Глава 6

В конце мая с недельным опозданием у мамы наконец начались схватки. Весна в юго-восточном Техасе – довольно гнусное время года. Хотя, конечно, красиво: ослепительные поля цветущих люпинов, роскошь мексиканских каштанов и багряника, зеленеющие луга. Но весна – это также время, когда от зимней спячки пробуждаются огненные муравьи, которые начинают сооружать насыпи, и время, когда в заливе начинают зарождаться бури. Они несут с собой град, молнии и смерчи. Торнадо – бич нашего региона. Здесь следы торнадо повсюду. Смерчи внезапно возвращаются тем же путем, которым пришли, как лобзиком, взрезая реки и главные улицы, забираются в такие места, куда торнадо, казалось бы, не может проникнуть. Случаются у нас и белые торнадо – это несущие смерть пенные вихри, возникающие в солнечную погоду, когда люди решили, что буря миновала. Над ранчо Блубоннет угроза торнадо висела постоянно: говорят, существует закон природы, в соответствии с которым стоянки трейлеров неодолимо притягивают к себе торнадо. Ученые считают, что все это сказки, что стоянки трейлеров подвержены нашествиям торнадо ничуть не больше, чем любые другие места. Но обитателей Уэлкома не проведешь. Как только в городе или где-нибудь поблизости появлялся смерч он направлялся либо к ранчо Блубоннет, либо к другому кварталу Уэлкома под названием Хэппи-Хиллз. Как Хэппи-Хиллз получил такое название[1] – загадка, потому что земля там плоская, как тортилья, и находится на высоте не более двух футов над уровнем моря. Как бы то ни было, Хэппи-Хиллз был районом новеньких двухэтажных зданий, которые остальные жители Уэлкома, вынужденные ютиться на ранчо в жилищах в один этаж, называли «хоромами». Так вот, несмотря на это, квартал пережил столько же нашествий торнадо, сколько и ранчо Блубоннет. Некоторые приводили это обстоятельство как доказательство того, что от торнадо не застрахован никто – ни стоянка домов на колесах, ни богатый район. Но житель Хэппи-Хиллз, мистер Клем Коттл, когда белый торнадо прошел аккурат по его палисаднику, так переполошился, что навел некоторые справки относительно своей недвижимости и раскопал-таки один грязный секрет: оказывается, Хэппи-Хиллз построен на месте стоянки прицепов. По мнению Клема, продажа ему здесь участка была самым настоящим свинством, потому что по своей воле он никогда бы не приобрел дом, построенный там, где когда-то располагалась стоянка жилых трейлеров. Это и стало причиной обрушившихся на район бедствий. Ведь строить жилище на месте стоянки прицепов также недопустимо, как и на месте индейского кладбища. Оставшись мыкаться со своими домами, не защищенными от торнадо и, более того, притягивающими их как магнит, домовладельцы Хэппи-Хиллз примирились со своим положением и сделали для своего благополучия все возможное – объединили средства в общий фонд и построили общее укрытие от бури. Оно представляло собой бетонное помещение, наполовину врытое в землю и со всех сторон обнесенное валом, в результате чего в Хэппи-Хиллз наконец-то появился холм. На ранчо Блубоннет между тем не было ровно ничего, даже отдаленно напоминавшего убежище от урагана. В случае нашествия торнадо на нашу стоянку нам всем была бы крышка. И сознание этого заставляло нас относиться к природным катаклизмам более или менее философски. Как и во многом остальном, мы никогда не были готовы к беде. Когда же она приходила, мы просто спешили как можно скорее унести ноги.   