Глава 12

«Летайте с «ТексУэст»! Хотите хорошо оплачиваемую работу с людьми высоко над землей? Путешествуйте, учитесь, расширяйте свой кругозор, работая в «ТексУэст», самой бурно развивающейся в стране авиакомпании местного сообщения. Будьте готовы переехать в населенные пункты по месту расположения наших представительств: в Калифорнию, Юту, Нью-Мексико, Аризону, Техас. Наличие аттестата об окончании средней школы обязательно. Требования к росту претендентов: строго от 5 футов до 5 футов 8 дюймов. Приглашаем посетить нас в день открытых дверей, где вы сможете узнать подробнее о захватывающих перспективах, открывающихся перед вами в компании «ТексУэст»». Я всегда ненавидела летать на самолете. В сущности, полеты – это оскорбление природы. Люди созданы, чтобы ходить по земле. Я отложила газету с объявлениями и посмотрела на Каррингтон. Та сидела на высоком стульчике и старательно засовывала себе в рот длинные, как шнурки, макаронины. Большую часть ее волос я собрала на макушке и обвязала большим красным бантом. Из одежды на ней был только памперс. Мы с ней пришли к выводу, что процедура мытья после обеда значительно упрощается, если Каррингтон ест топлес. Она ответила мне серьезным взглядом. Ее рот и подбородок были перемазаны апельсиновым соусом для спагетти. – Как ты смотришь на переезд в Орегон? – спросила я ее. Маленькое личико Каррингтон просияло в широкой улыбке, открывшей реденькие белые зубки. – Идет. Это было ее последнее любимое словечко после «не выйдет». – Ты будешь ждать меня в садике, – продолжала я, – пока я в самолете подаю избалованным бизнесменам бутылочки «Джека Дэниелса». Как тебе такое дело? – Идет. Каррингтон тщательно выковыривала из макарон кусочки вареной морковки, которую я тайком порезала в ее соус. Отделив от макаронины все, что имело питательную ценность, она сунула кончик себе в рот и всосала ее. – Прекрати выбирать овощи, – сказала я, – не то приготовлю тебе брокколи. – Не выйдет, – ответила Каррингтон с набитым спагетти ртом, и я рассмеялась. Я тщательно изучала все объявления о работе, которую могла бы получить девочка с аттестатом об окончании средней школы и без опыта. Пока выходило, что я гожусь на место кассирши в «Куик-стоп», оператора ассенизационного оборудования, нянечки, уборщицы в клининговой фирме «Хэппи хелперс» или специалиста по уходу за кошками в ветлечебнице. Платили в этих местах известно сколько – почти ничего. Меньше всего мне хотелось работать нянечкой, поскольку тогда пришлось бы заботиться о чужих детях, а не о Каррингтон. И вот я сидела перед разложенными на столе в виде газетных страниц своими ограниченными возможностями. Я чувствовала себя ничтожной и беспомощной, но смиряться с этим не собиралась. Мне требовалась работа, где можно было бы продержаться какое-то время: ведь если постоянно скакать с места на место, ни мне, ни Каррингтон, от этого пользы не будет. А в магазине «Куик-стоп», как я подозревала, на большое повышение по службе рассчитывать не приходилось. Заметив, что Каррингтон выкладывает кусочки морковки на разложенный перед ней лист, я пробормотала: – Прекрати, Каррингтон. – Я убрала от нее газету и собралась уже было скомкать страницу, как на глаза мне попалось заляпанное апельсиновым соусом объявление сбоку: «Карьера меньше чем за год! Косметолог с хорошим образованием всегда в цене. Каждый день миллионы людей обращаются к своим любимым стилистам, чтобы сделать прическу, химическую завивку, окраску волос, а также за прочими косметическими услугами. Знание и умение, приобретенные в академии косметологии восточного Хьюстона, станут для вас стартовой площадкой на пути к успешной карьере в