Глава 4

Постепенно наш брак сомкнулся вокруг меня. Поначалу, я была на седьмом небе, бросив работу. У меня было достаточно времени, чтобы навести в нашей квартире идеальный порядок. Я пропылесосила ковер так, что синтетические ворсинки лежали симметричными полосами. Каждый квадратный дюйм кухни сверкал чистотой. Я часами корпела над рецептами, улучшая свои поварские навыки. Я разложила носки Ника в ящике комода по цветам. Перед самым приходом Ника с работы, я красилась и переодевалась. Я начала делать это после того, как однажды ночью он сказал мне, что надеется, что я не из тех женщин, которые перестают следить за собой, поймав мужа. Если бы Ник все время вел себя как подонок, я бы не была так услужлива. Лишь редкие моменты удерживали меня рядом с ним, вечера, когда мы обнявшись сидели перед телевизором и смотрели новости, неожиданный медленный танец после обеда, когда звучала наша любимая песня. Он мог быть нежным и веселым. Он мог быть любящим. И он был первым человеком в моей жизни, кто нуждался во мне. Я была его слушателем, его отражением, его утешением, человеком, без которого он никогда не будет полноценным. Он обнаружил мою самую большую слабость: я была из тех людей, которым было отчаянно необходимо, чтобы в них нуждались, чтобы они что-то значили для кого-то. Многое в наших отношениях было как надо. Самым трудным для меня было справиться с потерей душевного равновесия. Мужчины в моей жизни всегда были предсказуемы. Ник, однако, на одни и те же поступки в разное время реагировал по-разному. Я никогда не знала наверняка, сделала ли я что-то, заслуживающее его похвалы или недовольства. От этого я становилась беспокойной, постоянно пытаясь понять, как мне следует себя вести. Ник помнил все, что я когда-либо рассказывала ему о своей семье и детстве, но изображал все совсем в ином свете. Он сказал мне, что никто, кроме него, меня никогда по-настоящему не любил. Он сказал мне то, что я действительно думала, о себе, о том, кто я есть, и он так хорошо разбирался во мне, что я начала сомневаться в своих собственных суждениях. Особенно когда он стал повторять знакомые фразы из моего детства… «Ты должна свыкнуться с этим». «Ты преувеличиваешь». «Ты принимаешь все слишком близко к сердцу». Моя мать говорила мне это, а теперь и Ник говорит мне то же самое. Он совершенно неожиданно выходил из себя, когда я неправильно готовила сэндвич для ленча, когда забывала что-нибудь сделать. Поскольку у меня не было машины, мне приходилось четверть мили до бакалейного магазина ехать на велосипеде, и мне не всегда хватало времени, чтобы закончить все свои дела. Ник ни разу не ударил меня с того времени. Вместо этого он ломал вещи, которые были мне дороги, сорвал изящное золотое ожерелье с моей шеи, швырнул хрустальную вазу. Иногда он притискивал меня к стене и кричал мне прямо в лицо. Я боялась этого сильнее чего бы то ни было, громкий голос Ника разрывал воздух вокруг меня, уничтожая меня по частицам, которые нельзя было собрать снова. Я начала часто врать, боясь выдать какую-нибудь мелочь, которую я сказала или сделала, которая может не понравиться Нику, все, что могло разозлить его. Я стала настоящей подхалимкой, уверяя Ника, что он умнее всех остальных вместе взятых, умнее его босса, людей в банке, умнее любого в его семье или моей. Я говорила ему, что он прав, даже если было очевидно, что он ошибается. Несмотря на все это, он все время был недоволен. Наша сексуальная жизнь покатилась под гору, по крайней мере, что касается меня, и я была абсолютно уверена, что Ник этого даже не заметил. Нам никогда не было так уж хорошо в постели – до Ника у меня не было никакого опыта, и мне неоткуда было узнать, что делать. Когда наши отношения только начинались, я находила какое-то удовольствие в том, чтобы быть с ним. Но со временем он перестал делать то, что он знал, мне нравилось, и секс превратился в дело двух секунд. Даже если бы я знала достаточно, чтобы объяснить Нику, что мне нужно, это не играло бы никакой роли. Его интерес к сексу не заходил дальше простого действия, когда одно тело входит в другое. Я пыталась быть как можно сговорчивее, делая все необходимое, чтобы покончить с этим поскорее. Любимой позицией Ника было сзади, он входил в меня резкими, эгоистичными рывками, которые совсем меня не возбуждали. Он радовался тому, что я не из тех женщин, которым требуются предварительные ласки. И правда, я прекрасно обходилась без предварительных ласк – они бы только продлили акт, который был грязным, часто неприятным и абсолютно лишенным романтики. Я поняла, что совсем не сексуальна. Меня не трогал вид тренированного тела Ника, всегда в хорошей форме потому, что большую часть своего обеденного перерыва он проводил в спортивном зале. Когда мы выходили в город, я видела, как другие женщины смотрели на моего красивого мужа и завидовали мне. Однажды ночью мне позвонила Либерти и по звуку ее голоса, я тут же поняла, что что-то не так. – Хейвен, у меня плохие новости. Это касательно Гретхен… – Когда она продолжила, я почувствовала себя раздавленной от шока и отчаяния, я изо всех сил старалась понять ее, как будто она говорила на иностранном языке. Два дня подряд у Гретхен болела голова, и она потеряла сознание в своей комнате – папа был в зале на первом этаже и услышал глухой стук. К тому времени, как приехала скорая, она была уже мертва. Кровоизлияние в мозг, сказали в больнице. – Мне так жаль, – сказала Либерти, в голосе ее звучали слезы. Я слышала, как она высморкалась. – Она была таким замечательным человеком. Я знаю, как сильно вы любили друг друга. Я села на диван и откинула голову на спинку, позволяя слезам горячими ручейками стекать по моим щекам. – Когда похороны? – удалось спросить мне. – Через два дня. Ты приедешь? Остановишься у нас с Гейджем? – Да. Спасибо. Я… Как папа? – Неважно, какие между нами отношения, мне было ужасно жаль отца. Ему, наверное, очень тяжело потерять Гретхен, тяжелее многого, с чем ему приходилось сталкиваться. – Думаю, как и следовало ожидать. – Либерти снова высморкалась. И добавила напряженным шепотом, – Я никогда раньше не видела, чтобы он плакал. – Я тоже. – Я услышала, как во входной двери повернулся ключ. Ник дома. Я испытала облегчение, мне хотелось почувствовать утешение его объятий. – Как Каррингтон? – Спросила я, зная, что младшая сестренка Либерти была очень близка с Гретхен. – Так мило, что ты спросила об этом… это по-настоящему шокировало ее, но с ней все будет в порядке. Ей трудно понять, как все может так внезапно измениться. – Это трудно понять даже взрослым. – Я прижала рукав к мокрым глазам. – Я даже не знаю, поеду на машине или полечу. Я позвоню, когда поговорю с Ником и все выясню. – Окей, Хейвен. Пока. Ник вошел в квартиру и поставил на пол свой портфель. – Что случилось? – спросил он, и нахмурившись подошел ко мне. – Моя тетя Гретхен умерла, – сказала я и снова начала плакать. Ник подошел, сел рядом со мной на диван и обнял меня. Я прильнула к его плечу. Пять минут меня поутешав, Ник встал и пошел на кухню. Он достал пиво из холодильника. – Мне жаль, детка. Я знаю, как тебе тяжело. Но возможно даже хорошо, что ты не сможешь поехать на похороны. Я удивленно моргнула. – Я могу поехать. Если у нас нет денег на билет на самолет, я могу… – У нас только одна машина. – Его голос изменился. – Полагаю, я должен сидеть дома весь уик-энд, пока ты будешь в