Схватки у мамы начались среди ночи. Часа в три я услышала, что она встала и начала ходить по дому. Я тоже поднялась. Спать все равно не было никакой возможности: шел дождь. До переезда на ранчо Блубоннет я считала, что шум дождя успокаивает, однако если дождь стучит по жестяной крыше четырнадцатифутового прицепа, децибелы получаются такие, будто это не прицеп, а целый ангар для самолетов. С помощью таймера от плиты я измерила частоту схваток, и когда они начали происходить с интервалом в восемь минут, мы позвонили акушеру, после чего я сделала звонок мисс Марве с просьбой отвезти нас в семейную клинику, в местное отделение хьюстонской больницы для нуждающихся. Я тогда только что получила водительские права и считала себя довольно неплохим водителем, но мама заявила, что ей будет спокойнее, если нас отвезет мисс Марва. Хотя я про себя думала, что было бы гораздо безопаснее, если б за рулем сидела я, поскольку манера вождения мисс Марвы в лучшем случае бывала творческой, а в худшем провоцирующей ДТП. Мисс Марва ехала, то и дело пересекая разделительную полосу, она поворачивала не из того ряда, ускорялась и замедлялась в зависимости от темпа разговора и, едва завидев желтый свет, вдавливала педаль газа в пол. Лично я предпочла бы, чтобы нас отвез Бобби Рэй, но они с мисс Марвой за месяц до этого разошлись на почве ревности. «Как только определится, в какой сарай забивать свои гвозди, пусть возвращается», – сказала мисс Марва. После их разрыва мы с ней ездили в церковь вдвоем, мисс Марва вела машину, а я всю дорогу туда и обратно молилась. Мама была спокойна, но разговорчива, ей пришла охота вспомнить тот день, когда на свет появилась я. – Когда у меня начались схватки, твой папа так разнервничался, что споткнулся о чемодан и, упав, чуть не сломал ногу. А потом гнал как сумасшедший, а я всю дорогу кричала, чтобы он ехал помедленнее, грозя перебраться на его место за руль и самостоятельно отвезти себя в больницу. В родильной палате он со мной не остался – видно, не хотел путаться под ногами. А когда впервые увидел тебя, Либерти, прослезился и сказал, что ты – любовь всей его жизни. Никогда прежде я не видела, чтобы он плакал. – Это очень мило, мама, правда, – сказала я, извлекая заранее приготовленный мной список, чтобы проверить по нему, все ли уложено в сумку. Я собрала ее еще месяц назад и проверяла уже, наверное, раз сто, но все равно боялась, как бы чего не забыть. Непогода усиливалась, весь прицеп сотрясался от громовых раскатов. Хоть времени было только семь, темень стояла как ночью. – Вот дерьмо, – вырвалось у меня при мысли, что предстоящая поездка на машине с мисс Марвой за рулем в такую погоду – серьезный риск для наших жизней. Начнется потоп, и ее низкий «пинто-вэгон» до семейной клиники просто не доползет. – Либерти, – удивленно и с осуждением сказала мама, – я никогда раньше не слышала, чтобы ты ругалась. Надеюсь, твои друзья в школе не оказывают на тебя дурного влияния. – Прости, – извинилась я, пытаясь сквозь залитое дождем окно разглядеть хоть что-нибудь. По крыше внезапно забарабанил град, с неба посыпались тяжелые белые льдинки, и мы обе вздрогнули. Грохот начался такой, словно кто-то сыпал на наш дом монетки. Я побежала к двери и, распахнув ее, увидела отскакивающие от земли шарики. – Размером с шарики для игры в марблз, – сказала я. – И несколько с мячики для гольфа. – Вот дерьмо, – выругалась мама, обнимая свой напряженный живот. Зазвонил телефон, и мама взяла трубку. – Да? Привет, Марва, я… Что? Сейчас? – С минуту она слушала. – Хорошо. Да, ты, наверное, права. Ладно, увидимся там. – Ну что? – спросила я в нетерпении, когда она повесила трубку. – Что она сказала? – Она говорит, что главная дорога скорее всего уже затоплена и ее «пинто» там не пройдет. Она велела позвонить Харди, и он отвезет нас в пикапе. Поскольку места у него в машине только для нас троих, он сначала довезет нас, а потом вернется за Марвой. – Слава Богу, – с облегчением вздохнула я. Пикап Хард и где хочешь проедет. Я ждала, глядя в щель приоткрытой двери. Град прекратился, но только не