Глава 2

Дома приятно пахло новой пластмассой и новым ковровым покрытием. Это был четырнадцатифутовый прицеп с двумя спальнями и забетонированным патио позади. Мне разрешили самой для своей комнаты выбрать обои – букетики розовых роз с вплетенными в них синими ленточками по белому полю. Мы никогда прежде не жили в доме на колесах и до переезда в Уэлком снимали дом в Хьюстоне. Мамин друг Флип, как и прицеп, был новым приобретением Он получил это прозвище благодаря привычке постоянно перескакивать с одного телеканала на другой[1], что поначалу не беспокоило, но некоторое время спустя стало просто бесить. В присутствии Флипа смотреть передачу дольше пяти минут было невозможно. Я так никогда и не поняла, зачем мама пустила его к нам жить: Флип абсолютно ничем не отличался от ее остальных любовников. Он напоминал дружелюбного огромного ленивого пса-симпатягу с наметившимся пивным брюшком, с лохматыми длинными патлами на шее и безмятежной улыбкой. С самого первого дня мама содержала его на свою зарплату рецепционистки в местной компании, занимающейся проверкой полноценности права собственности на недвижимость. Флип же никогда не работал, и хоть никаких возражений против работы не имел, мысль о том, чтобы ее искать, вызывала в нем стойкое отвращение – обычное дело среди реднеков[2]. Но Флип все равно мне нравился, потому что мог рассмешить маму. Звуки ее ускользающего смеха были очень дороги мне. Если б только можно было поймать ее смех, заключить его в керамический сосуд и хранить там вечно! Я вошла в дом. Флип валялся на диване с пивом, а мама расставляла банки в кухонном шкафу. – Привет, Либерти, – приветствовал меня Флип. – Привет, Флип. – Я прошла в кухню, чтобы помочь матери. Ее гладкие светлые волосы сияли, освещенные дневной лампой. Мама была блондинкой с тонкими чертами лица, загадочными зелеными глазами и трогательным ртом. О ее поразительном упрямстве намекала лишь резкая, четкая линия подбородка, заостренного, как нос старинного корабля. – Либерти, ты отдала чек мистеру Сэдлеку? – Да. – Взяв пакеты с пшеничной и кукурузной мукой и сахаром, я убрала их в буфет. – Мам, он конченый придурок. Обозвал меня черномазой. Мама резко развернулась ко мне лицом. Ее глаза метали молнии, лицо пошло красными пятнами. – Вот скотина! – воскликнула она. – Надо же! Флип, ты слышал, что говорит Либерти? – Нет. – Он назвал мою дочь черномазой. – Кто? – Луис Сэдлек. Управляющий ранчо. Флип, оторви наконец от дивана свою задницу и пойди поговори с ним. Сейчас же! Скажи, что если он еще хоть раз сделает это… – Милая, сейчас это слово уже ничего такого не означает, – запротестовал Флип. – Так уже все говорят. Без всякой задней мысли. – Не смей оправдывать его! – Мама обняла и прижала меня к себе, словно бы защищая. Удивленная ее бурной реакцией (ведь меня, в конце концов, так обзывали не в первый раз и, уж конечно, не в последний), я еще с минуту оставалась в ее объятиях, а потом высвободилась. – Да я не переживаю, мам, – сказала я. – Всякий, кто так говорит, доказывает лишь, что сам он тупая скотина, – отчеканила она. – В мексиканцах ничего дурного нет. Ты сама знаешь. – Мама огорчилась за меня больше, чем я. Я всегда остро сознавала, что не похожа на маму. Стоило нам с ней где-нибудь появиться, как нас начинали с любопытством разглядывать. Мама беленькая, словно ангелочек, а я – черноволосая, явно из латиносов. Я уже давно смирилась с этим. Быть мексиканкой наполовину – все равно что быть ею на сто процентов. А потому меня неизбежно будут обзывать черномазой, хотя я коренная американка и Рио-Гранде толком не видела. – Флип, – не унималась мама, – ты идешь или