Глава 11

У мамы не было ни страховки, ни каких бы то ни было существенных накоплений. Таким образом, мне оставались: дом на колесах, кое-какая мебель, машина и двухлетняя сестра. Кроме этого, у меня имелось среднее образование, но никакого опыта работы. И со всем этим мне предстояло жить. Предыдущие два лета и все свободное от школы время я проводила с Каррингтон, а это означало, что рекомендации для устройства на работу я могла получить только у той, кого до последнего времени возили в детском креслице на заднем сиденье машины. Шок в такой ситуации играет положительную роль. Он позволяет справиться с горем, дистанцировавшись от своих переживаний. Мне первым делом нужно было организовать похороны. Я раньше никогда не переступала порога похоронного бюро. Мне всегда представлялось, что в подобных конторах жутковато и печально. Несмотря на мои заявления о том, что я не нуждаюсь в помощи, мисс Марва все же поехала со мной. Сказала, что когда-то встречалась с директором похоронного бюро, мистером Фергусоном, который теперь овдовел, и ей якобы хочется увидеть, сколько волос сохранилось у него с тех пор на голове. Как выяснилось, немного. Но мистер Фергусон оказался на редкость приятным человеком, а похоронное бюро – желтовато-коричневым кирпичным зданием с белыми колоннами, светлым и чистым, с интерьером, оформленным в виде уютной гостиной. В зоне приема посетителей стояли синие твидовые диваны и журнальные столики, на которых лежали большие альбомы, на стенах были развешаны пейзажи. Мы угощались печеньями из фарфоровой тарелки и пили кофе из большого серебристого кофейника. Когда мы начали разговор, я с благодарностью оценила то, как незаметно мистер Фергусон подвинул нам через стол коробку с носовыми платками. Я не плакала, все мои чувства, кажется, были заморожены, но мисс Марва истратила полкоробки. У мистера Фергусона было умное, доброе, мягкое лицо с обвисшими, как у бассета, щеками, с карими, похожими по цвету на растопленный шоколад глазами. Он дал мне брошюру под названием «Как пережить горе. Десять правил» и тактично поинтересовался, не упоминала ли когда-нибудь мама о том, что отдала распоряжения относительно своих похорон. – Нет, сэр, – твердо ответила я. – Она вообще никогда ничего не планировала. Ей, чтобы выбрать еду из меню в кафетерии, и то требовалась целая вечность. Складки у внешних уголков его глаз стали глубже. – Моя жена тоже была такая, – сказал он. – Некоторые все всегда планируют, а некоторые просто живут как живется. Ни в том, ни в другом нет ничего дурного. Я сам из тех, что планируют заранее. – Я тоже, – сказала я, хотя это было вовсе не так. Я всегда брала пример с мамы и жила одним днем. Однако теперь мне хотелось стать другой, я просто обязана была стать другой. Раскрыв книгу с ламинированными страницами прайс-листов, мистер Фергусон ознакомил меня с основными статьями похоронных расходов. Последовал длинный перечень всего необходимого, на что требовались деньги: место на кладбище, налог, некролог, бальзамирование, укладка волос и грим, бетонный саркофаг, катафалк, музыка, надгробие. Господи, как же дорого умирать. Если отказаться от кредита, то похороны грозили съесть все оставшиеся после мамы деньги. Однако я относилась к долгам с предубеждением. Я видела, что случалось с теми, кто начинал медленно, но верно скатываться в эту пропасть. Выкарабкаться из нее чаще всего уже не удавалось. Мы жили в Техасе, где не существовало какой бы то ни было социальной защиты, которая позволила бы нам как-то сводить концы с концами. Единственная страховка – это родня. Но я была слишком горда, чтобы разыскивать каких-то неизвестных родственников, совершенно чужих мне людей, и обращаться к ним за подаянием. Я поняла, что хоронить маму нужно на те скудные средства, которые у меня были, и от этой мысли в горле у меня защипало, а глаза обожгло слезами. Я сказала мистеру Фергусону, что мама не ходила в церковь, а стало быть, похороны нужны нерелигиозные. – Нерелигиозных похорон быть не может, – возразила