Хьюстоне? – Почему бы тебе не поехать со мной? – Мне следовало знать, что ты забудешь. У нас кое-что намечено на этот уик-энд, Мэри. – Он окинул меня тяжелым взглядом, а я без всякого выражения поглядела на него. – Компания устраивает ежегодную вечеринку с омарами в особняке владельца. Поскольку это – мой первый год, я никак не могу пропустить ее. Мои глаза расширились. – Я… я… ты хочешь, что бы я пошла на вечеринку вместо похорон моей тети? – Другого выхода нет. Боже, Мэри, ты хочешь лишить меня какой-либо надежды на повышение? Я иду на эту вечеринку, и черта с два я пойду туда один. Мне нужно, чтобы там со мной была жена, и мне нужно, чтобы ты произвела хорошее впечатление. – Я не могу, – сказала я, больше озадаченная, чем раздраженная. Я не могла поверить, что мои чувства к Гретхен значили для него так мало. – Мне нужно быть с моей семьей. Люди поймут, если ты скажешь им… – Я – твоя семья! – Ник отшвырнул пиво, полная банка ударилась о край раковины, взорвавшись пеной. – Скажи мне, кто оплачивает твои счета, Мэри? Кто дает тебе крышу над головой? Я. Никто из твоей гребаной семьи нам не помогает. Я – кормилец семьи. Ты сделаешь то, что я скажу. – Я не твоя рабыня, – бросила я в ответ. – У меня есть право поехать на похороны Гретхен, и я поеду… – Попробуй. – Он презрительно усмехнулся, и в три разгневанных шага оказался рядом со мной. – Попробуй, Мэри. У тебя нет денег, и в любом случае тебе туда не попасть. – Он сдавил мои руки и сильно толкнул меня, споткнувшись, я налетела на стену. – Одному Богу известно, как такая идиотка смогла закончить колледж, – сказал он. – Они плевать на тебя хотели, Мэри. Попытайся вбить это в свою тупую башку. Я послала Либерти e-mail, сообщив, что не смогу приехать на похороны. Я не стала объяснять, почему, а она не ответила. Так как другие члены моей семьи не звонили, я была почти уверена, что знаю, что они думают обо мне из-за того, что я не приехала. Однако, что бы они ни думали, это и близко не было так плохо, как то, что я сама о себе думала. Я пошла на вечеринку с омарами с Ником. Я все время улыбалась. Все называли меня Мэри. И я носила рукава до локтей, чтобы прикрыть синяки на руках. Я не проронила ни слезинки в день похорон Гретхен. Но я проплакала весь понедельник, когда с почтой получила маленький сверток. Открыв его, я обнаружила браслет Гретхен со всеми его веселыми, позвякивающими маленькими брелочками. – Дорогая Хейвен, – говорилось в записке Либерти, – я знаю, что это должно было принадлежать тебе. В середине второго года нашего брака, стремление Ника сделать мне ребенка стало всепоглощающим. Я подозревала, что он убил бы меня, если бы узнал, что я до сих пор в тайне от него принимаю противозачаточные таблетки, поэтому я спрятала их в одну из СВоих сумочек и запихнула ее в угол в нашем чулане. Убежденный, что проблема во мне – ведь она никоим образом не могла быть в нем – Ник послал меня к врачу. Я целый час рыдала у того в кабинете, рассказывая ему, как волнуюсь и какой несчастной себя чувствую, и что понятия не имею, почему, и пришла домой с рецептом на антидепрессанты. – Ты не можешь принимать это дерьмо, – сказал Ник, смяв листок бумаги и забросив его в мусорную корзину. – Это может плохо сказаться на ребенке. Наш несуществующий ребенок. Я виновато подумала о таблетках, которые принимала каждое утро, тайном действе, которое стало моей последней отчаянной попыткой сохранить независимость. Это было нелегко в выходные, когда Ник, словно коршун, следил за мной. Мне приходилось бросаться в чулан, когда он был в душе, нащупывать картонную коробочку, вытряхивать из нее таблетку и глотать ее не запивая. Если бы он поймал меня… я не знала, что бы он тогда сделал. – Что сказал доктор насчет беременности? – Спросил Ник, внимательно за мной наблюдая. – Сказал, что на это может уйти около года. Я ни слова не сказала доктору о попытке забеременеть, лишь попросила продлить мой рецепт на противозачаточные таблетки. – Он сказал тебе, какое время благоприятнее всего? Дни, когда ты наиболее плодовита? – Прямо перед овуляцией. – Давай заглянем в календарь и выясним. Как долго у тебя длятся месячные? – Дней десять, кажется. Мы подошли к календарю, где я всегда обозначала крестиком дни, когда у меня начинался цикл, мое нежелание, казалось, не имело для Ника никакого значения. Нужно было овладеть мной, оплодотворить меня и заставить родить, просто потому, что он так решил. – Я не хочу, – услышала я свой расстроенный голос. – Ты будешь счастлива, когда это случится. – Я все равно не хочу. Я не готова. Ник швырнул календарь на стол с такой силой, что раздался громкий звук, похожий на ружейный выстрел. – Ты никогда не будешь готова. Это никогда не произойдет, если только я тебя не заставлю. Ради Бога, Мэри, ты когда-нибудь вырастешь и станешь наконец женщиной? Меня начало трясти. Кровь прилила к лицу, мое взбудораженное сердце посылало адреналин по венам. – Я – женщина. И мне не нужен ребенок, чтобы это доказать. – Ты – испорченная сучка. Паразит. Вот почему, твоей семье на тебя наплевать. Я тоже взорвалась. – А ты – эгоистичный подонок! Он так сильно ударил меня по щеке, что моя голова качнулась в сторону, и из глаз хлынули слезы. В ушах у меня стоял пронзительный звон. Я сглотнула и прижала ладонь к щеке. – Ты сказал, что никогда больше не сделаешь этого, – охрипшим голосом произнесла я. Ник тяжело дышал, глаза его расширились от бешенства. – Ты сама виновата, что вывела меня из себя. Черт бы побрал все на свете, я хочу кое-что прояснить. – Он схватил меня одной рукой, другой вцепившись в мои волосы, и потащил меня в гостиную. Выкрикивая грязные ругательства, он ткнул меня лицом в кушетку. – Нет, – закричала я в обивку. – Нет. Но он резко сдернул с меня джинсы и белье и вошел в мою сухую плоть, было больно, невыносимая раздирающая боль, переходящая в сильное жжение, и я поняла, что он разорвал что-то внутри меня. Его толчки становились сильнее, быстрее, став слабее, только когда я перестала повторять «нет» и замолчала, мои слезы стекали горячими солеными ручейками на диванную подушку. Я попыталась думать, несмотря на боль, это скоро закончится, уговаривала я себя, просто терпи, терпи, через минуту он кончит. Один последний болезненный толчок и Ник содрогнулся надо мной, и я тоже содрогнулась, подумав о жидкости, движущейся внутри меня. Мне не хотелось иметь ничего общего с его детьми. Так же как мне не хотелось иметь ничего общего с сексом. Я вздохнула от облегчения, когда он вышел, что-то горячее потекло по моим бедрам. Я услышала, как Ник застегивает молнию и пуговицы на брюках. – Месячные у тебя уже начались, – сказал он сипло. Хотя мы оба знали, что для месячных еще слишком рано. Кровь появилась не по этой причине. Я ничего не сказала, только поднялась с кушетки и натянула одежду. Ник снова заговорил, голос его звучал почти нормально. – Ты приведи себя в порядок, а я пока приготовлю ужин. Что я должен делать? – Сварить макароны. – Как долго их варят? – Двенадцать минут. У меня болело все от талии до колен. Никогда раньше у нас с Ником не было грубого секса. Это было изнасилование, послышался тоненький голосок внутри меня, но я тотчас же сказала себе, что если бы только расслабилась немножко, если бы была чуть менее сухой, было бы совсем не так больно. Но я не хотела этого, настаивал голосок. Я постояла, дрожа от острой, пульсирующей боли, затем прихрамывая