нет? – Не надо, – сказала я, жалея, что рассказала ей. Трудно было представить себе, как это Флип будет утруждаться из-за того, что явно считает ерундой. – Милая, – запротестовал Флип, – не вижу смысла ссориться с хозяином в первый же день… – Смысл в том, что ты должен быть мужиком и постоять за мою дочь. – Мама метнула в него гневный взгляд. – Я сама сделаю это, черт возьми. С дивана донесся протяжный страдальческий стон, но никакого движения, кроме нажатия большим пальцем на кнопку пульта дистанционного управления, не последовало. Я забеспокоилась: – Мам, ну не надо. Флип прав, это ничего такого не значило. – Я чувствовала каждой клеточкой своего тела, что маму следует держать от Луиса Сэдлека подальше. – Ничего, я быстро, – с каменной непреклонностью сказала мама, разыскивая свою сумочку. – Мам, ну пожалуйста, ну я прошу тебя. – Я лихорадочно пыталась придумать способ отговорить ее от этой затеи. – Пора ужинать. Я хочу есть. Я действительно ужасно хочу есть. Давай поедим, а? Давайте разведаем, где в городе кафетерий. – Я знала, что все взрослые, в том числе и мама, любят ходить в кафетерий. Мама, остановившись, взглянула на меня. Ее лицо смягчилось. – Ты же терпеть не можешь питаться в кафетерии. – А я стала входить во вкус, – не сдавалась я. – Мне уже нравится есть с подносов с разными отделениями. – Заметив обозначившуюся на ее лице улыбку, я прибавила: – Если повезет, сегодня для пожилых будут скидки, и нам удастся накормить тебя за полцены. – Ах ты, нахалка! – воскликнула мама, внезапно расхохотавшись. – Да я чувствую себя пожилой после переезда. – Решительно войдя в большую комнату, она выключила телевизор и заслонила собой гаснущий экран. – Флип, подъем. – Я же пропущу «Рестлингманию», – запротестовал он, садясь на диване. Его косматые патлы с одной стороны примялись от лежания на подушке. – Ничего, от начала до конца ты все равно ее не посмотришь, – сказала мама. – Немедленно вставай, Флип… а не то я спрячу от тебя пульт на целый месяц. Тяжко вздохнув, Флип поднялся с дивана. На следующий день я познакомилась с сестрой Харли Ханной, на год младше меня, но почти на целую голову выше. У нее были по-атлетически длинные руки и ноги – характерная для всех Кейтсов черта. Она была скорее яркой, чем красивой. Все Кейтсы были физически развитыми, любили соревнования и озорные выходки – полная мне противоположность. Ханну, единственную дочь в семье, приучили ничего не бояться и не жалея головы ввязываться в любую авантюру, какой бы невероятной она ни представлялась. Подобное безрассудство вызывало во мне восхищение, хотя сама я была далека от этого. Ханна наставляла меня, что там, где жизнь лишена приключений, их нужно искать. Своего старшего брата Ханна просто обожала и говорить о нем любила почти так же, как я любила о нем слушать. Она сообщила, что Харди закончил учебу в прошлом году, но встречался со старшеклассницей по имени Аманда Татум. Девчонки за ним бегали уже с двенадцати лет. Харди занимался изготовлением и починкой колючей проволоки для местных фермеров и оплатил в рассрочку мамин пикап. До того как порвать какие-то там коленные связки, он играл защитником в футбольной команде, а дистанцию в сорок ярдов преодолевал за 4,5 секунды. Он умел подражать почти любой, какую ни назови, птице в Техасе от синицы до дикой индейки. И по-доброму относился к Ханне и двум своим младшим братьям. Ханну, имеющую такого брата, как Харди, я считала самой счастливой девчонкой на свете. Я завидовала ей, несмотря на нужду, в которой жила их семья. Быть единственным ребенком мне никогда не нравилось. Всякий раз, как меня приглашали на обед в дом каких-нибудь