мисс Марва и от шока, вызванного моими словами, внезапно перестала плакать. – В Уэлкоме такого не бывает. – Тебя это удивит, Марва, – сказал мистер Фергусон, – но у нас в городе есть атеисты. Просто они не трезвонят об этом на всех перекрестках. Иначе их дома станут осаждать протестанты-фундаменталисты с горшками бегоний и кексами. – Неужто ты стал безбожником, Артур? – удивилась мисс Марва, на что мистер Фергусон улыбнулся: – Нет, мэм. Но я пришел к заключению, что некоторым лучше остаться неспасенными. Обговорив все важные моменты маминых атеистических похорон, мы перешли в демонстрационный зал, где в несколько рядов стояли гробы общим числом штук тридцать. Мне и в голову не приходило, что выбор окажется так велик. Можно было выбирать не только материал для изготовления гроба, но даже обивку – бархат или шелк почти любого цвета. Узнав, что на выбор предлагаются даже разные по жесткости матрасы для постели гроба, я вконец лишилась присутствия духа. Как будто для покойника это имеет какое-то значение. Более элегантные гробы, например дубовый, во французском провинциальном стиле, ручной отделки, или стальной под бронзу с расшитым подголовником, стоили по четыре-пять тысяч долларов. Гроб в дальнем углу зала оказался самым ярким. Это было что-то невообразимое – расписанный вручную пейзажами в духе Моне с водоемами, мостиком и цветами, в желтых, синих, зеленых и розовых тонах. Внутри лежала стеганая постель из голубого шелка с подушкой и покрывалом в тон. – Красота, правда? – спросил мистер Фергусон, робко улыбаясь. – Один из наших поставщиков в этом году начал продвигать художественные гробы. Боюсь, только, на вкус жителей нашего маленького городка они уж чересчур затейливы. Я захотела такой маме. Пусть он на вид чертовски вульгарный и претенциозный, пусть под землей на глубине в шесть футов его никто не увидит, мне не было до этого дела. Если спать вечным сном, то на шелковых подушках в уединенном саду, скрытом под землей. – Сколько он стоит? – спросила я. Мистер Фергусон надолго задумался, а когда ответил, голос его прозвучал очень тихо: – Шесть тысяч пятьсот, мисс Джонс. Я могла позволить себе потратить, наверное, только десятую долю этой суммы. У бедных людей выбор в жизни невелик, и обычно об этом редко задумываешься. Просто стремишься получить лучшее из того, что возможно, а если придется, то обходишься без этого и надеешься, что, Бог даст, ты не будешь стерт с лица земли какой-то неподвластной человеку силой. Но случаются моменты, когда становится больно от бессилия, когда чего-то хочешь всем своим существом и знаешь, что никогда не сможешь этого получить. Вот и я, выбирая гроб маме, чувствовала то же. И восприняла это как предзнаменование грядущего. Дом, брекеты и одежда для Каррингтон, образование – все, что поможет нам ползти по глубокой траншее между белой голытьбой и средним классом, требовало денег больше, чем я в состоянии была заработать. Не знаю, почему я никогда раньше, при жизни мамы, не понимала серьезности своего положения. Почему я жила так беспечно и легкомысленно? К горлу подкатила дурнота. На негнущихся ногах я последовала за мистером Фергусоном туда, где стояли гробы эконом-класса, и выбрала лакированный экземпляр из соснового дерева с обивкой из белой тафты за шестьсот долларов. Потом мы вернулись к ряду памятников и надгробных камней, и я присмотрела на мамину могилу бронзовую прямоугольную табличку. Я поклялась себе, что когда-нибудь я заменю ее большим мраморным памятником. Как только по городу распространилась новость о нашем горе, во всех домах заработали плиты. Даже незнакомые нам люди и те, с которыми мы поддерживали лишь шапочное знакомство, приносили к нам в фургон какую-нибудь запеканку, пирог или кекс. Все свободные места – кухонные стойки, столы, холодильник и плита – были завалены свертками из фольги. Похороны в Техасе – время извлекать на свет лучшие рецепты. Многие привязывали их к целлофану или фольге, в которые были завернуты их подношения, чего в других случаях не делают, но