любой избранной вами области косметологии. Обращайтесь в академию косметологии, и ваше будущее не за горами. Абитуриентам, соответствующим указанным требованиям, возможно предоставление материальной помощи». На стоянке жилых трейлеров то и дело слышишь слово «работа». Обитатели ранчо Блубоннет постоянно то теряли работу, то ее искали, то отлынивали от нее, и постоянно кто-то кого-то все время пилил, заставляя устроиться куда-нибудь, но никто на моей памяти еще не сделал карьеру. Я так страстно мечтала получить диплом косметолога, что не выразить словами. Чем больше находилось для меня подходящих вакансий, тем больше мне хотелось учиться. Мне казалось, что у меня для профессии стилиста по прическам подходящий характер, и я знала, что у меня есть необходимый для этой работы внутренний импульс. Словом, у меня было все, кроме денег. Подавать заявление было бессмысленно. Однако на свои руки, стряхивающие с газеты морковь и рвущие на части объявление, я смотрела как на чужие.   Директор академии, миссис Мария Васкес, сидела за дубовым овально-изогнутым столом в кабинете со светлыми стенами цвета морской волны. На стенах на одинаковом расстоянии друг от друга висели фотографии красивых женщин в металлических рамках. В административные помещения проникал запах из салона-парикмахерской и мастерских – смесь лака для волос, шампуня и химикатов. Запах салона красоты. Мне он нравился. Обнаружив, что директор латиноамериканка, я удивилась про себя. Это была тонкая женщина с колорированными волосами, угловатыми плечами и строгим, резко очерченным лицом. Она объяснила, что мое заявление в академию принято, но материальную помощь они могут предоставлять каждый семестр лишь ограниченному числу студентов и этот лимит исчерпан. И если я не могу позволить себе учиться без стипендии, то не соглашусь ли я записаться в лист ожидания на будущий год и тогда снова подать заявление? – Да, мэм, – согласилась я. Мое лицо застыло от разочарования, в моей улыбке появилась тонкая трещина. Я тут же строго отчитала себя. Лист ожидания – это не конец света. Ведь мне есть чем занять это время. У миссис Васкес были добрые глаза. Она пообещала позвонить, когда придет время заполнить новое заявление, и сказала, что надеется снова меня увидеть. По пути домой, на ранчо Блубоннет, я представила себя в зеленой робе уборщиц из «Хэппи хелперс». Ничего страшного, все не так уж плохо, утешала себя я. Убираться в чужих домах всегда легче, чем у себя. Я буду стараться. Я буду самой усердной уборщицей на свете. Так, разговаривая сама с собой, я ехала, не замечая куда. Моя голова была так занята всякими мыслями, что я, вместо того чтобы выбрать короткий путь, поехала по длинному маршрут, и оказалась на дороге, пролегавшей мимо кладбища. Я сбросила скорость и свернула на подъездную дорожку к кладбищенской конторе. Припарковав машину, я побрела по гранитно-мраморному саду из памятников, которые, казалось, вырастали из земли. Мамина могила была самой свежей – по-спартански строгий холмик земли нарушал аккуратные коридоры травы. Я встала перед могилой, желая как-то осознать, что это действительно случилось. Мне с трудом верилось, что тело моей матери покоится там, в этом гробу Моне с синей шелковой подушкой и покрывалом в тон. От этой мысли у меня начинался приступ клаустрофобии. Я потянула за застегнутый воротничок своей блузки и промокнула рукавом влажный лоб. Паника улеглась, когда мой взгляд упал на крупное желтое пятно возле бронзовой таблички. Обойдя могилу, я приблизилась, чтобы посмотреть, что это. Цветы стояли в бронзовой вазе, вкопанной в землю до самых краев. Я видела такие в каталоге в похоронном