заковыляла в ванную. – Чуть-чуть поменьше драматизма, если не возражаешь, – услышала я слова Ника. Не ответив, я продолжила путь в ванную и закрыла дверь. Я включила душ, сделала его таким горячим, какой только могла выдержать, разделась и вошла внутрь. Я стояла под струями воды, казалось, целую вечность, пока мое тело не начало жечь, оно было чистым и ныло. Я словно была в густом тумане от замешательства, пытаясь понять, как же моя жизнь докатилась до такого. Ник не успокоится, пока я не забеременею, и тогда он захочет еще одного ребенка, и бессмысленным попыткам угодить ему не будет конца – это игра, в которой мне не быть победительницей. Это был не тот случай, когда надо попытаться сесть и поговорить с кем-то по душам о своих чувствах. Это срабатывало лишь, когда твои чувства что-то значили. Ник же, даже когда казалось, что он слушает, на самом деле всего лишь запоминал то, что можно было использовать против меня позднее. Чужая боль, эмоциональная или физическая, его ни коим образом не интересовала. Но я думала, что он любит меня. Неужели он так сильно изменился с тех пор, как мы поженились, или я совершила фатальную ошибку? Выключив душ, я обернула полотенце вокруг своего истерзанного тела и подошла к зеркалу. Рукой я протерла кружок на покрытом паром зеркале. Лицо мое распухло, один глаз заплыл. Дверь ванной затряслась. – Ты сидишь там уже слишком долго. Выходи и поешь. – Я не голодна. – Открой чертову дверь и кончай дуться. Я открыла замок, распахнула дверь и встала лицом к лицу с ним, этим обозленным мужчиной, который, казалось, готов разорвать меня на куски. Я боялась его, но еще сильнее было чувство моего абсолютного поражения. Я так старалась играть по его правилам, но он постоянно менял их. – Я не собираюсь извиняться на этот раз, – сказал он. – Ты напросилась. Тебе ведь хорошо известно, что со мной нельзя так разговаривать. – Если бы у нас были дети, – сказала я ему, – ты бы их тоже бил. Его лицо покраснело от неприкрытой ярости. – Заткнись. – Бил бы, – настаивала я. – Ты бы избивал их всякий раз, как они сделают что-нибудь, что тебе не нравится. Это – одна из причин, по которым я не хочу от тебя ребенка. Отсутствие какой-либо реакции от Ника испугало меня. Стало так тихо, что шум падающих в душе капель заставил меня передернуться. Он не моргая уставился на меня, его каре-зеленые глаза были пустыми и блестящими словно пуговицы. Кап. Кап. Кап. Все мое голое тело покрылось гусиной кожей, полотенце на мне стало мокрым и холодным. – Где они? – резко спросил он и протиснулся мимо меня в ванную. Он начал рыться в ящиках комода, разбрасывая пудреницы, заколки, щетки – все это с грохотом падало на пол. – Где что? – спросила я, сердце мое пустилось вскачь, оно так бешено стучало, что у меня заныли ребра. Я крайне поразилась тому, как спокойно звучал мой голос, когда ужас разъедал меня изнутри точно кислота. – Понятия не имею, о чем ты говоришь. Он смахнул на пол пустой стакан для воды, разбив его вдребезги. И продолжил опустошать ящики словно ненормальный. – Ты прекрасно знаешь, о чем я спрашиваю. Если он найдет противозачаточные таблетки, он убьет меня. Странное, тошнотворное смирение охватило меня, несмотря на страх, и мой пульс успокоился. Я почувствовала головокружение и холод. – Пойду оденусь, – сказала я, все еще спокойная, даже хотя он продолжал ломать, рвать, швырять, крушить, жидкости и порошки выливались и высыпались, смешиваясь небольшими светлыми лужицами. Я подошла к своему шкафу, достала джинсы, трусики и футболку, хотя было уже поздно, и мне следовало надеть пижаму. Полагаю, подсознательно я уже поняла, что этой ночью спать мне не придется. Как только я закончила одеваться, Ник ворвался в спальню, оттолкнув меня в сторону. Он вытаскивал ящики и вытряхивал из них все, сваливая мою одежду в кучу. – Ник, прекрати. – Скажи мне, где они! – Если ты ищешь повод ударить меня еще раз, – сказала я, – валяй, действуй. – Голос мой не звучал вызывающе. Я даже бояться перестала. Я устала, такую усталость испытываешь, когда твои мысли и чувства полностью иссякли. Но Ник был преисполнен решимости найти доказательство того, что я предала его, и наказать меня, пока я не научусь постоянно бояться. Закончив с моими ящиками, он отправился в чулан и начал раскидывать мои туфли и распахивать сумочки. Я не пыталась убежать или спрятаться. Я просто стояла на месте, оцепенев от плохого предчувствия, и ждала казни. Он вышел из чулана с таблетками в руке, на лице его было какое-то ужасное выражение. Я смутно осознавала, что он владеет собой не больше чем я. Внутри него проснулся монстр, которого нужно было накормить, и он не остановится, пока не насытится. Меня схватили и с силой ударили об стену, голова моя наполнилась белым шумом, когда я стукнулась затылком о твердую поверхность. Ник ударил меня сильнее, чем когда-либо до сих пор, на этот раз рука его сжалась в кулак, и я почувствовала, как щелкнула моя челюсть. Я расслышала лишь несколько слов, что-то о таблетках, и о том, что я получу столько чертовых таблеток, сколько захочу, и он высыпал их из упаковки и стал запихивать мне в рот, и попытался зажать его, когда я принялась плеваться и кашлять. Он ударил меня в живот, и я согнулась пополам, а он поволок меня через всю квартиру к входной двери. Я полетела на землю, тяжело приземлившись на край ступенек. Острая боль пронзила меня, когда его нога ткнула меня в ребра. – Посиди здесь до утра, – прорычал он. – Подумай о том, что ты сделала. Дверь захлопнулась. Я лежала на тротуаре, от нагретого солнцем асфальта поднимался пар как от горячей тарелки, хотя уже стемнело. В октябре в Техасе было жарко как в разгар лета. Громко стрекотали цикады, их пение наполняло воздух. Спустя много времени, я села, сплюнула кровь, наполнившую рот, и попыталась оценить повреждения. У меня болели живот и ребра, и между ног, и затылок. Мой рот кровоточил, и ужасная боль обжигала челюсть. Больше всего я боялась, что Ник может открыть дверь и втащить меня обратно. Пытаясь привести мысли в порядок, не обращая внимания на пульсирующую боль в голове, я обдумала свое положение. Ни сумки. Ни денег. Ни водительского удостоверения. Ни сотового. Ни ключей от машины. Ни даже обуви. Я посмотрела на свои босые ноги, и это заставило меня рассмеяться, хоть мой распухший рот отозвался болью. Черт, это совсем плохо. Мне пришло в голову, что я, в самом деле, могу просидеть на улице всю ночь, как кошка, которую Ник вышвырнул. Наступит утро, он впустит меня, и я приползу назад, наказанная и разбитая. Мне хотелось свернуться калачиком и зарыдать. Но я вдруг поняла, что пошатываясь встаю на ноги, пытаясь не потерять равновесия. Пошел к черту, подумала я, взглянув на закрытую дверь. Я все еще могла идти. Если к кому я и могла пойти в этот момент, это был мой лучший друг Тодд. Я нуждалась в его понимании и утешении. Но в данных обстоятельствах, был только один человек, который мог действительно мне помочь. Гейдж. Все от МакАллена до Эль Пасо либо были ему обязаны, либо хотели оказать ему услугу. Он мог решить проблему быстро, эффективно, без всякой шумихи. И никому на целом свете я не доверяла больше чем ему. Я побрела к бакалейному магазину, что находился в четверти мили отсюда, босиком. Темнота сгущалась, полная оранжевая луна поднималась в небе. Она качалась у меня перед глазами, словно декорация для спектакля в средней