дождь. Холодной пеленой через узкий дверной проем он заливался внутрь. Я то и дело оглядывалась на маму. Та притихла, забившись в угол дивана. Ясно было, что боли усиливаются, – она перестала разговаривать и ушла в себя, сосредоточившись на неумолимом процессе, который происходил в ее теле. Я расслышала, как она тихо выдохнула имя моего отца. Мое горло иглой пронзила боль. С именем моего отца на устах она рожала ребенка от другого мужчины. Это большое потрясение – видеть кого-нибудь из родителей в беспомощном состоянии, чувствовать, что меняешься с ним местами. Теперь я была в ответе за маму. Папы, чтобы позаботиться о ней, не было, но я знала, он хотел бы, чтобы за него это сделала я. И я решила, что не подведу ни его, ни ее. Перед домом остановился голубой пикап Кейтсов. Харди решительно направился к двери. На нем была куртка на шерстяной подкладке со школьным логотипом в виде пантеры на спине. Большой и надежный, он вошел в наш прицеп, плотно притворив за собой дверь. Он скользнул по моему лицу оценивающим взглядом. И поцеловал меня в щеку. Я удивленно заморгала. Потом он подошел к моей матери, опустился перед ней на корточки и мягко спросил: – Как насчет того, чтобы ехать на пикапе, миссис Джонс? Мама, собравшись с силами, слабо рассмеялась: – Думаю, придется воспользоваться твоим предложением, Харди. Он встал и снова повернулся ко мне: – Отнести что-нибудь в машину? У меня над кузовом натянут верх, так что там должно быть сухо. Я сбегала за сумкой и передала ее Харди. Он направился к двери. – Нет, постой, – окликнула его я, продолжая нагружать разными вещами. – Нам понадобится магнитофон и вот это… – Я вручила ему большой цилиндр с приспособлением, похожим на отвертку. Харди посмотрел на него с неподдельной тревогой. – Что это? – Ручной насос. – Зачем? Ладно, не важно, не говори. – Чтобы надувать родовой мяч. – Я бросилась в спальню и вынесла оттуда огромный полусдутый резиновый мячик. – Его тоже возьми. – Заметив его недоумение, я пояснила: – Мы надуем его по дороге в клинику. Он помогает во время родовых схваток, когда на него садишься, он давит на… – Ясно, ясно, – поспешно перебил Харди. – Не нужно объяснять. – Он вышел, погрузил вещи в машину и сразу же вернулся. – Буря немного утихла, – сказал он. – Нужно трогаться, пока не началось по новой. Миссис Джонс, у вас есть плащ? Мама покачала головой. С ее животом плащ на ней бы не сошелся. Харди без слов снял с себя куртку с пантерой и одел маму, как ребенка, вдев ее руки в рукава. Молния у нее на животе не застегнулась, но большая часть тела все же оказалась прикрыта. Харди повел маму к машине, а я с охапкой полотенец последовала за ними. Я решила подготовиться заранее, пока воды не начали отходить. – А это для чего? – спросил Харди, усадив маму на переднее сиденье. Нам приходилось напрягать голос, чтобы перекричать шум бури. – Полотенца могут понадобиться в любой момент, – ответила я, избавляя Харди от более подробных объяснений, которые могли бы вызвать у него ненужные переживания. – Когда моя мать рожала Ханну и мальчишек, она брала с собой только бумажный пакет, зубную щетку и ночную рубашку. – А зачем бумажный пакет? – вдруг забеспокоилась я. – Сбегать взять, что ли? Он со смехом помог мне забраться на переднее сиденье рядом с мамой. – Для того чтобы положить в него зубную щетку и ночную рубашку. Давай трогаться, радость моя. Паводок уже превратил Уэлком в цепочку маленьких островков. Штука заключалась в том, чтобы хорошо знать местность, тогда можно оценить, через какие потоки воды можно перебраться, а через какие нет. Практически любой машине достаточно двух футов, чтобы, оторвавшись от земли, оказаться на плаву. Харди имел большой опыт по передвижению в Уэлкоме и, безошибочно выбирая обходные