бюро у мистера Фергусона, но стоили они по триста пятьдесят долларов каждая, а потому о том, чтобы купить такую, я даже и не думала. Как бы ни был добр мистер Фергусон, вряд ли он сделал бы такое щедрое дополнение, тем более не сказав мне ни слова. Я вытащила из букета желтых роз один цветок – с его стебля капала вода – и поднесла его к лицу. Дневной зной усиливал аромат, и полураспустившийся бутон источал дивное благоухание. Многие виды желтых роз вообще не пахнут, но этот, уж не знаю, что это был за сорт, имел сильный, почти ананасный запах. Ногтем большого пальца я оторвала шипы и направилась в кладбищенскую контору. За столом справок сидела женщина средних лет с рыжевато-каштановыми волосами, уложенными в прическу в виде шлема. Я спросила у нее, кто оставил вазу на могиле моей матери, но она ответила, что не вправе раскрывать эту информацию, она конфиденциальна. – Но это же моя мать, – сказала я скорее в замешательстве, чем в раздражении. – Разве так можно?.. Ставить что-то на чужую могилу? – Вы хотите, чтобы мы убрали вазу с могилы? – Да нет… – Я хотела, чтобы бронзовая ваза осталась там, где стоит. Были б у меня деньги, я и сама бы ее купила. – Просто я хочу знать, кто ее поставил. – Я не могу вам сказать. – После минуты или двух пререканий женщина на ресепшене уступила, согласившись назвать имя флориста, доставившего розы. Цветы были присланы из хьюстонского магазина под названием «Флауэр-пауэр». Последующие два дня у меня ушли на всякие неотложные дела, на составление заявления в «Хэппи хелперс» и собеседование. Время позвонить в фирму, занимавшуюся доставкой цветов, нашлось лишь к концу недели. Ответившая на звонок девушка сказала: «Подождите, пожалуйста, не вешайте трубку», – и не успела я слово сказать, как в ухо мне уже проникновенно вполголоса напевал Хэнк Уильяме «Мне не нравится такая жизнь». Я сидела на крышке унитаза, слегка прижимая к рту трубку, и следила за Каррингтон, которая плескалась в ванне. Она сосредоточенно перелила воду из пластмассового стаканчика в другой, после чего добавила туда жидкого мыла и размешала его пальцем. – Каррингтон, что ты делаешь? – спросила я. – Готовлю одну вещь. – Какую вещь? Она вылила смесь себе на живот и потерла его. – Человечий полироль. – Смой… – начала я, но в трубке послышался голос девушки: – «Флауэр-пауэр», чем могу помочь? Объяснив ситуацию, я спросила, не может ли она сказать, кто прислал желтые розы на могилу моей матери. Как и ожидалось, она ответила, что не имеет права разглашать имя заказчика. – Я вижу по компьютеру, что у нас заказ отсылать такой букет на кладбище каждую неделю. – Что? – слабеющим голосом переспросила я. – Двенадцать желтых роз каждую неделю? – Да, так тут у меня обозначено. – И как долго? – Конечная дата не указана. Пока отсылать. Челюсть у меня так и отвисла, словно на шарнирах. – И вы никак не можете мне сказать… – Нет, – твердо отчеканила девушка. – Я могу еще чем-нибудь вам помочь? – Нет, наверное. Я… – Прежде чем я успела сказать «спасибо» или «до свидания», где-то в глубине у нее раздался следующий телефонный звонок, и девушка отключилась. Я перебирала в уме всех, кто мог бы это устроить. Ни у кого из тех, кого я знала, денег не было. Розы приходили из маминой тайной жизни, из прошлого, о котором она мне не рассказывала. Хмурясь, я взяла сложенное полотенце и встряхнула его. – Вставай, Каррингтон. Пора вылезать. Она, заворчав, с неохотой подчинилась. Я вытащила ее из ванны и вытерла. Ее колени с ямочками и округлый животик, как у всех здоровых детей, радовали глаз. «У нее нет никаких изъянов», – подумала я. У нас с ней была такая игра – после того как Каррингтон