

— Крайности? А что, разве тебе не известны такие примеры? Разве рядом с тобой не было тех, кто всем этим занимался?

— Вот именно! — от волнения он даже подскочил. — О том я и речь веду: были! Были, и я не всегда имел возможность их остановить! Мы пришли на чужую землю, и страшно вспомнить, что там творили! Кто-то же должен за это ответить, по справедливости.

Ведьма прищурилась:

— То есть, именно ты?

— Ну, хотя бы я. Я же понимал, что мы совершаем зло, и продолжал участвовать в нём…

— А другие, значит, не понимали?

— Порой создавалось впечатление, что нет, — пробурчал Веттели сердито.

…Трое солдат маячат на высокой глинобитной стене форта, местами осыпавшейся, но всё ещё крепкой, как скала. Войска султана Даярамы были разбиты под ней пару недель назад, теперь в округе было всё спокойно, шальной пули можно не опасаться, вот парни этим и пользуются, развлекают себя, высматривая что-то внизу. Занятие это доставляет им массу удовольствия, судя по взрывам смеха, оглашавшим окрестности.

Каким-то нездоровым показалось лейтенанту Веттели их громогласное ликование, решил проверить, что там, хотя здорово ныло разбитое колено (отнюдь не в бою пострадавшее — накануне глупейшим образом свалился с покатой глиняной лестницы), было жарко и шевелиться вообще не хотелось.

Хорошо сделал, что не поленился подняться.

Со стены открывался вид на немного холмистую, ярко-зелёную, расчерченную полосами равнину — здесь местные жители выращивали чай. Последняя атака Даярамы (точнее, артиллерия, с помощью которой эту атаку отражали) оставила на ней безобразные проплешины, превратившие живописный ландшафт в довольно-таки тягостное зрелище, отнюдь не располагающее к веселью.

Впрочем, парни не пейзажами любовались, они нашли себе другую забаву.

Маленькая, болезненно-худая, всклокоченная человеческая фигурка в панике металась меж поломанных кустов. Бежала, отчаянно вскрикивая, цепляясь за ветви длинными изодранными полами белой рубахи, спотыкалась, падала, вскакивала, бежала дальше и никак не могла окончательно убежать. Не пускали. Стоило ей остановиться или, наоборот, попытаться вырваться за установленные для неё пределы, как со стены летел огненный шар, со змеиным шипением разрывался под ногами. «Попляши, попляши, мартышка!» — веселились на стене, тянули друг у друга фламер.

Другая фигура, раза в два крупнее, лежала поодаль, широко раскинув руки, задрав к небу седую бороду. Посередь белой рубахи чернело небольшое круглое пятно.

— Отставить, ублюдки! Прекратить! — ярость была такая, что Веттели собственного голоса не узнал.

Парни замерли в испуге, вытянувшись по струнке. Фламер уронили себе на ноги. Совсем молодые мальчишки из осеннего пополнения, лет по семнадцати им, он сам таким пришёл в Махаджанапади. Хорошие, открытые лица, смешно оттопыренные уши, невинные глаза…

— Вы чем занимаетесь, выродки?

— Туземцев гоняем, сэр — брякнул один, что думал.

Сосед ткнул его локтём в бок, воображая, что незаметно.

— Учимся обращаться с фламером, сэр.

— Кто позволил?

— К… капрал велел, — глаза парней начали наполняться слезами, до них стало доходить, что стряслась какая-то беда, но в чём их вина — не понимали.

— Капрал велел палить по живым людям?!

— Никак нет, сэр. Мы сами. Мишень же хорошая, сэр. Они ведь того… аборигены. Мы не по ним, мы рядом…

— Рядом?! А это? — он указал на мёртвого.

— Виноват, сэр! Нечаянно попали. Мы не хотели, промахнулись просто… Простите, сэр!

— Марш со стены! Неделя гауптвахты! — приказал он злобно, уже на ходу, видеть не хотелось их дурные перепуганные рожи. — Расстреляю в следующий раз!

…— И чего мы такого сделали-то? — жалобно проскулили за спиной.

Остановить тех троих было в его власти.

Но когда в Такхемете застал за похожим занятием не глупых мальчишек-рядовых, а вроде бы даже умного с виду подполковника, он уже не мог ничего ему приказать, а мог только прошипеть, бледнея от осознания последствий: «Сэр, это скотство — так поступать». Конечно, эти слова никого не остановили, а сам капитан Веттели был тут же, на глазах подчинённых, взят под арест. Дело чуть не дошло до разжалования в рядовые, спасибо, вмешался полковник Финч. Остался Веттели при своём звании, только дослуживать отправился под Кафьот…

— И ты решил, что должен отвечать за всех разом? Нет, милый мой. Грехи у каждого свои, ими ни с кем не делятся и чужие на себя не берут.

Наверное, Агата была права, но на него напало желание спорить.

— У меня и своих грехов достаточно. Я лично столько народу перебил ради интересов Короны — на целое кладбище хватило бы.

— Война есть война, она диктует свои условия. Перестань думать о прошлом, винить себя в том, в чём ты не виноват, и искать взаимосвязи там, где их нет.

Не исключено, что слова её были не простыми, а подкреплёнными колдовством. Настроение Веттели переменилось так резко, что он даже подскочил.

— Верно! Взаимосвязи нужно искать там, где они есть! — выпалил он, осенённый, если не сказать, ошеломлённый внезапной догадкой. — Агата, вы самая старая и мудрая из всех женщин на этом свете! — подумал и добавил: — И из всех остальных людей тоже! — ещё подумал, и понял, что умнее было бы вообще ничего не говорить.

К счастью, мисс Брэннстоун обижаться не стала, видимо, списала его бестактность на временное помрачение разума вследствие душевных страданий.

…Он совсем не спал в ту ночь. Лежал, подмерзая, должно быть, на нервной почве, и удивлялся, как мог он всё это время быть таким слепым. А главное, он и продолжал бы оставаться слепым, если бы не покойный дядюшка Уильям — единственная «взаимосвязь», существующая в деле о гринторпских убийствах.

 

[17]«Мститель явится» (лат.), т. е. зло будет наказано.

Оглавление