маршруты, объезжал низины. Он ехал окольными путями, сокращал путь, пересекая парковки и потоки, так что из-под рассекавших реки воды колес извергались фонтаны. Я поражалась самообладанию Харди, отсутствию в нем видимого напряжения, тому, как непринужденно он разговаривал с мамой, пытаясь отвлечь ее. О совершаемом им усилии свидетельствовала лишь складка, обозначившаяся меж его бровей. Ничто так не любят техасцы, как борьбу с природой. Упрямые, они даже гордятся суровой погодой штата. Грандиозные бури, удушающая жара, ветры, способные, кажется, содрать с человека кожу, бесконечная череда смерчей и ураганов. Как бы ни была ужасна погода и какие бы невзгоды ни обрушивались на их голову, техасцы принимают все это, лишь задавая друг другу один и тот же вопрос в разных вариантах… «Не очень жарко для вас?»… «Не очень сыро для вас?»… «Не очень сухо для вас?»… и так далее. Я разглядывала руки Харди, легко и умело управлявшиеся с рулем, мокрые пятна на его рукавах. Я так любила его, его бесстрашие и силу, даже его амбиции, которые, я знала, когда-нибудь отнимут его у меня. – Еще несколько минут, – пробормотал Харди, почувствовав на себе мой взгляд. – Доставлю вас обеих в целости и сохранности. – Знаю, что доставишь, – отозвалась я, пока дворники беспомощно мотались в потоках дождя, барабанящего в стекло. Как только мы прибыли в клинику, маму тут же, усадив в кресло-каталку, повезли готовить к родам, а мы с Харди понесли вещи в родильную палату. Она оказалась буквально набита всякой техникой, мониторами. Имелась там и похожая на детский космический корабль грелка для новорожденного. Однако шторы в оборках, бордюр на обоях с гусями и утятами, а также кресло-качалка с полосатыми подушками несколько смягчали интерьер. По палате ходила дородная седоволосая медсестра. Она проверяла оборудование, устанавливала нужный наклон кровати. Увидев нас с Харди, она строго объявила: – В родильную палату допускаются только будущие матери и мужья. Вам придется пройти по коридору в зону ожидания. – Мужа нет, – сказала я, вставая в оборонительную позицию при виде ее приподнятых почти к самой линии волос бровей. – Я останусь помогать маме. – Ясно. Но ваш бойфренд должен уйти. Кровь бросилась мне в лицо. – Он не… – Нет проблем, мэм, поверьте, – непринужденно перебил меня Харди. – Я не желаю ни у кого путаться под ногами. Суровое лицо медсестры, оттаяв, расплылось в улыбке. Женщины всегда так реагировали на Харди. Вытащив из сумки цветную папку, я передала ее медсестре. – Будьте любезны, мэм, посмотрите это. Женщина с недоверием покосилась на желтую папку. На ней я вывела слова «ПЛАН РОДОВ» и украсила ее наклейками в виде детских бутылочек и аистов. – Что это? – Я записала здесь наши пожелания, – пояснила я. – Нам хотелось бы, чтобы при родах были созданы приглушенное освещение, как можно более тихая и спокойная обстановка, а еще мы собираемся включить звуки природы. Мы считаем необходимым, чтобы мама до самой перидуральной анестезии сохраняла подвижность. Теперь что касается обезболивания… маме годится деморол, но мы хотели бы попросить у доктора нубаин. И пожалуйста, не забудьте прочитать замечания относительно эпизиотомии. Медсестра с раздражением взяла план родов и исчезла. Я передала ручной насос Харди и включила в сеть магнитофон. – Харди, ты не мог бы накачать родовой мяч, пока не ушел? Только не до конца. Лучше всего процентов на восемьдесят. – Конечно, – ответил он. – Что-нибудь еще? – Там в сумке лежит носок с рисом. Будь добр, найди где-нибудь микроволновую печь и погрей его две минутки. – Непременно. – Когда Харди склонился, чтобы накачать родовой мяч, я заметила, что его щека растянута в улыбке. – Что тут смешного? – спросила я, но он ничего не ответил, лишь покачал головой и