вытрется, мы делали палатку из полотенца. Я натянула его над нашими головами, и мы обе захихикали под влажной махровой простыней, целуя друг друга в носы. Нашу игру прервал телефонный звонок, и я поспешно завернула Каррингтон в полотенце. Я нажала кнопку. – Алло? – Либерти Джонс? – Да? – Это Мария Васкес. Поскольку услышать ее я ожидала меньше всего, я на какое-то время лишилась дара речи. Она мягко заполнила паузу: – Из академии косметологии… – Да. Да, простите, я… Как поживаете, миссис Васкес? – Спасибо, хорошо, Либерти. У меня для вас приятные новости, если у вас еще не пропала охота учиться в академии. – Нет, не пропала, – с трудом прошептала я, потому что радостное волнение сдавило мне горло. – Так вышло, что у нас появилось еще одно место с годовой стипендией. Все документы на получение финансовой помощи у меня готовы. Если хотите, могу отправить их вам по почте, а хотите, подъезжайте в офис и заберите их сами. Я зажмурилась и с такой силой сжала телефонную трубку, что просто удивительно, как она не треснула у меня в руке. Я чувствовала, как Каррингтон шарит рукой по моему лицу, теребя ресницы. – Спасибо. Спасибо. Я сама завтра заеду. Спасибо вам! В трубке послышался смешок. – На здоровье, Либерти. Мы рады, что вы станете участницей нашей социальной программы. Повесив трубку, я обняла Каррингтон и закричала: – Меня приняли! Приняли! Каррингтон стала извиваться в моих объятиях и радостно завизжала, разделяя мое возбуждение, хотя не понимала его причины. – Я буду учиться, я стану стилистом по прическам. Мне не придется работать уборщицей в «Хэппи хелперс». Просто не верится. Ох, малыш, нам с тобой улыбнулась удача. Я и не ждала, что все будет легко. Но когда делаешь то, что нравится, а не то, что нужно, через силу, даже тяжелый труд не так обременителен. Есть такая поговорка: «Шкуру со своего оленя всегда снимай сам». Оленем, шкуру которого мне предстояло снять, была учеба на курсах. Я никогда не чувствовала себя такой умной, какой меня считала мама, но я думала, что, если чего-то очень захочу, я найду способ заставить свои мозги работать. Большинство, уверена, полагают, что учиться на курсах косметологов – делать нечего, ерунда. Однако прежде чем тебе дадут в руки ножницы, многое нужно постичь. В учебном плане есть такие предметы, как «Стерилизация инструментов», который нельзя освоить без лабораторной практики, и теоретические курсы… «Химическая обработка волос», где мы изучали разные приемы, материалы и инструменты, используемые для перманентных завивок и распрямления волос… а еще был предмет «Окрашивание волос», куда входило изучение анатомии, физиологии, химии, техники, спецэффектов и решение различных проблем с волосами. И все это только начало. Просматривая буклет, я поняла, почему для получения диплома нужно учиться девять месяцев. В конце концов я согласилась работать неполный день в ломбарде. Я появлялась там по вечерам и в выходные, а Каррингтон на это время оставляла в садике. Мы с ней жили буквально впроголодь, питаясь арахисовым маслом, белым хлебом, разогреваемыми в микроволновке бурритос, супами с вермишелью и уцененными овощами и фруктами из помятых консервных банок. Одежду и обувь мы покупали в комиссионных магазинах. Каррингтон еще не исполнилось пяти лет, и мы поэтому пока могли получать оказываемую женщинам и детям помощь по федеральной программе, которая предусматривала вакцинацию. Однако медицинской страховки у нас не было, а значит, мы не могли позволить себе заболеть. Я разбавляла фруктовый сок Каррингтон и драила ей зубы, как маньячка: дупла в зубах были недопустимы. Каждый подозрительный стук под обшарпанным капотом нашей машины