друзей, я ощущала себя пришельцем на чужой земле, примечала, что и как делается, жадно ловила каждое сказанное слово. Наша с мамой жизнь текла скучно и однообразно, и, хоть мама уверяла, будто два человека это тоже семья, мне это казалось ненормальным. Я всегда тосковала по настоящей полноценной семье. Все мои знакомые общались с дедушками и бабушками, троюродными и четвероюродными братьями и сестрами и даже с совсем дальними родственниками, с которыми раза два в год собирались вместе. Я своих родственников не знала. Папа, как и я, был единственным ребенком, а его родители умерли. Их род Хименесов из поколения в поколение жил в округе Либерти. Собственно, так я и получила свое имя – я родилась в городе Либерти, что на северо-востоке от Хьюстона. Хименесы обосновались там еще в девятнадцатом веке, когда мексиканские территории стали доступны для поселенцев. Позже Хименесы переименовали себя в Джонсов, и кто-то умер, а кто-то, распродав владения, переехал. Таким образом, родственники у нас оставались только с маминой стороны. Но каждый раз, как я спрашивала ее о них, она замыкалась в себе и отмалчивалась, а порой резко обрывала меня, отсылая пойти погулять. Как-то после этого я даже видела, как она плакала, сидя на кровати и ссутулив плечи, словно под тяжестью какого-то невидимого груза. Больше я ее о родственниках не расспрашивала. Но ее девичья фамилия была мне известна – Труитт. Интересно, думала я, знают ли Труитты о моем существовании. Больше всего, однако, меня интересовало, что такого натворила мама, что ее собственная семья от нее отвернулась. Невзирая на мои опасения, Ханна настаивала, чтобы я пошла познакомиться с мисс Марвой и ее питбулями. Не помогли даже мои уверения, что я из-за этих собак от страха чуть жизни не лишилась. – Тебе лучше подружиться с ними, – предупредила Ханна. – Они еще раз могут вырваться и выбежать за ворота, но, уже познакомившись с тобой, тебя не тронут. – Хочешь сказать, они съедают только посторонних? Свою трусость в данных обстоятельствах я считала вполне обоснованной, но Ханна только закатила глаза: – Не будь трусихой, Либерти. – Ты знаешь, чем грозит собачий укус? – с возмущением спросила я ее. – Нет. – Кровопотерей, повреждением нерва, столбняком, бешенством, инфекцией, ампутацией… – Ужас, – восхищенно отозвалась Ханна. Мы шли по главной дороге стоянки, поднимая кроссовками облачка пыли и расшвыривая камешки. Наши непокрытые головы нещадно палило солнце, оставляя в местах проборов тонкие полоски ожогов. Когда мы приблизились к участку Кейтсов, я увидела Харди. Он мыл свою старую синюю машину, и его голая спина и плечи блестели, точно новенькое пенни. На нем были джинсовые шорты, вьетнамки и «авиаторские» солнечные очки. Он улыбнулся, на его загорелом лице сверкнули белые зубы, и у меня где-то в солнечном сплетении сладко заныло. – Привет, – поздоровался Харди. Он смывал с машины хлопья мыльной пены, слегка прикрывая большим пальцем выходное отверстие шланга, чтобы увеличить напор. – Что думаете делать? Ханна ответила за нас обеих: – Я хочу, чтобы Либерти подружилась с питбулями мисс Марвы, но она боится. – Ничего не боюсь, – возразила я, слукавив, но уж очень мне не хотелось выставлять себя перед Харди трусихой. – Ты же только что расписывала, к чему может привести собачий укус, – заметила Ханна. – Это еще не значит, что я боюсь, – защищалась я. – Это значит, что я просто хорошо информирована. Харди предостерегающе посмотрел на сестру: – Ханна, нельзя принуждать человека к такому делу, пока он не готов. Пусть Либерти сама решит, когда сделать это. – Я хочу сейчас, – настаивала я, в угоду собственной гордости