продолжал улыбаться, выполняя мои указания. К тому времени, как маму привезли в палату, свет был приглушен согласно моим пожеланиям, а окружающее пространство наполняли звуки леса Амазонки во время дождя. Это был успокаивающий стук дождевых капель, перемежавшийся с кваканьем древесных лягушек и редкими криками попугая ара. – Что это за звуки? – спросила мама, потрясенно оглядываясь по сторонам. – Кассета с записью звуков леса во время дождя, – ответила я. – Тебе нравится? Тебя это успокаивает? – По-моему, да, – ответила она. – Хотя, если я услышу слонов и обезьян-ревунов, тебе придется это выключить. Я издала приглушенный крик Тарзана, и мама засмеялась. Седая медсестра вернулась помочь маме встать с кресла-каталки. – Ваша дочь все время будет здесь? – спросила она маму. Что-то в ее тоне подсказывало мне, что она ожидает отрицательного ответа. – Все время, – твердо сказала мама. – Я без нее не могу.   В семь часов вечера родилась Каррингтон. Я взяла это имя из одного «мыльного» сериала, который мы с мамой любили смотреть по вечерам. Медсестра вымыла ребенка, запеленала его наподобие маленькой мумии и вложила мне в руки, пока врач занимался мамой, зашивая места разрывов. – Семь фунтов семь унций, – объявила медсестра, с улыбкой глядя на проступившее на моем лице выражение. За время родов мы с ней немного прониклись друг к другу симпатией. Я не только не мешала, как она предполагала вначале, но нам трудно было не почувствовать связь друг с другом, пусть и временную, рожденную чудом появления новой жизни. «Счастливая семерка», – подумала я, разглядывая свою младшую сестренку. Мне раньше нечасто доводилось иметь дело с грудничками, и я никогда не держала на руках новорожденного младенца. Сморщенное личико Каррингтон было ярко-розового цвета, с серо-голубыми и идеально круглыми глазками. Голову ее, словно голову мокрого цыпленка, покрывали светлые волосики. Весила она примерно как большой пакет сахара, только была хрупкой и мягкой на ощупь. Стараясь сделать так, чтобы ей было удобно, я неловко устраивала ее в руках, пока она не оказалась на моем плече. Круглый мячик ее головы лег точно возле моей шеи. Я чувствовала, как ее спина то поднимается, то опускается в ритм дыханию, точно у котенка, но потом она успокоилась. – Мне нужно взять ее на минуту, – сказала медсестра, улыбаясь мне. – Ее осмотрят и помоют. Но я, охваченная восторгом обладания, не хотела ее отдавать. Мне казалось, это мой ребенок, часть моего тела и моей души. Я так разволновалась, что отвернулась в сторону и прошептала ей: – Ты любовь моей жизни, Каррингтон. Любовь моей жизни.   Мисс Марва привезла маме букет розовых роз и коробку вишни в шоколаде, а новорожденной – обвязанное по краю крючком одеяльце, которое сама сшила из мягкой желтой овечьей шерсти. Повосторгавшись и понянчив ребенка несколько минут, мисс Марва снова передала его мне. И сосредоточила свое внимание на маме. Когда медсестра опаздывала, она подавала ей лед в грелке, регулировала кровать, водила в туалет. На следующий день, к моему облегчению, за нами приехал Харди на большом седане, который он позаимствовал у соседа. Пока мама подписывала документы и получала у медсестры папку с послеродовыми предписаниями, я одевала ребенка в дорогу в малюсенькое голубое платьице с длинными рукавами. Харди стоял рядом с больничной койкой и смотрел, как я безуспешно пытаюсь поймать крошечные, как у морской звезды, ручки и осторожно продеть их в рукавчики. Ее пальчики цеплялись за ткань, препятствуя моим усилиям. – Это все равно что пытаться есть вареные спагетти через трубочку, – заметил Харди. Пока я просовывала ее руку через рукав, Каррингтон недовольно пыхтела и ворчала. Я начала с левой руки, но в это время правая снова вылезла из рукава. Я