школе, висевшая на крюках. Полнолуние. Я чувствовала себя неловко и пугалась всякий раз, как на меня падал свет фар проезжавших мимо автомобилей. Но вскоре боль, накапливавшаяся во мне, выросла до такой степени, что я перестала испытывать неловкость. Мне пришлось сконцентрироваться на том, чтобы переставлять ноги. Я боялась, что могу потерять сознание. Я низко опустила голову, мне не хотелось, чтобы кто-нибудь затормозил. Никаких вопросов, никаких незнакомцев, никакой полиции. Они могут отвезти меня обратно к мужу. Ник стал таким могущественным в моем представлении, что я думала, он всему найдет объяснение, приведет меня обратно в квартиру и просто убьет. Сильнее всего у меня болела челюсть. Я попыталась сжать зубы, чтобы понять, сломана она или вывихнута, но даже легчайшее движение моего рта было мучительным. К тому времени как я добралась до магазина, я всерьез обдумывала предложить свое обручальное кольцо в обмен на немного Тайленола. Но я никак не могла зайти в залитый ярким светом магазин, когда туда-сюда ходит столько людей. Я знала, как выгляжу, какое внимание это привлечет, а это было последнее, чего мне хотелось. Я нашла на улице платный телефон, и позвонила за счет абонента, нажимая на каждую кнопку с яростной сосредоточенностью. Номер мобильного Гейджа я знала наизусть. Пожалуйста, ответь, заклинала я, думая, что буду делать, если он не поднимет трубку. Пожалуйста, ответь. Пожалуйста… И тут я услышала его голос, и оператор спросил, согласен ли он оплатить звонок. – Гейдж? – Я держала трубку двумя руками, сжимая ее словно спасательный трос. – Да, это я. Что происходит? Отвечать и объяснять казалось мне такой непосильной задачей, что какое-то мгновение я не могла произнести ни слова. – Мне нужно, чтобы ты приехал за мной, – удалось прошептать мне. Его голос стал очень тихим, мягким, как будто он разговаривал с ребенком. – Что случилось, милая? С тобой все в порядке? – Нет. Короткое, наэлектризованное молчание, и он тут же спросил, – Где ты, Хейвен? Какое-то время я не могла ответить. Облегчение, пронзившее меня, когда я услышала свое собственное имя, произнесенное этим знакомым голосом, просочилось сквозь оцепенение. Мое горло задвигалось, и я почувствовала, как горячие слезы потекли по моему лицу, обжигая распухшую кожу. – У бакалеи, – наконец смогла прохрипеть я. – В Далласе? – Да. – Хейвен, ты одна? – услышала я его вопрос. – Угу. – Ты можешь взять такси до аэропорта? – Нет. – Я всхлипнула и сглотнула слезы. – У меня нет с собой сумочки. – Где ты? – терпеливо повторил Гейдж. Я сообщила ему название бакалейного магазина и улицы, на которой он находится. – Окей. Я хочу, чтобы ты подождала у главного входа… там есть, на чем сидеть? – Там есть скамейка. – Умница. Хейвен, пойди, сядь на скамейку и не двигайся. Я пришлю кого-нибудь как можно скорее. Никуда не уходи, поняла? Сиди и жди. – Гейдж, – прошептала я, – не звони Нику, хорошо? Я услышала, как он резко вздохнул, но когда он заговорил, его голос звучал ровно. – Не беспокойся, милая. Он больше к тебе и близко не подойдет. В ожидании сидя на скамейке, я знала, что привлекаю любопытные взгляды. Лицо мое было в синяках, один глаз почти не открывался, челюсть распухла. Какой-то ребенок спросил у матери, что со мной, и она цыкнула на него и сказала, чтобы перестал на меня смотреть. Слава Богу, никто не подошел ко мне, естественным инстинктом людей было избегать неприятностей, которые определенно были у меня. Я не знала, сколько прошло времени. Может быть, несколько минут, а может, час. Но к скамейке подошел мужчина, молодой черный парень, в брюках цвета хаки и застегнутой на все пуговицы рубашке. Он сел передо мной на корточки, и я непонимающе уставилась в пару обеспокоенных карих глаз. Он улыбнулся, словно чтобы подбодрить меня. – Мисс Тревис? – Его голос был мягким и густым, словно сахарный сироп. – Я – Оливер Муллинс. Друг вашего брата. Он позвонил и сказал, что вас нужно подвезти. – Посмотрев на меня, он медленно добавил, – Но теперь я думаю, может быть, вам нужно в больницу. Я покачала головой, меня охватила паника. – Нет. Нет. Я не хочу. Не надо везти меня туда… – Хорошо, – успокоил он меня. – Хорошо, никаких проблем. Я отвезу вас в аэропорт. Позвольте, я помогу вам дойти до машины. Я не двинулась с места. – Пообещайте, что мы не поедем в больницу. – Обещаю. Можете быть абсолютно уверены. Я все еще не двигалась с места. – Я не могу лететь на самолете, – невнятно пробормотала я. – Мне становилось действительно трудно говорить. – У меня нет с собой водительского удостоверения. – Это частный самолет, мисс Тревис. – Его взгляд был добрым и сочувствующим. – Вам не нужно удостоверение или билет. Пойдемте, давайте… – Он внезапно замолчал, увидев мои стертые до крови ноги. – Боже, – прошептал он. – Никакой больницы, – пробормотала я. Не спросив разрешения, Оливер сел рядом со мной. Я смотрела, как он снял свои обувь и носки, сунул босые ноги в мягкие кожаные туфли, и осторожно надел на меня свои собственные носки. – Я бы дал вам туфли, – сказал он, – но они не будут на вас держаться. Позволите мне отнести вас к машине? Я покачала головой. Я была абсолютно уверена, что не смогу вытерпеть чужого прикосновения, какой бы ни была причина, и неважно сколь недолгим оно было бы. – Все в порядке, – проговорил Оливер. – Можете не торопиться. – Он встал и спокойно подождал, пока я с трудом вставала со скамейки, руки его застыли в воздухе, словно ему приходилось сдерживаться, чтобы не дотронуться до меня. – Машина вон там. Белый Кадиллак. Вместе мы медленно направились к машине, блестящему, жемчужного цвета седану, и Оливер придержал дверцу, пока я забиралась внутрь. – Вам будет удобнее сидеть, если опустить спинку сиденья? – спросил он. Я закрыла глаза, слишком уставшая, чтобы отвечать. Оливер наклонился, нажал на кнопку и отрегулировал сиденье, так что я почти лежала. Он обошел машину, сел за руль и завел мотор. Кадиллак тихо заурчал, когда мы выехали со стоянки на шоссе. Я услышала, как он открыл мобильный телефон и набрал номер. – Гейдж, – сказал Оливер через секунду. – Да, она со мной. В данный момент едем в Даллаский аэропорт. Правда, должен сказать тебе… он довольно сильно ее избил. Она немного не в себе. – Долгая пауза, и Оливер тихо ответил. – Я знаю, старик. – Снова голос на другом конце трубки. – Да, думаю, она может лететь, но когда она будет на месте… Угу, думаю да, конечно. Я дам тебе знать, когда она вылетит. Нет проблем. Не существовало машины с более плавным ходом, чем Кадиллак – почти что матрас на колесах – но каждый легкий толчок посылал новые волны боли по моему телу. Я стоически попыталась стиснуть зубы, но лишь ахнула от резкой боли, пронзившей челюсть. В перерыве между глухими ударами в моих ушах, я услышала голос Оливера. – Похоже, вас сейчас стошнит, мисс Тревис? Я издала короткий отрицательный звук. Меня просто не могло стошнить – это было бы слишком больно. Небольшой пластиковый ящик для мусора аккуратно опустился мне на колени. – Просто на всякий случай. Я молчала, закрыв глаза, пока Оливер осторожно лавировал между машинами. Огни проезжавших автомобилей отбрасывали тусклые красные отблески на мои веки. Меня смутно тревожило то, с каким трудом мне удается мыслить логически… Казалось, я не могу понять, что же произойдет дальше. Пытаться ухватиться за какую-нибудь связную мысль было, все равно что стоять под большой