грозил появлением дорогостоящей проблемы. Каждый счет за коммунальные услуги скрупулезно проверялся, каждаятаинственная надбавка из телефонной компании уточнялась по телефону. Бедность не дает покоя. Семья Рейзов оказывала нам существенную поддержку. Они позволяли мне брать Каррингтон с собой в ломбард, где она, пока я работала, сидела в уголке со своими альбомами для раскрашивания, пластмассовыми фигурками животных и игрой-шнуровкой. Они нас часто приглашали на обед, и мама Люси обязательно что-нибудь давала нам с собой. Миссис Рейз я боготворила. У нее на каждый случай находилась какая-нибудь португальская пословица, как, например, «Свиней красотой не накормишь» (ее критика в адрес красивого, но бестолкового бойфренда Люси, Мэтта). С Люси мы теперь редко виделись. Она собиралась в это время поступать в колледж с двухгодичным курсом и встречалась с парнем, с которым познакомилась на уроке ботаники. Время от времени, перед тем как пойти куда-нибудь поесть, Люси с Мэттом заглядывали в ломбард, и мы несколько минут болтали через стойку. Нельзя сказать, что я совсем не завидовала Люси. У нее были любящая семья, бойфренд, деньги, нормальная жизнь с хорошими перспективами. А у меня семьи не было, я постоянно чувствовала себя усталой, мне приходилось считать каждое пенни, и далее если бы я и хотела найти себе парня, вряд ли могла привлечь кого-нибудь, всюду появляясь с коляской. Пакет с подгузниками двадцатилетних мужчин не заводит. Однако когда рядом была Каррингтон, все это теряло свое значение. Всякий раз, как я приходила за ней в садик или к мисс Марве, а она бежала мне навстречу, раскинув руки, жизнь не могла быть прекраснее. Каррингтон начала схватывать все новые и новые слова. Она делала это быстрее, чем проповедник по телевизору раздает благословения, и мы все время болтали. Мы по-прежнему по ночам спали вместе, переплетя ноги, а Каррингтон без умолку рассказывала о друзьях в саду, о том, что у кого-то рисунок – «одни каляки-маляки», и отчитывалась, кто был за маму, когда они играли в дочки-матери в перерыве между занятиями. – У тебя ноги колючие, – пожаловалась она как-то раз. – А я люблю, когда они гладкие. Мне стало смешно. Я была совершенно вымотана, волновалась из-за предстоявшего мне на следующий день экзамена, у меня на счете оставалось что-то около десяти долларов, а тут еще приходилось выслушивать критику от ребенка по поводу моих гигиенических недоработок. – Одно из преимуществ отсутствия бойфренда, Каррингтон, в том, что несколько дней можно не брить ноги. – Как это? – А так: придется тебе потерпеть, – ответила я. – Ладно. – Она поглубже зарылась в подушку. – Либерти? – Что? – А когда у тебя будет бойфренд? – Не знаю, малыш. Может, и не скоро. – А может, если ты побреешь ноги, он у тебя появится? Я прыснула со смеху: – Хорошая мысль. Спи давай.   Зимой Каррингтон подхватила простуду, которая никак не проходила и в конце концов перешла в сухой кашель, сотрясавший ее, казалось, до самых костей. Мы выпили целый пузырек микстуры из тех, что отпускаются без рецепта, и все без толку. Однажды ночью я проснулась от звуков, напоминавших собачий лай, и поняла: горло у Каррингтон распухло так, что она вот-вот задохнется. Охваченная ужасом, какого я раньше никогда не испытывала, я отвезла ее в больницу, где нас приняли без медицинской страховки. Моей сестре диагностировали круп и принесли пластмассовую дыхательную маску, присоединенную к аппарату-распылителю, который подавал лекарство, превращенное в серовато-белый пар. Напуганная шумом машины, а тем более самой маской, сидевшая у меня на коленях Каррингтон не давала ее на себя надеть и горестно