я догадывалась, что все как один решили оказать мне всю возможную помощь. Ни один из рецептов не содержал более четырех-пяти ингредиентов, все продукты при этом были простые, вроде тех, что часто используются в качестве ингредиентов в домашней выпечке для благотворительных распродаж или для приготовления блюд для потлаков. Кукурузный пирог тамале, кекс, жаркое «Ранчо Кинга», салат-желе. Я очень жалела, что нам досталось столько продуктов в то время, когда я была не в состоянии есть. Я собрала карточки с рецептами, спрятала их в крафтовый пакет на будущее, а большую часть еды отнесла Кейтсам. Впервые я радовалась сдержанности мисс Джуди. Я знала: как бы она ни сочувствовала, она никогда не даст волю своим эмоциям. Видеть семью Харди без него, когда я так в нем нуждалась, было тяжело. Хотелось, чтобы Харди приехал и спас меня, чтобы он позаботился обо мне. Хотелось, чтобы он крепко обнял и дал выплакаться на его плече. Однако мисс Джуди, отвечая на мой вопрос, сказала, что вестей от него еще не приходило: первое время ему будет некогда писать или звонить. Слезы облегчения пришли лишь на вторую ночь после маминой смерти. Мы с Каррингтон забрались в постель, и я прижалась к ее крошечному крепкому тельцу. Она тоже прильнула ко мне во сне и вздохнула, как вздыхают только маленькие дети. Этот вздох сломал печать на моем сердце. Каррингтон в свои два года не знала, что такое смерть. Ее непоправимость была ей непонятна, и она все продолжала допытываться, когда вернется мама, а когда я пустилась объяснять ей про небеса, она слушала, ничего не понимая, и в конце концов перебила, попросив фруктового мороженого. Я лежала, обнимая ее, полная тревожных мыслей о нашем будущем. Вдруг появится какой-нибудь социальный работник и отнимет у меня Каррингтон, а что делать, если она серьезно заболеет, и как подготовить ее к жизни, когда я сама так мало знаю? За всю свою жизнь я не оплатила еще ни одного счета. Я не знала, где наши социальные карты. И боялась, что у Каррингтон о маме не сохранится никаких воспоминаний. Лишь подумав о том, что мне не с кем будет вспомнить маму, я почувствовала, как из глаз у меня начинают катиться слезы. Они все лились и лились, пока я не разрыдалась и не ушла в ванную. Там я налила себе воды, села в нее, держа спину прямо, и, как ребенок, продолжала плакать, роняя слезы в воду, пока ко мне не пришло тупое спокойствие.   – Тебе нужны деньги? – без обиняков, напрямик спросила Люси, наблюдая, как я одеваюсь на похороны. Она согласилась посидеть с Каррингтон, пока я не вернусь с похорон. – Мы можем тебе одолжить. А папа говорит, в ломбарде есть работа на неполный рабочий день. Первые дни после маминой смерти я без Люси не справилась бы. Она спросила, может ли она чем-нибудь мне помочь, я ответила «нет», но она не обратила на это внимания и все равно приступила к действию. Она настояла на том, чтобы я оставила у них Каррингтон на один день, таким образом давая мне возможность спокойно сделать все необходимые звонки и прибраться в доме. В следующий раз Люси пришла ко мне с матерью, и они сложили все мамины вещи в картонные коробки. Сама бы я не смогла этого сделать. Мамина любимая куртка, ее белое платье в цветочек с запахом, синяя блузка, газовый розовый шарфик, которым она завязывала волосы, – все это и многое другое хранило в каждой своей складочке массу воспоминаний. По ночам я стала надевать мамину еще не выстиранную футболку. От нее пахло мамой и ее духами «Роса юности» oт Эсте Лаудер. Я не знала, как сделать, чтобы запах не выветрился. Придет время, когда мне захочется еще раз почувствовать дыхание маминого запаха, но аромат уже исчезнет, он останется только в моей памяти. Люси с матерью унесли одежду в камеру хранения, и отдали мне ключ. Миссис Рейз сказала, что ломбард будет оплачивать хранение помесячно и что я могу держать там все, что угодно и сколько угодно. – Ты сможешь работать, когда захочешь, – не отставала Люси. В ответ на ее предложение работать неполный рабочий день я отрицательно