тучей, пытаясь ловить капли дождя чайной ложкой. Я чувствовала себя так, словно никогда больше не смогу контролировать хоть что-нибудь. – Знаете, – услышала я голос Оливера, – мою сестру бил муж. Довольно часто. Без причины. По любой причине. В то время я не знал об этом, или убил бы сукиного сына. В конце концов, она бросила его, привезла детей к маме, и оставалась там, пока не вернула свою жизнь обратно. Ходила к шринку и все такое. Моя сестра сказала мне, что больше всего ей помогало слышать одну вещь, что это не ее вина. Ей очень нужно было слышать это. Так что я хочу быть первым, кто скажет вам… это не ваша вина. Я не шевелилась и молчала. Но почувствовала, как слезы стекают из-под моих опущенных век. – Вы не виноваты, – твердо повторил Оливер, и весь остаток пути мы ехали молча. Я немного подремала и проснулась через несколько минут, когда машина остановилась, и Оливер открывал дверцу. Рев взлетающего самолета прорвался сквозь уютную тишину Кадиллака, и меня окружили запахи горючего, техники, и влажного техасского воздуха. Моргая, я медленно выпрямилась и поняла, что мы находимся на площадке перед ангаром. – Давайте, я помогу вам выйти, – сказал Оливер, потянувшись ко мне. Я уклонилась от его протянутой руки и покачала головой. Прижав руку к тому месту на ребрах, куда Ник ударил меня ногой, я с трудом выбралась из машины сама. Когда я встала на ноги, у меня закружилась голова, и перед глазами поплыл серый туман. Я покачнулась, и Оливер сжал мою свободную руку и придержал меня. – Мисс Тревис, – сказал он, продолжая сжимать мою руку, даже когда я попыталась оттолкнуть его. – Мисс Тревис, прошу, выслушайте меня. Все, чего я хочу, это помочь вам взойти на борт этого самолета. Вы должны позволить мне вам помочь. Если вы упадете, пытаясь подняться по этим ступенькам сами, вас точно придется везти в больницу. А мне придется ехать туда с вами, потому что иначе ваш брат сломает мне обе ноги. Я кивнула и приняла его поддержку, даже несмотря на то, что мои инстинкты вопили, чтобы я оттолкнула его. Последнее, чего мне хотелось, это чтобы ко мне прикасался мужчина, неважно, каким он был внешне заслуживающим доверия и дружелюбным. С другой стороны, мне хотелось попасть на этот самолет. Мне хотелось убраться ко всем чертям из Далласа, подальше от Ника. – Ну, что ж, – пробормотал Оливер, помогая мне доковылять до самолета. Это был Лир 31А, легкий реактивный самолет, вмещающий шестерых пассажиров. С закрылками по четыре фута высотой, треугольными крыльями и вытянутым соплом, он походил на птицу, приготовившуюся к полету. – Совсем немного, – сказал Оливер, – и вы будете на месте, а там вас встретит Гейдж. – Пока мы с мучительно медленной скоростью поднимались по ступенькам, Оливер продолжал свой безостановочный монолог, словно пытаясь отвлечь меня от боли в челюсти и ребрах. – Это хороший самолет. Он принадлежит компании по разработке программного обеспечения, расположенной в Далласе. Я отлично знаю пилота. Он хорош, довезет вас до места в целости и сохранности. – Кому принадлежит компания? – пробормотала я, задумавшись, был ли это кто-то, кого я встречала раньше. – Мне. – Оливер улыбнулся, крайне бережно помог мне добраться до одного из передних кресел и пристегнул ремень. Он подошел к минибару, завернул в кусочек ткани несколько кубиков льда, и дал его мне. – Для вашего лица. А теперь отдохните. Я минуту переговорю с пилотом, и вы вылетите. – Спасибо, – прошептала я, прижимая скользкую ледяную ткань к своему подбородку. Я поглубже устроилась в кресле, осторожно прикладывая мешочек со льдом к распухшей стороне своего лица. Полет был ужасным, но, к счастью, коротким, и мы приземлились на юго-западе Хьюстона в Аэропорту Хобби. Я с трудом поняла, что самолет остановился на площадке перед ангаром, пальцы мои снова и снова неловко теребили пряжку ремня безопасности. Когда к самолету подъехал трап, второй пилот появился из кабины и открыл входную дверь. В мгновение ока мой брат оказался на борту. Глаза Гейджа были необыкновенного светло-серого оттенка, не как туман или лед, но как молния. Его черные ресницы и брови ярко выделялись на побледневшем от беспокойства лице. Он на миллисекунду замер, увидев меня, затем с трудом сглотнул и шагнул вперед. – Хейвен, – сказал он, голос его звучал хрипло. Он опустился на колени и положил руки на подлокотники кресла, взгляд его пробежался по мне. Мне, наконец, удалось освободиться от ремня безопасности, и я подалась вперед, в его знакомый запах. Руки его неуверенно сомкнулись вокруг меня, совсем непохоже на его обычные твердые объятия, и я поняла, что он пытается не сделать мне больно. Я почувствовала дрожь под его спокойствием. Исполненная облегчения, я положила свою здоровую щеку ему на плечо. – Гейдж, – прошептала я. – Люблю тебя больше всех. Ему пришлось прочистить горло, прежде чем он смог заговорить. – Я тоже люблю тебя, малыш. – Не надо везти меня в Ривер-Оукс. Он тотчас же все понял. – Нет, дорогая. Ты поедешь ко мне домой. Я не сказал Папе, что ты здесь. Он помог мне спуститься и дойти до его машины, блестящего серебристого Майбаха. – Не спи, – сказал он резко, когда я закрыла глаза и откинулась на подголовник. – Я устала. – У тебя опухоль на затылке. Может быть сотрясение, а, значит, тебе нельзя спать. – Я спала в самолете, – сказала я. – И я в порядке, видишь? Просто дай мне… – Ты не в порядке, – сказал Гейдж со свирепостью, которая заставила меня вздрогнуть. – Ты… – Он прервался и тут же изменил тон, увидев, как он на меня подействовал. – Черт, прости. Не бойся. Я не буду кричать. Просто это… нелегко… оставаться спокойным, когда я вижу, что он с тобой сделал. – Он глубоко прерывисто вздохнул. – Не спи, пока мы не приедем в больницу. Это займет всего несколько минут. – Никакой больницы, – сказала я, выходя из ступора. – Они захотят узнать, что случилось. – Сообщат в полицию, и там могут возбудить против Ника дело об избиении, а я была совсем не готова ко всему этому. – Я все улажу, – сказал Гейдж. И он бы действительно это сделал. У него были власть и деньги, чтобы обойти любые существующие законы. Дать на лапу там, потребовать ответную услугу здесь. Люди отвернутся в сторону в самый подходящий момент. В Хьюстоне имя Тревисов было ключом, открывающим все двери – или закрывающим их, если необходимо. – Я хочу поехать куда-нибудь и поспать. – Я пыталась говорить решительно. Но мой голос прозвучал слабо и жалобно, а в голове у меня так стучало, что я не могла спорить. – У тебя может быть сломана челюсть, – тихо сказа Гейдж. – И черт его знает, что он еще с тобой сделал. – Он прерывисто вздохнул. – Ты можешь рассказать мне, что случилось? Я покачала головой. Иногда на простой вопрос может быть слишком сложно ответить. Я не знала точно, как и почему это случилось, что такого было в Нике или во мне, или в нас обоих, что привело к такому разрушительному результату. Я задумалась, понял ли он уже, что меня нет, вышел ли он на крыльцо и увидел ли, что там пусто. Или он беспечно спит в нашей постели. Гейдж молчал всю оставшуюся дорогу до Хьюстонского Медицинского Центра, самого крупного медицинского участка в мире. Он состоял из множества различных больниц, академий и научно-исследовательских институтов. Не приходилось сомневаться, что моя семья помогла отстроить новые отделения или снабжала оборудованием, по меньшей мере, два из них. – Это был первый раз? – спросил