Глава 7

За первые шесть недель жизни Каррингтон у нас выработались привычки, отказаться от которых впоследствии оказалось уже невозможно. Некоторые останутся с нами на всю жизнь. Мама восстанавливалась очень медленно – и морально, и физически. Рождение ребенка непонятным для меня образом истощило ее. Она по-прежнему смеялась и улыбалась, по-прежнему обнимала меня и интересовалась, как прошел день в школе. Постепенно сбрасывая вес, она уже приблизилась к своей прежней форме. Однако что-то все-таки было не так. Я не могла точно определить, в чем дело: исчезло нечто неуловимое, что было в ней раньше. Мисс Марва говорила, что это от усталости. В течение девяти месяцев тело беременной женщины претерпевает множество изменений, и почти столько же ей нужно потом, чтобы вернуться в прежнее состояние. Главное, сказала она, в отношениях с мамой – это максимум понимания и всевозможная помощь. Я стремилась помочь, и не только ради самой мамы, а потому что страстно любила Каррингтон. Я любила в ней абсолютно все: шелковую детскую кожу, платиновые кудряшки и то, как она, точно маленькая русалочка, плескалась в ванне. Ее глаза приобрели голубовато-зеленоватый оттенок зубной пасты «Аквафреш». Она повсюду следовала за мной взглядом, а в ее головке роились мысли, которые она пока не умела выразить. Друзья и развлечения отступили для меня на второй план. Я катала Каррингтон в коляске, кормила ее, играла с ней и укладывала спать. Это не всегда было просто. Каррингтон оказалась таким беспокойным ребенком, что ее поведение иногда давало повод заподозрить у нее приступы колик. Но педиатр сказал, что диагностировать колики можно лишь в том случае, когда ребенок плачет не меньше трех часов в день. Каррингтон плакала около двух часов и пятнадцати минут, а остальное время просто вела себя беспокойно. В аптеке приготовили какую-то микстуру – «укропную воду», так она называлась, – похожую по цвету на молоко, жидкость с запахом лакрицы. Я давала ее Каррингтон по несколько капель до и несколько после кормления, и это, кажется, немного помогало. Кроватка ее стояла в моей комнате, и поэтому, услышав ее первая, я обычно сама вставала к ней по ночам. Каррингтон просыпалась по три-четыре раза за ночь. Вскоре я приучилась перед тем, как лечь спать, заранее готовить бутылочки и ставить их в ряд в холодильнике. Мой сон сделался чутким, одно ухо на подушке, другое – в ожидании сигнала от Каррингтон. Едва лишь заслышав ее сопение и ворчание, я мигом вскакивала с постели, бежала греть бутылочку в микроволновке и спешила назад. Следовало все делать быстро, иначе Каррингтон так могла разойтись, что успокоить ее потом было не так просто. Я обычно сидела в кресле-качалке, постепенно наклоняя бутылочку, чтобы Каррингтон не всосала воздух, а она в это время своими крошечными пальчиками теребила мои руки. Я так уставала, что чувствовала себя как в бреду, ребенок тоже, и мы обе всецело сосредоточивались на том, чтобы поскорее наполнить ее желудок молочной смесью и снова уснуть. Пока она поглощала около четырех унций питания, я держала ее у себя на коленях в сидячем положении, и ее тельце безвольно висло на моей руке, как набитая шариками мягкая игрушка. Как только Каррингтон срыгивала, я клала ее обратно в кроватку и сама, как раненое животное, заползала в постель. Никогда не думала, что могу дойти до такой степени физического изнеможения, которое граничит с болью, или до того, что сон может приобрести для меня такую ценность, что за один лишний его час я буду готова продать душу. Неудивительно, что мои успехи в школе не впечатляли. По предметам, которые всегда давались мне легко – по английскому, истории и обществознанию, – я по-прежнему успевала. Но по математике мое положение было просто