покачала головой. Надобности в таком работнике, я была уверена, у них в ломбарде нет, и они предложили это, желая поддержать меня. И хотя я была им благодарна за их добросердечие больше, чем они могли бы предположить, я знала, что дружба живет дольше, когда друзей не эксплуатируешь. – Поблагодари от меня родителей, – сказала я, – но я, пожалуй, поищу какое-нибудь место на полный день. Хотя еще не решила, что делать. – Я всегда говорила, что тебе следует идти на курсы косметологов. Из тебя выйдет классный стилист по прическам. Я так и вижу тебя в будущем владелицей собственного салона. – Люси слишком хорошо меня знала: мысль о работе в салоне и все, что с этим связано, привлекали меня больше, чем что бы то ни было еще. Но… – На то, чтобы получить лицензию, уйдет почти девять месяцев, и я при этом буду занята целый день, – сокрушенно сказала я. – Да и денег, чтобы оплатить образование, у меня пет. – Ты можешь взять в долг… – Нет. – Я натянула на себя черную акриловую кофточку без рукавов и заправила ее в юбку. – Нельзя начинать с долгов, Люси, не то все так и пойдет дальше. Если у меня нет средств, придется подождать, пока я не скоплю нужную сумму. – Ты можешь никогда ее не накопить. – Люси смотрела на меня с терпеливым недовольством. – Если ты будешь сидеть и ждать, что к тебе явится фея и подарит платье и карету, на бал точно не успеешь, подруга. Я взяла с туалетного столика щетку и начала собирать волосы в низкий хвост. – Я никого не жду. Я сама обойдусь. – Все, что я тебе предлагаю, – это принять помощь. Еще больше осложнять себе жизнь ни к чему. – Я знаю. – Стараясь подавить раздражение, я заставила себя приподнять кончики губ в улыбке. Люси была заботливой подругой, и, зная это, терпеть ее командирский тон было немного проще. – А я вовсе не такая упрямая, как ты хочешь меня представить, – ведь я согласилась на предложение мистера Фергусона заменить мамин гроб на более качественный, разве не так? За день до похорон мистер Фергусон позвонил мне и сообщил, что у него есть предложение, которое меня, возможно, заинтересует. Тщательно выбирая слова, он сказал, что производитель гробов только что выпустил свои художественные гробы в продажу, и поэтому гроб Моне уценили. Поскольку стартовая цена шесть тысяч пятьсот, ответила я, вряд ли он окажется доступен мне даже со скидкой. – Они отдают их почти даром, – настаивал мистер Фергусон. – И гроб Моне теперь стоит не дороже соснового, который вы купили. Я могу их просто поменять без какой-либо доплаты. Потрясение лишило меня дара речи. – Вы уверены? – Да, мэм. Подозревая, что все это неспроста и щедрость мистера Фергусона как-то связана с его ужином с мисс Марвой, на который он водил ее пару вечеров назад, я пошла к ней и спросила открытым текстом, что произошло на той встрече. – Либерти Джонс, – вознегодовала она, – не хочешь ли ты сказать, что я переспала с этим мужчиной, дабы обеспечить тебе гроб со скидкой? Сконфуженная, я ответила, что не хотела ее обидеть и, разумеется, ничего подобного не подразумевала. Все еще возмущаясь, мисс Марва сообщила, что если она и спала с Артуром Фергусоном, то этот треклятый гроб он мне отдал, вне всяких сомнений, просто так. Похороны были красивыми, хотя, по меркам Уэлкома, и несколько скандальными. Ими руководил мистер Фергусон. Он сказал несколько слов о маме, ее жизненном пути и о том, как ее будет не хватать друзьям и двум дочерям. Луис не упоминался. Его родственник забрал его тело в Мескит, где он родился и где по-прежнему проживало много Сэдлеков. Для управления ранчо Блубоннет они наняли менеджера, бестолкового молодого человека по имени Майк Мендек. Одна из маминых приятельниц с работы, толстушка с волосами чайного цвета, прочитала стихи: Не убивайся так по мне, Я не в могиле, не во сне. Я – грохотанье тысяч бурь. Я – снега чистая лазурь. Я – над колосьями заря. Я – теплый ливень сентября. Едва проснешься в тишине, Напоминаньем обо мне. Щебечут пташки подле гнезд. Я – мягкий свет полночных звезд. Не надо слез, дрожащих губ. Я не в могиле. Я не труп.   