Гейдж, когда мы въехали на больничную стоянку. – Нет. Он тихо выругался. – Если бы я подумал, что этот ублюдок поднимет на тебя руку, я бы никогда не позволил тебе выйти за него – Ты бы не смог меня остановить, – сказала я неразборчиво. – Я была непреклонной. Глупой. – Не говори так. – Гейдж взглянул на меня, глаза его наполнились мучительной яростью. – Ты не была глупой. Ты хотела попытать счастья с человеком, а он оказался… черт, нет слов для этого. Чудовищем. Тон его был зловещим. – Ходячим трупом. Потому что, когда я до него доберусь… – Пожалуйста. – Для одной ночи мне хватило гневных голосов и жестокости. – Я не знаю, понял ли Ник, как сильно меня ударил. – Одного маленького синяка мне достаточно, чтобы его убить. – Он вывел меня из машины, поднял на руки и понес, словно ребенка. – Я могу идти, – запротестовала я. – Ты не пойдешь через стоянку в одних носках. Черт побери, Хейвен, уймись. – Он донес меня до больничного приемного покоя, где сидело как минимум с десяток людей, и осторожно опустил на ноги перед конторкой. – Гейдж Тревис, – сказал мой брат, протягивая карточку женщине за стеклянной перегородкой. – Мне нужно, чтобы врач посмотрел мою сестру немедленно. Я видела, как она на мгновение расширила глаза и кивком указала на дверь слева от конторки. – Я встречу вас у двери, мистер Тревис. входите, пожалуйста. – Нет, – прошептала я брату. – Я не хочу лезть впереди всех. Я хочу подождать с другими людьми. – У тебя нет выбора. – Дверь отворилась, и прежде чем я успела что-нибудь сделать, меня подтолкнули вперед и втащили в светло-бежевый коридор. От наглого обращения со стороны моего братца, меня захлестнуло волной гнева. Плевать я хотела, какими благими были его намерения. – Это нечестно, – резким тоном сказала я, когда подошла медсестра. – Я не стану этого делать. Я не важнее любого другого здесь. – Ты важнее для меня. Я оскорбилась за людей, сидящих в приемной, все они ждали своей очереди, тогда как я нагло протиснулась вперед. А меня унижала роль избалованной наследницы. – Там было несколько детей, – сказала я, вцепившись в руку Гейджа, удерживавшую меня. – Им нужен врач не меньше чем мне. – Хейвен, – сказал Гейдж тихим, непреклонным голосом, – любой в приемной выглядит лучше тебя. Заткнись, успокойся и следуй за сестрой. С силой, подпитываемой адреналином, я вырвалась из его рук и налетела на стену. Боль – слишком много боли, слишком быстро – хлынула на меня отовсюду. Рот наполнился слюной, из глаз покатились слезы, и я почувствовала, как во мне поднимается желчь. – Меня сейчас вырвет, – прошептала я. С удивительной скоростью, словно по мановению руки, передо мной появилась пластиковая чашка в форме фасоли, и я склонилась над ней со стоном. Поскольку я не ужинала, в желудке у меня почти ничего не было. Меня мучительно вырвало, и закончилось все несколькими прерывистыми вздохами. – Мне кажется, у нее сотрясение, – услышала я, как Гейдж говорит медсестре. – У нее шишка на голове и неразборчивая речь. А теперь вот тошнота. – Мы позаботимся о ней, мистер Тревис. – Сестра подвела меня к креслу для перевозки больных. С этого момента мне не оставалось ничего кроме как смириться с судьбой. Мне сделали рентген, томографию, проверили на переломы и гематомы, затем продезинфицировали, перевязали и напичкали лекарствами. Между процедурами приходилось долго ждать. На это ушла почти вся ночь. Как оказалось, у меня был перелом среднего ребра, но челюсть оказалась всего лишь ушиблена, не сломана. У меня было легкое сотрясение мозга, слишком незначительное, чтобы оставаться из-за него в больнице. И меня так накачали Викодином, что его хватило бы, чтобы свалить с ног слона. Я была слишком недовольна Гейджем и слишком устала, чтобы что-нибудь говорить, после того как меня осмотрели. Во время пятнадцатиминутной поездки в квартиру Гейджа на Мэйн тысяча восемьсот, здание из стекла и стали, принадлежащее Тревисам, я спала. Это было строение, используемое для разных целей, с многомиллионными квартирами на верхних этажах и офисами и магазинами на нижних. Необычная пирамида со стеклянными вставками, венчавшая здание, сделала Мэйн 1800 чем-то вроде городского символа. Я пару раз была на Мэйн 1800, обедала в одном из ресторанов на первом этаже, но как ни странно никогда не видела квартиры Гейджа. Он всегда был чрезвычайно замкнутым. Мы быстро поднялись на лифте на восемнадцатый этаж. Дверь квартиры открылась, прежде чем мы успели дойти до конца коридора. В проходе стояла Либерти в мягком персикового цвета халате, волосы ее были затянуты в конский хвост. Мне так хотелось, чтобы ее здесь не было, моей красивой, идеальной невестки, которая всегда принимала верные решения, женщины, которую обожала вся моя семья. В последнюю очередь мне хотелось, чтобы она видела меня такой. Я чувствовала себя униженной и похожей на тролля, пока нетвердым шагом шла к ней по коридору. Либерти впустила нас обоих в квартиру, ультрасовременную и почти без мебели, и закрыла дверь. Я видела, как она встала на носочки и поцеловала Гейджа. Затем повернулась ко мне. – Надеюсь, ты не возражаешь, – начала я и замолчала, когда она обняла меня. Она была такой мягкой, и от нее пахло тальком и зубной пастой, а ее шея была теплой и нежной. Я попыталась вырваться, но она меня не отпустила. Так много времени прошло с тех пор, как меня вот так обнимала взрослая женщина, со смерти мамы. Именно это мне и было нужно. – Я так рада, что ты здесь, – прошептала она. И я почувствовала, как успокаиваюсь, поняв, что от Либерти мне не стоит ждать осуждения, только доброту. Она проводила меня в спальню для гостей, помогла переодеться в ночную рубашку и подоткнула мне одеяло, словно я была не старше Каррингтон. Комната была идеально чистой, отделанной в светло-голубых и серых тонах. – Спи, сколько захочешь, – прошептала Либерти и закрыла дверь. Я лежала оглушенная и ошеломленная. Мои сведенные судорогой мышцы оставило напряжение, словно распустился плетеный шнур. Где-то в глубине квартиры заплакал ребенок, и его тут же успокоили. Я услышала голос Каррингтон, которая спрашивала, куда подевались ее красные кроссовки. Должно быть, она собиралась в школу. Несколько раз зазвенели тарелки и кастрюли… – готовился завтрак. Это были уютные звуки. Семейные звуки. И, к счастью, я заснула, часть меня больше никогда не хотела просыпаться. Если вас систематически избивают, вы постепенно теряете рассудок до такой степени, что для вас становится практически невозможным принимать решения. Причем маленькие решения даются ничуть не легче, чем серьезные. Даже выбор хлопьев на завтрак кажется слишком опасным. Вы так боитесь сделать что-то не так, боитесь, что вас станут обвинять и накажут за это, что вы скорее предпочтете, чтобы кто-то другой взял на себя эту ответственность. Мне совсем не стало легче, когда я оставила Ника. Была ли я все еще с ним или нет, меня накрыло осознание собственной никчемности. Он говорил, что я сама виновата в жестоком обращении, и его убежденность в этом заразила меня словно вирус. Может, это и правда была моя вина. Может, я это заслужила. Еще одним побочным эффектом жизни с Ником стало то, что реальность по содержанию и постоянству можно было теперь сравнить с медузой. Я сомневалась в себе и своей реакции на все. Я больше не знала, что происходит на самом деле. Я не могла сказать, правильны ли мои чувства относительно чего угодно. Проспав