аховым. Каждый день я скатывалась все дальше и дальше вниз. Очередной пробел в знаниях накладывался на следующий, каждый урок становился труднее предыдущего, и в конце концов дошло до того, что я начала приходить на уроки математики с нервными спазмами в желудке и частотой пульса чихуахуа. Итоговая контрольная в середине полугодия являлась решающей: получив на ней плохую отметку, я была обречена пребывать с клеймом отстающей все оставшееся полугодие. За день до контрольной я чувствовала себя полной развалиной. Мое беспокойство передалось Каррингтон, которая плакала, когда я брала ее на руки, и вопила, когда я клала ее в кроватку. Так совпало, что в тот день маму пригласили поужинать друзья с работы, и это означало, что часов до восьми-девяти ее дома не будет. Я собиралась попросить мисс Марву посидеть с Каррингтон лишних пару часов, но та, когда я пришла к ней за ребенком, встретила меня с прижатым к голове пузырем со льдом. Она сказала, что у нее началась мигрень, и как только я забрала у нее Каррингтон, сразу же собралась, приняв таблетку, лечь в постель. Мне не было спасения. Даже если б у меня и нашлось время позаниматься, толку от этого вышло бы мало. В состоянии безысходности и в невыносимом отчаянии я прижимала Каррингтон к груди, а та не переставая орала мне в ухо. Хотелось во что бы то ни стало заставить ее замолчать. Так и тянуло заткнуть ей рот рукой, сделать все равно что, лишь бы этот крик прекратился. – А ну перестань, – выкрикнула я в бешенстве, ощущая, как у меня самой щиплет глаза от слез. – Перестань плакать сейчас же. Почувствовав прозвучавшую в моем голосе злость, Каррингтон закатилась с новой силой, захлебываясь от плача. Любой, услышав в этот момент с улицы ее крик, определенно решил бы, что тут происходит смертоубийство. В дверь постучали. Ничего не видя перед собой, я потащилась к двери, моля Бога, чтобы это оказалась мама, у которой не состоялся ужин и она вернулась домой. С извивающимся ребенком на руках я открыла дверь и сквозь туман слез увидела на пороге высокую фигуру Харди Кейтса. Господи! Я не могла решить, был ли он тем, кого я больше всего хотела видеть, или, напротив, тем, кого я хотела видеть в последнюю очередь. – Либерти… – Он вошел, озадаченно глядя на меня. – Что происходит? С ребенком все в порядке? Тебя кто-то обидел? Я помотала головой и собралась было заговорить, но вместо этого вдруг заревела так же горько и безудержно, как Каррингтон. У меня из рук взяли ребенка, и я вздохнула с облегчением. Харди прижал девочку к своему плечу, и она мгновенно успокоилась. – А я думаю, дай зайду узнаю, как ты тут, – сказал он. – О, у меня все просто замечательно, – отозвалась я, вытирая рукавом глаза, из которых градом катились слезы. Харди свободной рукой привлек меня к себе. – Ну-ка, – пробормотал он в мои волосы, – расскажи мне, в чем дело, детка. Я, рыдая, залепетала о математике, о грудных детях и о том, что недосыпаю, а ладонь Харди медленно двигалась по моей спине. Две воющие женщины в руках, казалось, не смутили его, и он прижимал нас обеих к себе до тех пор, пока в трейлере все не стихло. – У меня в заднем кармане носовой платок, – сказал он, скользнув губами по моей мокрой щеке. Я запустила пальцы в карман Харди и, коснувшись его крепкого зада, покраснела. Затем поднесла платок к носу и резко высморкалась. А Каррингтон громко рыгнула. Я удрученно покачала головой, слишком усталая, чтобы стыдиться из-за того, что мы с сестрой своим видом способны внушить отвращение, причиняем другим беспокойство и совершенно себя распустили. Харди издал смешок. Слегка наклонив мою голову назад, он заглянул в мои покрасневшие глаза. – Ну и видок у тебя, – откровенно сказал он. – Ты болеешь или просто устала? – Устала, – прохрипела