плакала. Никакие мои уговоры и уверения, что это не больно, что ей от этого станет только лучше, не действовали, пока Каррингтон не зашлась в судорогах мучительного кашля. – Можно, я надену ее на себя? – в отчаянии спросила я у медбрата. – Я только покажу ей, что это не страшно? Прошу вас. Глядя на меня как на полоумную, мужчина отрицательно покачал головой. Я повернула воющую сестру к себе лицом. – Карринггон, послушай меня, Каррингтон. Это вроде игры. Давай представим, будто ты астронавт. Я всего на минуточку надену тебе маску. Ты астронавт… Ну-ка, на какую планету ты хочешь полететь? – На планету Д-д-дом, – прорыдала она. После нескольких минут ее слез и моих уговоров мы все же начали играть в астронавтов и играли до тех пор, пока она, по оценке медбрата, не вдохнула достаточное количество вапонефрина. В холодном мраке ночи я несла сестру обратно в машину. К тому времени она совсем измучилась и спала как мертвая, уронив голову мне на плечо и обхватив меня ногами за талию. Ощущая в своих руках это увесистое, но беззащитное тельце, я испытывала наслаждение. В машине по пути домой Карринггон спала в своем детском креслице на заднем сиденье, а я всю дорогу ревела, чувствуя свою беспомощность, боль, любовь, облегчение и тревогу. Чувствуя себя так, как чувствуют себя родители.   Со временем мисс Марва и мистер Фергусон стали проявлять по отношению друг к другу какую-то замысловатую нежность. Два свободных, ничем не обремененных человека, вовсе не собиравшихся влюбляться, тем не менее полюбили. Они как нельзя лучше подходили друг другу: горячий, вспыльчивый нрав мисс Марвы уравновешивался упрямым спокойствием мистера Фергусона. Мисс Марва всем подряд объявляла, что выходить замуж не намерена. Ей никто не верил. Думаю, дело в конце концов решило то обстоятельство, что Артуру Фергусону явно требовалась женская забота. На манжетах его рубашки вечно не хватало пуговиц. Он нерегулярно питался просто потому, что часто забывал поесть. Случалось, что он ходил в разных носках. Некоторые мужчины просто расцветают, когда рядом с ними есть кто-то, кто мог бы на них немного поворчать, а мисс Марва, в свою очередь, признала, что ей, вероятно, нужен именно тот, на кого можно поворчать. И вот месяцев через восемь после того, как они начали встречаться, мисс Марва состряпала Артуру Фергусону его любимое блюдо – тушенное в пиве мясо с зеленой фасолью и большую сковороду кукурузного хлеба. Плюс к тому она приготовила на десерт торт «Красный бархат», после которого он – иначе и быть не могло – сделал ей предложение. Кроткая, словно ягненок, мисс Марва робко сообщила мне эту новость, заявив, что Артур, как видно, использовал какую-то хитрую уловку, чтобы завлечь ее, поскольку такой женщине, как она, имеющей свой бизнес, незачем выходить замуж. Но я-то видела, как она счастлива. Я радовалась, что после стольких жизненных взлетов и падений мисс Марва нашла себе наконец хорошего, достойного мужчину. Они собирались в Лас-Вегас, сказала она, чтобы их поженил Элвис[1], а после посмотреть шоу Уэйна Ньютона и еще, быть может, парней с гиграми. По возвращении мисс Марва намеревалась переехать с ранчо Блубоннет к мистеру Фергусону в его кирпичный дом в городе, который он позволил ей оформить заново сверху донизу. От четырнадцатифутового прицепа мисс Марвы до ее нового места жительства не было и пяти миль. Однако от нас она отдалялась так далеко, что расстояние это нельзя было измерить обычным способом. Она переселялась в другой мир, приобретала новый статус. Мысль о том, что я не смогу больше, пробежав по улице, заглянуть к ней, расстраивала и приводила меня в уныние. С переездом мисс Марвы нас