игнорируя всякий здравый смысл. Харди отошел в сторону завернуть кран шланга, затем снял с располагавшейся рядом вешалки для белья белую футболку и натянул се на себя. – Я с вами. Мисс Марва тут все ходила за мной, упрашивала, чтобы я отвез кое-какие ее работы в картинную галерею. – Она художница? – поинтересовалась я. – О да, – ответила Ханна. – Мисс Марва рисует люпины. У нее здорово получается, правда, Харди? – Да, – подтвердил он, тихонько дернув сестру за одну из косичек. Я наблюдала за Харди и ощущала все ту же непонятную тоску, что и раньше при встрече с ним. Хотелось стать к нему поближе, почувствовать запах его кожи под выцветшей джинсовой тканью. Когда Харди заговорил со мной, его голос, как мне показалось, чуть изменился. – Как твои коленки, Либерти? Болят? Я молча отрицательно помотала головой, в ответ на проявленный им интерес чуть не задрожав, словно потревоженная гитарная струна. Он протянул ко мне руку и, помедлив мгновение, снял с моего обращенного к нему лица очки в коричневой оправе. Линзы, как всегда, были грязные и залапанные. – Как ты через них что-то еще видишь? – удивился он. Я пожала плечами и улыбнулась, глядя на притягательное расплывчатое пятно его лица надо мной. Харди протер стекла краем своей футболки и, прежде чем вернуть мне, придирчиво осмотрел их. – Ну, пойдемте, провожу вас к мисс Марве. Интересно посмотреть, как она встретит Либерти. – Она добрая? – Я двинулась по правую сторону от него, а Ханна – по левую. – Добрая, если ты ей нравишься, – ответил Харди. – А старая? – спросила я, вспоминая злобную тетку у нас в Хьюстоне, которая гонялась за мной с палкой, если моя нога наступала на ее тщательно возделываемый палисадник. Не очень-то я любила стариков. Те немногие, которых я знала, были либо вредные и неповоротливые, либо хлебом не корми обожали поговорить о своих болячках. Вопрос рассмешил Харди. – Точно не знаю. Сколько ее помню, ей все пятьдесят девять. Пройдя четверть мили по дороге, мы подошли к трейлеру мисс Марвы, который я узнала бы и без посторонней помощи: с заднего двора за оградой из рабицы доносился лай двух дьявольских отродий. Они чуяли, что я иду. Мне тут же сделалось не по себе, по спине пробежал холодок, тело покрылось испариной, а сердце так оглушительно стучало, что я ощущала его биение даже в своих покрытых ссадинами коленках. Я остановилась как вкопанная, и Харди, задержавшись, насмешливо улыбнулся: – Либерти, не из-за тебя ли собаки так разошлись? – Они не могут учуять страх, – ответила я, прикованная взглядом к углу обнесенного оградой двора, где рвались и метались с пеной у рта питбули. – Ты же вроде говорила, что не боишься собак, – сказала Ханна. – Обычных – не боюсь. Но злые бешеные питбули – совсем другое. Харди рассмеялся. Он положил свою теплую руку мне на шею сзади и, успокаивая, сжал ее. – Пойдем к мисс Марве. Она тебе понравится. – Харди снял солнечные очки и обратил на меня улыбающиеся голубые глаза. – Обещаю. В фургоне сильно пахло табачным дымом, цветочной водой и еще чем-то вкусным из духовки. Казалось, каждого квадратного дюйма жилища коснулась рука художника. Расписанные вручную вентиляторы в крыше, сплетенные из акриловой пряжи крышки матерчатых коробок, рождественские узоры, вязаные коврики и всех размеров и форм холсты без рам с изображениями люпинов. Посреди всего этого хаоса стояла полная маленькая женщина с начесом-муравейником идеальной формы. Волосы были выкрашены в какой-то красноватый цвет, аналогов которого я никогда не встречала в природе. Лицо женщины покрывала сетка мелких и глубоких морщин, которые находились в постоянном движении, подстраиваясь под ее