я. Он пригладил мои волосы. – Иди полежи, – сказал он. Предложение звучало так заманчиво и так невероятно, что мне пришлось стиснуть зубы, чтобы сдержать новый поток рыданий. – Я не могу… ребенок… контрольная по математике. – Иди приляг, – мягко повторил Харди. – Я разбужу тебя через час. – Но… – Не спорь. – Он тихонько подтолкнул меня по направлению к спальне. – Иди, иди. Переложив свою ответственность на другого, я ощутила ни с чем не сравнимое облегчение. Я обессиленно, как будто пробираясь по зыбучим пескам, побрела в спальню и свалилась на кровать. Мое истерзанное сознание настойчиво повторяло, что не следовало обременять своими заботами Харди. По крайней мере нужно было объяснить, как готовить молочную смесь, где лежат подгузники и влажные салфетки. Но я заснула, едва моя голова коснулась подушки. Казалось, прошло не более пяти минут, когда я почувствовала руку Харди на своем плече. Со стоном повернувшись, я посмотрела на него затуманенными глазами. Каждая клеточка моего тела протестовала против необходимости просыпаться. – Час прошел, – прошептал Харди. Он наклонился надо мной. Спокойный и свежий, он был полон жизненных сил, которые казались неисчерпаемыми, и я подумала, что было бы неплохо, если б он немного ими со мной поделился. – Я помогу тебе, – сказал он. – Я хорошо секу по математике. – Не утруждайся. Мне уже ничем не поможешь, – ответила я угрюмо, словно наказанный ребенок. – Неправда, – возразил он. – Когда я с тобой позанимаюсь, ты усвоишь все, что тебе требуется. Тут до меня дошло, что в доме тихо – уж слишком тихо, – и я подняла голову. – А где ребенок? – Она с Ханной и моей матерью. Они с ней посидят пару часов. – Они… они… но этого нельзя! – Одной мысли о том, что моя беспокойная сестра находится на попечении миссис Джуди Кейтс, по прозвищу Пожалеешь розгу – испортишь дитя, хватило бы, чтобы спровоцировать у меня сердечный приступ. Я села на кровати. – Да ладно тебе, – сказал Харди. – Я отнес им с Каррингтон пакет подгузников и две бутылочки молочной смеси. С ней все будет в порядке. – Он широко улыбнулся, глядя мне в лицо. – Либерти, не волнуйся. Она не умрет, побыв день с моей матерью. Стыдно признаться, но, чтобы заставить меня встать с постели, Харди потребовались уговоры и даже угрозы. Ему, без сомнения, думала я, куда привычнее уговаривать девчонок ложиться в постель, чем вставать с нее. Пошатываясь, я добралась до стола и шлепнулась на стул. Передо мной лежали аккуратная стопка учебников, миллиметровки и три недавно отточенных карандаша. Харди зашел в кухоньку и вернулся оттуда с чашкой сладкого кофе, щедро сдобренного сливками. Моя мама была заядлой кофеманкой, но я его не выносила. – Я не пью кофе, – проворчала я. – Сегодня будешь, – сказал Харди. – Пей. Сочетание кофеина, тишины и беспощадного терпения Харди сотворило чудо. Харди методично и последовательно проходил со мной тему за темой, подробно объясняя все нюансы, пока я наконец не начинала их понимать, и снова и снова отвечал на одни и те же вопросы. За один день я усвоила больше, чем за многие недели уроков математики. Постепенно хаос информации, не укладывавшейся в моей голове, стал проясняться. Во время занятий Харди устроил перерыв, чтобы сделать пару звонков. Первый – заказ большой пиццы пепперони с доставкой в течение сорока пяти минут. Второй же оказался более любопытным. Я склонилась над учебником и листом миллиметровки, притворяясь поглощенной построением логарифма, пока Харди, расхаживая по большой комнате, тихо говорил по телефону. –…сегодня вечером не получится. Нет, точно. – Он сделал паузу, слушая голос в трубке. – Нет, не могу объяснить, – сказал он. – Это важно… придется поверить мне на слово… – Затем, должно быть, последовали