около суток – Либерти иногда проверяла, как я – я, наконец, выбралась из постели, пошла в ванную и изучила свое лицо в зеркале. Под одним глазом у меня был черный синяк, но опухоль сошла. Челюсть у меня все еще была отекшей и какой-то странной формы с одной стороны, и выглядела я так, словно стала жертвой автокатастрофы. Но я очень проголодалась, что, как я решила, наверное, хорошо, и я определенно чувствовала себя больше человеком и меньше затравленной дичью. Когда я, с трудом волоча ноги, появилась в гостиной, слабая и страдающая от боли, я увидела Гейджа, который сидел за стеклянным столиком. Как правило, он был безупречно одет, но в данный момент на нем была старая футболка и спортивные штаны, вокруг глаз появились темные круги. – Вау, – сказала я, подойдя и сев рядом с ним, – ты выглядишь ужасно. Он не улыбнулся на мою попытку пошутить, лишь посмотрел на меня с тревогой. Вошла Либерти с ребенком на руках. – А вот и он, – сказала она весело. Мой племянник, Мэтью, был пухлощеким, прелестным годовалым малышом с липкой улыбкой, большими серыми глазами и густым хохлом черных волос на макушке. – Ты сделала ребенку ирокез? Она усмехнулась и зарылась носом в его волосы. – Нет, просто так получилось, что по бокам волосы выпали, а на макушке остались. Мне сказали, что со временем они снова отрастут. – А мне он нравится. Кровь команчей дает себя знать. – Мне хотелось взять ребенка на руки, но я подумала, что мое сломанное ребро этого не выдержит, даже несмотря на поддерживающий эластичный пояс вокруг моей грудной клетки. Поэтому мне пришлось довольствоваться игрой с его пятками, а он хихикал и радостно гукал. Либерти оценивающе на меня посмотрела. – Тебе пора снова принимать лекарство. Как ты думаешь, сможешь съесть немного тостов с яйцами сперва? – Да, спасибо. – Я смотрела, как она усадила Мэтью на высокий детский стульчик и высыпала на него немного хлопьев. Малыш стал хватать кусочки хлопьев и засовывать их себе в рот. – Кофе? – спросила Либерти. – Горячий чай? Обычно я предпочитала кофе, но решила, что это может плохо сказаться на моем желудке. – Чай было бы здорово. Гейдж выпил свой кофе, поставил чашку и, протянув руку, накрыл своей ладонью мою. – Как ты? – спросил он. Как только он ко мне прикоснулся, меня охватило тошнотворное, пугающее чувство. Я не смогла удержаться и отдернула руку. Мой брат, который никогда ни одну женщин пальцем не тронул, уставился на меня, распахнув рот от изумления. – Прости, – сказала я, смущенная его реакцией. Он отвел взгляд, казалос, он ведет ожесточенную внутреннюю борьбу, и я увидела, что он покраснел. – Не ты должна извиняться, – пробормотал он. Когда Либерти принесла мне чай и прописанные мне лекарства, Гейдж прочистил горло и хрипло спросил, – Хейвен, как тебе удалось сбежать от Ника прошлой ночью? Как получилось, что ты оказалась на улице без сумки и обуви? – Ну, он… он вроде как… вышвырнул меня вон. Наверное, он думал, что я буду сидеть на ступеньках, пока он не впустит меня обратно. Я заметила, как Либерти на мгновение застыла, когда подошла подлить ему еще кофе. Меня удивило, какой шокированной она выглядела. Гейдж потянулся за стаканом воды, чуть не перевернув его. Он сделал несколько больших глотков. – Он избил тебя и вышвырнул вон, – повторил он. Это был не вопрос, скорее утверждение, в которое он пытался заставить себя поверить. Я кивнула и, протянув руку, подтолкнула поближе один из хлопьев Мэтью. – Я не уверена, что сделает Ник, когда увидит, что меня нет, – услышала я собственный голос. – Боюсь, он может подать заявление о пропаже. Думаю, нужно ему позвонить. Хотя мне бы не хотелось сообщать ему, где я. – Через несколько минут я позвоню одному из наших адвокатов, – сказал Гейдж. – Узнаю, что мы должны делать дальше. – Он продолжал сдержанно говорить о том, что нам могут понадобиться фотографии нанесенных повреждений, о том, как получить развод как можно быстрее, как свести к минимуму мое участие во всем этом, так чтобы мне не пришлось встречаться с Ником или говорить с ним… – Развод? – тупо переспросила я, когда Либерти поставила передо мной тарелку. – Я не знаю, готова ли я к этому. – Ты думаешь, что не готова? Ты смотрелась в зеркало, Хейвен? Сколько еще побоев тебе нужно, чтобы быть готовой? Я посмотрела на него, такого большого, решительного и упрямого, и все во мне запротестовало. – Гейдж. я только что приехала сюда. Можно устроить мне передышку? Хотя бы ненадолго? Пожалуйста? – Единственный способ для тебя передохнуть – развестись с этим сукины… – Гейдж остановился и взглянул на внимательно слушающего малыша… – негодяем. Я знала, что мой брат пытается меня защитить, что он желает для меня лучшего. Но его защита очень походила на давление. И это напоминало мне Папу. – Я знаю, – сказала я. – Просто я хочу обдумать все, прежде чем говорить с адвокатом. – Ей-богу, Хейвен, если ты, в самом деле, собираешься вернуться к нему… – Не собираюсь. Я просто устала от того, что все говорят мне, что и когда делать. Постоянно! Я чувствую себя словно пассажир потерявшего управление поезда. Я не хочу, чтобы ты принимал решения относительно того, что мне следует делать дальше. – Отлично. Тогда принимай их сама. Быстро. Или это сделаю я. Прежде чем я смогла ответить, вмешалась Либерти. – Гейдж, – тихо сказала она. Ее тонкие пальцы потянулись к его напряженному предплечью и легко погладили. Это тут же отвлекло его внимание. Он посмотрел на нее, черты его разгладились, и он глубоко вздохнул. Я никогда не видела, чтобы кто-нибудь обладал такой властью над моим деспотичным братом, и на меня это произвело впечатление. – Это долгий процесс, – мягко сказала она. – Я знаю, мы хотим, чтобы Хейвен перескочила через среднюю часть и сразу попала в конец… но думаю, единственный способ для нее выбраться из всего этого – пройти через это. Шаг за шагом. Он нахмурился, но не стал спорить. Они обменялись взглядами. Очевидно, дискуссия продолжится позднее, когда я не услышу. Он снова повернулся ко мне. – Хейвен, – спокойно сказал он, – что бы ты сказала, если бы одна из твоих подруг пожаловалась, что ее муж однажды ночью выбросил ее из дома? Что бы ты ей посоветовала? – Я… я сказала бы ей немедленно бросить его, – признала я. – Но все по-другому, когда касается меня самой. – Почему? – спросил он с нескрываемым непониманием. – Я не знаю, – ответила я беспомощно. Гейдж потер лицо обеими руками. Встал из-за стола. – Я собираюсь одеться и ненадолго поехать в офис. Я не стану никуда звонить. – Он нарочно сделал паузу, прежде чем добавить, – Пока. – Подойдя к детскому стульчику, он взял Мэтью и подбросил его, заставив завопить от восторга. Опустив извивающееся тельце, Гейдж поцеловал его в шею и прижал к груди. – Эй, приятель. Будь хорошим мальчиком с Мамочкой, пока меня нет. Я приду попозже и мы займемся нашими мужскими делами. Посадив ребенка обратно в стульчик, Гейдж наклонился поцеловать жену, скользнув рукой ей на затылок. Это был не просто небрежный поцелуй, он становился все крепче и длился, пока она не протянула руку, погладив его по лицу. Прервав поцелуй, он продолжал смотреть ей в глаза, и, казалось, что между ними пронесся целый разговор. Либерти подождала, пока Гейдж уйдет в душ, прежде чем сказать мне мягко, – Он так расстроился, когда привез тебя домой. Он любит тебя. И сходит с ума, думая, что кто-то мог причинить тебе боль. Он едва сдерживается, чтобы не