сердито вздохнула. Харди издал смешок. – Может, ей не нравится платье, – предположил он. – Хочешь попробовать? – спросила я. – Нет, черт возьми. Я девчонок привык раздевать, а не одевать. Никогда прежде он не позволял себе подобных замечаний в моем присутствии, и мне это не понравилось. – Полегче в выражениях при ребенке, – строго осадила я его. – Слушаюсь, мэм. Раздражение придало мне смелости в обращении с ребенком, и Каррингтон наконец была одета. Собрав ее волосики на макушке, я перехватила их ленточкой на липучке. Пока я меняла подгузник размером с коктейльную салфетку, Харди тактично отвернулся. – Я готова, – послышался за моей спиной мамин голос, и я взяла Каррингтон на руки. Мама сидела в кресле-каталке в новом голубом халате и такого же цвета тапочках, держа на коленях цветы от Марвы. – Ты возьмешь ребенка, а я понесу цветы? – спросила я с неохотой. Мама покачала головой: – Неси ее ты, солнышко. Машинное сиденье для ребенка было опутано ремнями безопасности, которых с лихвой хватило бы, чтобы удержать летчика-истребителя в F-15. Я осторожно уложила извивающегося ребенка на сиденье. Но как только попыталась застегнуть на ней ремни, Каррингтон завопила. – Это же система безопасности пятой степени, – объяснила я ей. – В «Отчетах для потребителей»[2] говорится: это сиденье – самое лучшее из того, что есть. – Думаю, ребенок этот выпуск не читал, – сказал Харди, забираясь в машину с другой стороны, чтобы помочь мне. Я хотела сказать ему, чтобы он не очень-то умничал, но, вовремя вспомнив об установленном мной же правиле не выражаться при Каррингтон, промолчала. Харди улыбнулся мне. – Ну вот, – сказал он, ловко развязывая ремешок. – Эту застежку сюда, а сверху другую. Наконец общими усилиями мы все-таки пристегнули Каррингтон к сиденью. Она начала расходиться, вопила что есть мочи, протестуя против того, чтобы ее пристегивали. Я накрыла рукой ее вздымающуюся грудку. – Все в порядке, – проговорила я. – Все хорошо, Каррингтон. Не плачь. – Попробуй ей спеть, – предложил Харди. – Я не умею петь, – ответила я, поглаживая ее круговыми движениями. – Спой ты. Харди покачал головой: – Упаси Боже. Мое пение – это вопль кошки, которую переехал каток. Я попробовала напеть что-то из вступления к передаче «По соседству с мистером Роджерсом»[3], которую я в детстве смотрела каждый день. Когда я допела до заключительных слов «не будешь ли моим соседом ты?», Каррингтон перестала плакать и удивленно уставилась на меня близорукими глазками. Харди тихо засмеялся. Его пальцы скользнули по моим, лежавшим на ребенке, и на мгновение мы замерли в таком положении. Глядя на руку Харди, я думала, что ни при каких обстоятельствах ее не спутаешь ни с чьей другой. Его загрубевшие от работы пальцы были испещрены шрамами в виде звездочек от удара молотком, гвоздей и колючей проволоки. В этих пальцах было достаточно силы, чтобы запросто согнуть шестнадцатипенсовый гвоздь. Я высвободила свою руку и увидела, что Харди опустил ресницы, стремясь скрыть то, что было у него в голове. Внезапно он отпрянул и вышел из машины, направившись к маме, чтобы помочь ей забраться на пассажирское сиденье. Оставив меня бороться с моими чувствами к нему, которые, казалось, уже стали такой же частью меня, как рука или нога. Что ж, если Харди не хотел меня или не позволял себе меня хотеть, то у меня теперь появился человек, на которого можно было направить всю мою любовь. Я продолжала держать руку на ребенке всю дорогу домой, привыкая к ритму ее дыхания.   [1] Хэппи-Хиллз (Happy Hills) в переводе с англ. значит «счастливые холмы». [2] «Отчет для потребителей» – периодическое издание Союза потребителей США. [3] «По соседству с мистером Роджерсом» – детская программа на американском телевидении.

Оглавление