какие-то выражения недовольства, потому что Харди пробормотал что-то, что звучало как утешение, пару раз проскользнуло слово «зайка». Закончив разговор, Харди вернулся ко мне, старательно сохраняя непроницаемое выражение на лице. Я знаю, мне бы почувствовать себя виноватой за то, что из-за меня сорвались его планы на вечер, тем более что они были связаны с девушкой. Но я своей вины не чувствовала. Я все про себя знала: я бессовестная и мелочная, потому что до смерти была рада тому, как все обернулось. Занятия математикой продолжились. Мы склонились над столом, почти касаясь друг друга головами. На улице сгущались сумерки, а мы сидели в трейлере, словно в каком-то коконе. Отсутствие Каррингтон было мне как-то непривычно, но зато без нее было очень спокойно. Нам доставили пиццу, и мы быстро ее съели, загибая края дымящихся треугольников, чтобы удержать тягучие полоски сыра. – Ну как… – сказал Харди как-то уж слишком небрежно, – все еще гуляешь с Гиллом Минеи? Я не разговаривала с Гиллом уже несколько месяцев, не из-за неприязни к нему, а потому, что наша хрупкая связь с началом лета распалась сама собой. Я отрицательно покачала головой: – Нет, мы просто друзья. А ты как? С кем-нибудь встречаешься? – Да так, ничего особенного. – Харди сделал глоток холодного чаю и остановил на мне задумчивый взгляд. – Либерти… ты обращала внимание мамы на то, сколько времени ты проводишь с ребенком? – Что ты имеешь в виду? Он укоризненно посмотрел на меня. – Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. То, что с ребенком нянчишься ты. То, что ты с ней ночи не спишь. Такое впечатление, что она тебе дочь, а не сестра. Эта нагрузка тебе не по силам. Тебе нужно время на себя… на развлечения… на то, чтобы общаться с девочками. И с мальчиками. – Он, протянув руку, коснулся моего лица, скользнул большим пальцем по розовеющему холмику моей щеки. – У тебя очень усталый вид, – прошептал он. – Мне от этого хочется… – Он остановился на полуслове. Между нами установилась мертвая зыбь молчания. На поверхности тревога, а внизу – стремнина. Мне хотелось так много сказать ему…. Как меня беспокоит мамина холодность по отношению к ребенку, спросить, не виновата ли я перед ней в том, что каким-то образом отняла у нее Каррингтон, или я просто заняла пустующее место? Хотелось, чтобы он знал о моих желаниях и моем страхе никогда не встретить человека, которого бы я любила так же, как люблю его. – Пора идти за ребенком, – сказал Харди. – Хорошо. – Я смотрела, как он идет к двери. – Харди… – Да? – Он остановился, не оборачиваясь. – Я… – Мой голос дрогнул, и мне, прежде чем продолжить, пришлось сделать глубокий вдох. – Не всегда же я буду для тебя слишком мала. Он продолжал стоять ко мне спиной. – К тому времени, как ты достаточно повзрослеешь, меня здесь уже не будет. – Я буду ждать тебя. – Я не хочу, чтобы ты меня ждала. – Дверь с тихим щелчком закрылась. Я выбросила пустую коробку от пиццы и пластмассовые стаканчики, вытерла стол и кухонные стойки. На меня снова наваливалась усталость, но на сей раз у меня была надежда благополучно пережить следующий день. Харди вернулся с Каррингтон, притихшей и зевающей. Я бросилась навстречу, чтобы взять ее у него. – Ты моя сладкая, сладенькая маленькая Каррингтон, – заворковала я. Она устроилась на моем плече в своей обычной позе, и я почувствовала сладкую тяжесть ее головки возле моей шеи. – С ней все в порядке, – сказал Харди. – Ей, наверное, нужно было отдохнуть от тебя, как и тебе от нее. Мама с Ханной искупали ее и дали бутылочку, теперь она может ложиться спать. – Слава тебе Господи! – воскликнула я с чувством. – Тебе тоже надо поспать. – Харди коснулся моего лица, большим пальцем погладив край моей брови. – Ты напишешь контрольную, все