поехать в Даллас и… не сделать чего-то не в твоих интересах. Я побледнела. – Если он поедет к Нику… – Нет, нет, он не поедет. Гейдж очень хорошо владеет собой, когда ему нужно добиться желаемых результатов. Поверь мне, он сделает все необходимое, чтобы помочь тебе, неважно, насколько это трудно. – Мне жаль, что я втянула вас в это, – сказала я. – Я знаю, что это последнее, что нужно вам с Гейджем. – Мы – твоя семья. – Она наклонилась и снова заключила меня в долгие, уютные объятия. – Мы во всем разберемся. И не волнуйся насчет Гейджа… Я не позволю ему на тебя давить. Он просто хочет, чтобы ты была в безопасности… но ему придется позволить тебе решать, как этого добиться. Я почувствовала, как меня накрыла волна любви и благодарности к ней. Если в моем сердце и оставалась хотя бы капелька обиды или зависти, она тотчас же исчезла. Начав говорить, я уже не могла остановиться. Я рассказала Либерти все: то, как Ник контролировал домашнее хозяйство, про рубашки, которые мне приходилось гладить, как он называл меня «Мэри». Услышав последнее, она округлила глаза и сказала тихо, – О, Хейвен. Он как будто пытался тебя стереть. Мы расстелили большое стеганое одеяло с изображением скотного двора, и Мэтью ползал среди вышитых животных, пока не заснул на стаде овец. Либерти открыла бутылку охлажденного белого вина. – В твоем рецепте написано, что алкоголь может усилить действие лекарств, – предупредила она. – Хорошо, – сказала я, сжимая свой бокал. – Не будь жадиной. Сидя на одеяле рядом со спящим ребенком, я попыталась поудобнее устроиться на горе подушек, которые Либерти выложила для меня. – Самое странное, – сказала я ей, все еще размышляя над нашими с Ником отношениями, – это время, когда с ним хорошо, потому что тогда тебе кажется, что все меняется к лучшему. Ты знаешь, на какие кнопки не стоит нажимать. Но потом появляются новые кнопки. И не имеет значения, как тебе жаль или как сильно ты стараешься, все, что ты говоришь и делаешь, лишь нагнетает напряжение, пока не происходит взрыв. – И взрывы становятся с каждым разом все хуже, – сказала она со спокойной уверенностью, которая привлекла мое внимание. – Да, верно. Ты когда-нибудь встречалась с таким парнем? – Моя мама встречалась. – Ее зеленые глаза смотрели куда-то вдаль. – Его звали Луис. Этакий доктор Джекилл и мистер Хайд в одном флаконе. Сначала он был очаровательным и милым, и постепенно втянул Маму в отношения, а к тому времени, как все стало достаточно плохо, чтобы она захотела его бросить, ее чувство собственного достоинства рассыпалось в пыль. В то время я была еще слишком маленькой, чтобы понять, почему она позволяет ему так с собой обращаться. Взгляд ее скользнул по тельцу спящего Мэтью, мягкому и тяжелому, словно пакет с мукой. – Думаю, тебе нужно выяснить одну вещь – сможет ли психотерапия помочь в случае с Ником. Станет ли твой уход достаточной причиной, чтобы он захотел измениться. Я глотнула вина и ненадолго задумалась над этим. Была ли жестокость Ника чем-то, что можно было срезать, как кожуру у апельсина? Или она пронизывала его насквозь? – Думаю, что касается Ника, то его придется постоянно держать под наблюдением, – наконец сказала я. – Я ни разу не слышала, чтобы он признал, что виноват или что ему нужно хоть как-то измениться. Виновата всегда я. – Отставив свой пустой бокал, я потерла лоб. – Я никак не могу понять… любил ли он меня когда-либо вообще? Была ли я для него кем-то больше, чем просто той, кого можно запугивать и третировать? Потому что если я всегда была ему безразлична, значит, я еще большая идиотка, ведь я любила его. – Может, он любил тебя, как только умел, – сказала Либерти. Я невесело улыбнулась. – Как мне повезло. – Я вдруг поняла, что мы разговариваем о моих отношениях с Ником так, словно они уже были в прошлом. – Если бы я узнала его получше, – продолжила я, – подольше с ним встречалась, может, я бы смогла увидеть, что скрывается за фасадом. Это – моя вина, что мы так скоро поженились. – Неправда, – возразила Либерти. – Иногда имитация любви может быть чертовски убедительна. Ее слова напомнили мне о чем-то, что я слышала от нее давным-давно в ночь ее свадьбы. Целую жизнь назад. – Как имитация, которая была у тебя с Харди Кейтсом? Она кивнула, выражение ее лица стало задумчивым. – Да, хотя я бы не хотела сравнивать Харди с Ником. Он бы никогда не поднял руку на женщину. По правде говоря, проблема Харди напротив… в том, что он так и рвется кого-нибудь спасать… не помню, как это называется… – Синдром рыцаря на белом коне. – Да. Но когда спасение состоялось, это сигнал для Харди, что пора уходить. – Он не был таким уж рыцарем в сияющих доспехах, когда сорвал сделку Гейджа, – не смогла удержаться я от возражения. Улыбка Либерти стала печальной. – Ты права. Но думаю, Харди считал это ударом по Гейджу, не по мне. – Она недоверчиво покачала головой. – Насчет тебя и Ника… ты не виновата в том, что он стал ухаживать за тобой. Я читала, что тираны выбирают женщин, которыми могут легко управлять… у них на таких что-то вроде радара. Если взять башню, наполнить ее людьми, среди которых будут один тиран и одна беззащитная женщина, они найдут друг друга. – О, здорово. – Возмутилась я. – Я – ходячая мишень. – Ты – не мишень, ты просто… доверчивая. Любящая. Любой нормальный парень оценил бы это по достоинству. Но думаю, кто-то вроде Ника, наверняка, считает любовь слабостью, которую он может использовать в своих интересах. Независимо от того, что мне хотелось услышать, это меня задело. Это было правдой, с которой я не могла свыкнуться, смириться, которую не могла преодолеть… она стояла прямо передо мной, преграждая любую дорожку обратно к Нику. Как бы сильно я его ни любила, и что бы для него ни делала, Ник никогда не изменится. Чем сильнее я старалась ему угодить, тем больше презрения он ко мне испытывал. – Я не могу вернуться к нему, – медленно произнесла я, – так ведь? Либерти просто покачала головой. – Представляю себе, что скажет Папа, если я разведусь, – пробормотала я. – Начнет со знаменитых слов «Я же тебе говорил». – Нет, – искренне сказала Либерти. – Правда. Я не раз говорила с Черчиллем о том, как он себя повел. Он жалеет, что был таким упрямым ослом. Я не поверила. – Папа живет ради того, чтобы быть упрямым ослом. Либерти пожала плечами. – Что говорит или думает Черчилль в данный момент неважно. Главное – чего хочешь ты. Я уже собиралась сказать ей, что может понадобиться немало времени, чтобы понять это. Но когда я опустилась рядом с теплым тельцем ребенка и прижала его к себе, несколько вещей стали для меня абсолютно ясными. Я больше не хотела, чтобы меня били или чтобы на меня кричали. Я хотела, чтобы меня называли моим собственным именем. Я хотела, чтобы мое тело принадлежало мне. Я хотела всего, чего заслуживал любой, просто потому, что я – человек. Включая любовь. В глубине души я знала, что это – не любовь, когда у одного в руках вся власть, а другой полностью зависим. Настоящая любовь невозможна при таком порядке. Я зарылась носом в волосики Мэтью. Ничто на свете не пахло лучше, чем чистый ребенок. Каким невинным и доверчивым он был во сне. Как бы Ник стал обращаться с таким беспомощным созданием? – Я хочу поговорить с адвокатом, – сонно сказала я. – Потому что я не желаю быть женщиной в башне. Либерти накрыла нас обоих лоскутным одеялом. – Окей, – прошептала она. – Тебе решать, Хейвен.

Оглавление