с Каррингтон на ранчо Блубоннет уже ничто не удерживало. Старый дом на колесах, в котором мы жили, ничего не стоил, а участок земли, на котором он стоял, был взят в аренду. Сестра на будущий год должна была пойти в подготовительный класс, а потому следовало подыскать квартиру в хорошем школьном округе. Если удачно сдам выпускные экзамены, устроюсь на работу в Хьюстоне, решила я. Мне хотелось вырваться со стоянки жилых прицепов. Мне хотелось этого даже в большей степени из-за сестры, чем из-за себя. Однако это оборвало бы последнюю связь с мамой. И с Харди. Мамино отсутствие чувствовалось тогда, когда хотелось поделиться чем-то, что случилось со мной или с Каррингтон. Уже спустя много времени после того, как ее не стало, бывали минуты, когда ребенок, который еще жил во мне, жаждал утешения и тосковал по ней. Но со временем горе изживалось, мама ускользала куда-то все дальше и дальше. И я уже не могла вспомнить звук ее голоса, форму ее передних зубов, цвет кожи. Я тщетно силилась удержать в памяти ее черты, как воду, которая просачивается сквозь пальцы в сложенных чашечкой ладонях. Без Харди мне было также плохо, хоть и по-другому. Если вдруг какой-нибудь мужчина смотрел на меня с интересом, разговаривал со мной, улыбался, я ловила себя на том, что безрезультатно выискиваю в нем общие черты с Харди. Я не знала, как перестать думать о нем. Надежды у меня не было: я понимала, что никогда больше его не увижу. Но несмотря на это, я тем не менее продолжала каждого мужчину сравнивать с ним и раз за разом убеждаться, что это все не то. Я изводила себя своей любовью, как черный дрозд, воююший со своим отражением в зеркальном стекле. Почему так устроена жизнь: одни счастливы в любви, а у других только страдания? Почти все мои школьные подруги повыходили замуж. Люси была помолвлена со своим бойфрендом, Мэттом, и заявляла, что не испытывает ровно никаких сомнений. «Как было бы чудесно, – думала я, – иметь рядом кого-то, на кого можно опереться». Стыдно признаться, но я фантазировала, что вот ко мне вернется Харди и скажет, что совершил ошибку, оставив меня, и что все у нас как-нибудь образуется, потому что нет ничего такого, из-за чего стоило бы жить вдали друг от друга. Если один из вариантов моего будущего – одиночество, то каков тогда другой? Удовлетвориться посредственностью и попытаться жить счастливо с ней? Но насколько справедливо это будет по отношению к человеку, с которым ты согласилась жить? Должен найтись какой-то мужчина, который сумел бы помочь мне забыть Харди. Я должна найти такого человека не только ради себя, но и ради младшей сестры. Каррингтон в жизни не хватало мужской руки. До настоящего времени у нее были только мама, мисс Марва и я. Я не психолог, но знала, что отец или человек, исполняющий роль отца, оказывает большое влияние на воспитание ребенка. Неизвестно, что стало бы со мной, доведись мне прожить со своим отцом подольше. Правда заключалась в том, что в мужском обществе я чувствовала себя неуютно. Мужчины представлялись мне некими чужеродными существами, с их тяжелыми рукопожатиями, пристрастием к красным спортивным машинам и механизмам, а также с их притворной неспособностью повесить новый рулон туалетной бумаги, если старый закончился. Я завидовала девчонкам, которые понимали мужчин и чувствовали себя рядом с ними непринужденно. Я поняла, что не найду мужчину, пока не буду готова подвергнуть себя риску быть отвергнутой, обманутой и остаться с разбитым сердцем, чего не избежать, когда человек тебе небезразличен. Когда-нибудь, дала я себе слово, я буду готова к такому риску.   [1] Имеется в виду человек в костюме Элвиса Пресли.

Оглавление