будет хорошо, малыш. Только не паникуй. Следуй шаг за шагом, и все получится. – Спасибо, – поблагодарила я. – Все же не стоило тебе обо мне так беспокоиться. Не знаю даже, зачем ты это сделал. Я действительно… Кончики его пальцев легко, как перышко, дотронулись до моих губ. – Либерти, – шепнул Харди, – неужели ты не видишь, что я все для тебя готов сделать? Я сглотнула мешавший мне в горле комок. – Но… ты же не подпускаешь меня к себе. Он знал, о чем я. – Я делаю это и для твоего блага тоже. – Он медленно опустил голову, коснувшись моего лба своим, так что ребенок оказался между нами. Я закрыла глаза, повторяя про себя: «Позволь мне любить тебя, Харди, позволь». – Если понадобится помощь, звони, – пробормотал он. – Я могу быть с тобой. В качестве друга. Я повернула лицо так, что мои губы коснулись его выбритой гладкой кожи. Харди затаил дыхание и замер. Я тыкалась в его мягкую щеку, в его твердый подбородок, испытывая наслаждение от прикосновения к его коже. Несколько мгновений мы еще стояли так, без поцелуев, но в полной мере ощущая нашу близость. Я никогда ничего подобного не чувствовала ни с Гиллом, ни с кем-либо еще из мальчишек, когда кажется, будто кости плавятся, а тело сотрясается от страстных желаний, которые не с чем сравнить. Желание быть с Харди отличалось от желания быть с кем-то другим. Потеряв счет времени, я не сразу отреагировала на шум открывшейся двери. Вернулась мама. Харди отпрянул назад, на его лицо тут же опустилась непроницаемая завеса, но атмосфера была заряжена эмоциями. Мама вошла в трейлер, неся в охапке куртку, ключи, коробку с недоеденной едой из ресторана. Она с одного взгляда оценила ситуацию и растянула губы в улыбку. – Привет, Харди. Что ты здесь делаешь? Я встряла, опередив его: – Он помогал мне готовиться к контрольной по математике. Как ужин, мама? – Превосходно. – Она оставила вещи на стойке в кухоньке и подошла ко мне, чтобы взять у меня ребенка. Каррингтон запротестовала против смены рук, ее голова резко качнулась, лицо покраснело. – Ш-ш, – успокоила ее мама, тихонько покачивая на руках, пока девочка не затихла. Пробормотав «до свидания», Харди направился к двери. Мама заговорила, точно подобрав тон: – Харди, спасибо, что пришел помочь Либерти с уроками. Но мне кажется, тебе не следует больше оставаться с моей дочерью наедине. Я шумно вдохнула. Попытка вбить клин между мной и Харди, при том что ничего такого между нами не произошло, показалась мне отвратительным лицемерием со стороны женщины, которая недавно родила ребенка без мужа. Я хотела высказать ей это и еще кое-что. Но Харди опередил меня. Его холодный взгляд встретился с маминым. – Думаю, вы правы. И вышел из трейлера. Мне хотелось закричать на мать, осыпать ее градом острых, как стрелы, слов. Она была эгоисткой. Она хотела, чтобы я платила за детство Каррингтон моим собственным детством. Сама не имея мужчины, она ревновала меня к тому, кому я могла стать небезразлична. И она, вместо того чтобы сидеть дома со своей новорожденной дочерью, поступает очень некрасиво, бегая на вечеринки с друзьями. Мне так хотелось сказать ей все это, что я едва не задохнулась под тяжестью этих невысказанных слов. Однако мне всегда было свойственно загонять свой гнев внутрь подобно техасскому сцинку, поедавшему свой собственный хвост. – Либерти… – мягко начала мама. – Я иду спать, – оборвала ее я. Мне не хотелось выслушивать ее мнение о том, что для меня лучше. – У меня завтра контрольная. – Я стремительно ушла к себе в комнату и трусливо, с негромким стуком захлопнула за собой дверь, тогда как нужно было найти в себе смелость хлопнуть ею со всей силы. Но по крайней мере я получила злорадное, хоть и мимолетное, удовлетворение, услышав детский плач.

Оглавление