оживленную мимику. Взгляд был живой и настороженный, как у ястреба. Мисс Марва, может, и была старой, но уж неповоротливой ее точно не назовешь. – Харди Кейтс, – проскрежетала она огрубевшим от никотина голосом, – я ждала, что ты заберешь мои картины два дня назад. – Да, мэм, – кротко сказал Харди. – Ну, мальчик мой, и что ты скажешь в свое оправдание? – Я был очень занят. – Если уж заявляешься с опозданием, Харди, то потрудись хотя бы изобрести нестандартное объяснение. – Ее внимание переключилось на нас с Ханной. – Ханна, что это за девочка с тобой? – Это Либерти Джонс, мисс Марва. Они с мамой только что въехали в новый трейлер внутри новой дороги. – Вы с мамой вдвоём? – спросила мисс Марва, поджав рот, словно только что проглотила горсть жареных пикулей. – Нет, мэм. С нами еще мамин друг. – Поощряемая расспросами мисс Марвы, я рассказала все о Флипе, о том, что он вечно переключает телевизор с одного канала на другой, о том, что мама овдовела, и о том, что я пришла заключить мир с питбулями после того, как они, убежав из-за ворот, до смерти напугали меня. – Негодники, – без выражения проговорила мисс Марва. – От них больше беспокойства, чем толку. Но они нужны мне для компании. – А чем вас не устраивают кошки? – спросила я. Мисс Марва решительно покачала головой: – Я давно отказалась от кошек. Кошки привязываются к месту, собаки – к людям. Мисс Марва, слегка подталкивая, повела нас троих в кухню и перед каждым поставила тарелку с большущим куском торта «Красный бархат». Харди с набитым ртом сообщил мне, что мисс Марва готовит лучше всех в Уэлкоме. По его словам, торты и пирожные мисс Марвы каждый год выигрывали трехцветную ленточку на выставке в округе, пока руководство не попросило ее отказаться от участия, чтобы дать другим шанс на победу. Такого вкусного торта «Красный бархат», как у мисс Марвы, я никогда не пробовала. На пахте, с какао и добавлением красных пищевых красителей, он горел, как красный светофор, а сверху был покрыт слоем крема толщиной с дюйм. Мы поглощали этот торт, как голодные волки, и, подбирая крошки, так яростно скоблили вилками желтые тарелки, что чуть не сковырнули с них слой. Я еще чувствовала во рту сладкий вкус крема, когда мисс Марва подвела меня к банке с собачьими печеньями, стоявшей на краю кухонной стойки. – Отнеси пару печений собакам, – проинструктировала меня она, – и скорми их им через ограду. Покормишь их – они мигом к тебе проникнутся. Я с трудом сглотнула. Торт в желудке разом превратился в кирпич. Видя выражение моего лица, Харди тихо сказал: – Не бойся. Перспектива оказаться лицом к лицу с питбулями не очень-то вдохновляла, но если это обещало еще несколько минут рядом с Харди, то я и к стаду разбушевавшихся лонгхорнов вышла бы. Запустив руку в банку, я взяла два печенья в форме косточки, которые в моей влажной ладони сразу же стали липкими. Ханна осталась в прицепе помочь мисс Марве сложить ее работы в коробку, принесенную из винного магазина. Как только Харди подвел меня к воротам, воздух наполнился сердитым лаем. Собаки скалили зубы и рычали, прижав уши к пулевидным головам. Кобель был черно-белым, а сука желтовато-коричневой. Интересно, недоумевала я, неужели их так тянет изводить меня, что они ради этого даже покинули тень возле трейлера. – А они не вырвутся из-за ограды? – спросила я, держась так близко к Харди, что он почти спотыкался об меня. Энергия собак била фонтаном. Они так неистовствовали, что казалось, хотели перепрыгнуть через ворота. – Ни за что, – с ободряющей уверенностью сказал Харди. – Я сам делал эти ворота. Я с опаской покосилась на разъяренных собак. – Как их зовут? Псих и