Стихотворение, может, и не религиозное, но, когда Деб закончила его читать, в глазах у многих стояли слезы. Я положила две желтые розы – одну от Каррингтон, другую от меня – на крышку гроба. Если везде любимый цвет роз красный, то в Техасе он желтый. Мистер Фергусон пообещал, что наши цветы похоронят вместе с мамой, когда опустят гроб в землю. В конце прощания мы включили песню Джона Леннона «Представь себе». Некоторые улыбнулись, но большинство собравшихся неодобрительно нахмурились. Потом сорок два белых воздушных шара – каждый символизировал год прожитой мамой жизни – взмыли в теплое голубое небо. Для Дианы Труитт Джонс это были великолепные похороны. Думаю, мама осталась бы довольна. Когда служба закончилась, я внезапно почувствовала сумасшедшее желание поскорее вернуться к Каррингтон. Захотелось прижать ее к себе и долго держать возле себя, поглаживая ее белокурые локоны, которые так напоминали мне мамины. Никогда еще Каррингтон не казалась мне такой хрупкой, такой беззащитной перед всяческими напастями. Повернувшись к машинам, стоявшим в ряд, я заприметила припаркованный в отдалении черный лимузин с тонированными стеклами. Уэлком не тот город, где на каждом шагу встречаются лимузины, поэтому впечатление он производил довольно странное. Современного дизайна, с наглухо закрытыми дверями и окнами, автомобиль имел обтекаемые, идеальные, как у акулы, формы. В этот день никого больше не хоронили. Кто бы ни сидел в этом лимузине, он знал мою мать и хотел присутствовать на похоронах, хотя бы и в отдалении. Я застыла на месте, уставившись на автомобиль. А потом мои ноги сами собой пришли в движение, кажется, я собиралась подойти к лимузину и спросить, не хочет ли тот, кто в нем находился – он или она, – подойти к могиле. Но как только я направилась к нему, лимузин плавно тронулся с места и медленно покатил прочь. Мне не давала покоя мысль, что я никогда не узнаю, кто это был.   Вскоре после похорон к нам с Каррингтон наведалась назначенная нам судом попечительница, которая должна была оценить, в состоянии ли я выполнять функцию законной опекунши Каррингтон. Плата попечительнице составляла сто пятьдесят долларов, что, на мой взгляд, было многовато, если учесть, что пробыла она у нас меньше часа. Суд, слава Богу, оплаты не потребовал – вряд ли я смогла бы покрыть издержки. Каррингтон, казалось, понимала, как важно вести себя хорошо. Под надзором попечительницы она строила из кубиков башню, одевала куклу в ее любимое платье и от начала до конца спела песенку «АБВ». Когда попечительница начала задавать мне вопросы о воспитании ребенка и моих планах на будущее, Каррингтон забралась ко мне на колени и запечатлела на моей щеке несколько пылких поцелуев, причем после каждого со значением поглядывала на женщину, как бы желая увериться, что ее действия должным образом замечены. Следующая стадия процедуры оказалась на удивление легкой. Я пошла в суд по семейным делам и представила судье мои характеристики от мисс Марвы, детского врача и пастора «Агнца Божия», где положительно оценивались мой характер и педагогические способности. Судья выразил беспокойство по поводу отсутствия у меня работы и посоветовал немедленно что-нибудь себе подыскать, а кроме того, предупредил, что нас иногда будут посещать представители социальной службы. Когда слушание было закончено, секретарь суда попросил меня выписать чек на семьдесят пять долларов, что я и сделала фиолетовой гелевой ручкой с блестками, которую отыскала на дне сумки. Мне выдали папку с копиями ходатайств и информационными бланками, которые я заполнила, а также свидетельством об опекунстве. Я чувствовала себя так, будто только что купила Каррингтон и получила чек на покупку. Я вышла из здания суда и заметила ожидавшую меня перед лестницей Люси с Каррингтон в прогулочной коляске. Первый раз за долгие дни я рассмеялась, увидев, как Каррингтон сжимает в своих пухлых ручках плакат из картона с надписью, сделанной Люси: «Собственность Либерти Джонс».

Оглавление