Киллер? Харди покачал головой: – Кекс и Твинки[3]. Я от изумления раскрыла рот: – Шутишь. По губам Харди пробежала улыбка. – Нисколько. Если мисс Марва дала им имена десертов, пытаясь придать привлекательности, то ее надежды не оправдались. Глядя на меня, собаки истекали слюной и клацали зубами, точно перед связкой сосисок. Тоном, не допускающим возражений, Харди приказал им замолчать и вести себя прилично, если они не хотят неприятностей, а также сесть. Последняя команда была выполнена лишь частично: Кекс с неохотой опустил зад на землю, а Твинки с вызывающим неповиновением осталась стоять. Тяжело дыша и открыв пасти, парочка смотрела на нас глазами, похожими на черные пуговицы. – А теперь, – начал Харди, – протяни на ладони печенье черному псу. В глаза ему не смотри. И не делай резких движений. Я переложила печенье в левую ладонь. – Ты левша? – спросил Харди с дружеским интересом. – Нет. Но если эту руку откусят, то останется правая, чтобы писать. Низкий смешок. – Тебя не укусят. Смелее. Я остановила взгляд на блошином ошейнике на шее у Кекса и начала протягивать руку с печеньем к железной сетке, разделявшей нас с псом. Собака увидела угощение и напружинилась в ожидании. Правда, что его привлекало – печенье в моей руке или что другое, – к сожалению, оставалось под вопросом. В последний момент, смалодушничав, я отдернула руку. В горле Кекса засвистел жалобный вой, а Твинки несколько раз коротко гавкнула. Я бросила на Харди смущенный взгляд, думая, что он посмеется надо мной. Но он, не говоря ни слова, одной рукой твердо обхватил меня за плечи, а другой поймал мою ладонь и аккуратно сжал ее в своей, как птичку колибри. Вместе мы протянули печенье ожидавшей его собаке, которая моментально с чавканьем заглотнула его и завиляла прямым, как карандаш, хвостом. От собачьего языка на моей ладони остался слюнявый след, и я вытерла руку о шорты. Когда я давала печенье Твинки, Харди тоже держал меня за плечи. – Вот и умница, – тихо похвалил меня он. Коротко пожав мои плечи, он выпустил меня, но я и после этого продолжала ощущать давление его руки. Бок, которым я прижималась к нему, был теплым. Мое сердце забилось в новом ритме, и каждый вдох вызывал в легких приятную боль. – Все равно я их боюсь, – сказала я, глядя, как пара зверюг вернулась к трейлеру и тяжело шлепнулась на землю в тени. Продолжая стоять ко мне лицом, Харди положил руку поверх ограды, слегка на нее облокотившись. Он смотрел на меня так, словно его что-то притягивало в моем лице. – Бояться не всегда плохо, – мягко сказал он. – Страх может способствовать продвижению вперед. Помогает справиться с задачей. Мы замолчали, но наступившее молчание было не таким, как бывало раньше, – оно было каким-то теплым и выжидающим. – А чего боишься ты? – осмелилась спросить я. В глазах Харди мелькнуло удивление, точно ему такого вопроса никогда прежде не задавали. Мне на мгновение показалось, он не ответит. Но Харди медленно выдохнул и, оторвав от меня глаза, принялся блуждать взглядом по стоянке. – Оставаться здесь, – наконец сказал он. – Оставаться здесь до тех пор, пока я уже не смогу прижиться где-нибудь еще. – А где ты хочешь прижиться? – почти шепотом проговорила я. Его выражение мигом изменилось, и в глазах заплясали веселые искорки. – Везде, где я не нужен.   [1] Флип (Flip) – англ. глагол, одно из значений которого – «переключать». [2] Реднек (redneck) – обиходное название белых американцев из южных штатов, часто уничижительное, ассоциируется с малообразованными представителями низших социальных слоев, особенно реакционно настроенными. [3] Твинки (Twinkie) – бисквитное пирожное с кремом.

Оглавление