Глава 13

Для миссис Васкес, по ее признанию, мой успех (и теорию, и практику я сдала почти на отлично) не стал неожиданностью. Просияв, она сжала мое лицо своими крепкими узкими ладонями, словно я была ее любимой дочерью. – Мои поздравления, Либерти. Вы очень прилежно трудились. Можете гордиться собой. – Спасибо. – У меня дух захватило от восторга. Успешная сдача экзаменов чрезвычайно укрепила мою уверенность в себе. Теперь мне казалось, я все могу. Как говаривала мама Люси, сумеешь смастерить одну корзину – смастеришь и сотню. Директор академии жестом пригласила меня сесть. – Какие у вас планы? Хотите устроиться куда-нибудь на стажировку или, может, арендовать место? Арендовать место было все равно что открыть собственный бизнес: сняв какой-нибудь угол в салоне красоты, надо каждый месяц за него платить. Перспектива негарантированного дохода меня нисколько не прельщала. – Я склоняюсь к мысли о стажировке, – ответила я. – Мне стабильный заработок предпочтительнее… нам с младшей сестрой… – Конечно-конечно, – остановила меня она, прежде чем я пустилась в объяснения. – Думаю, молодая женщина с вашими умениями и внешними данными сможет получить хорошее место в элитном салоне. Непривычная к похвалам, я улыбнулась и неловко пожала плечами. – А что, внешность в этом деле играет какую-то роль? – У большинства салонов высшей категории есть определенный имидж, который они поддерживают. Если окажется, что вы соответствуете их критериям, вам повезло. – Под ее задумчивым пристальным взглядом я смущенно вытянулась на стуле в струнку. Благодаря тому, что студенты-косметологи постоянно практиковались, используя в качестве модели друг друга, у меня были отличный маникюр и педикюр, ухоженная кожа и прекрасный цвет волос. Никогда еще я не выглядела так безупречно. Мои темные волосы были искусно колорированы карамельными и медовыми оттенками, а кожа после, наверное, тысячи процедур по уходу за лицом буквально сияла чистотой, так что даже не было необходимости пользоваться тональным кремом. Я походила на одну из экзотических подружек Барби, свежую и блестящую в прозрачной пластмассовой упаковке с огненно-розовой этикеткой. – Есть один суперэксклюзивный салон в районе торгового центра «Галерея», – продолжала миссис Васкес. – Салон «Уан»… Вы слышали о таком когда-нибудь? Да? Так вот я хорошо знакома с его менеджером. Если вас это интересует, я могу порекомендовать вас ей. – Правда? – Я не решалась поверить в удачу. – О, миссис Васкес, не знаю, как вас и благодарить. – Только у них очень специфические требования, – предупредила она. – Существует вероятность не пройти первое собеседование. Но… – Она сделала паузу и с любопытством посмотрела на меня. – Что-то мне подсказывает, что у вас все получится, Либерти.   Хьюстон на карте штата напоминает падшую женщину, раскинувшую на постели свои длинные ноги после ночи греха. Большие проблемы и большие удовольствия – в этом весь Хьюстон. В штате, население которого славится своим дружелюбием, хьюстонцы – самые симпатичные из всех до тех пор, пока вы не касаетесь их частной собственности. К частной собственности, то есть земле, они относятся очень трепетно. Будучи единственным большим городом в Америке, не имеющим сколько-нибудь нормального кодекса застройки, Хьюстон являет собой пример непрерывного эксперимента по влиянию на обустройство города никому не подконтрольных рыночных сил. Тут вы увидите стриптиз-клубы и секс-шопы, невинно притулившиеся возле благопристойных офисных зданий; многоквартирные дома, мелких ремесленников в будках и так называемые дома-дробовики – узкие вытянутые жилища в один этаж с расположенными одна за другой комнатами, – соседствующие с бетонными площадями, усеянными зеркальными небоскребами. И все это потому, что хьюстонцы всегда предпочитали иметь землю в реальной собственности, то есть распоряжаться ею по своему усмотрению, не доверяя правительству решать за них, как и что обустраивать. И пусть в результате то тут, то там, подобно мескитовым деревьям, буйно разрастается разный нежелательный бизнес – они с радостью готовы платить за свою свободу. Новые деньги в Хьюстоне ничуть не хуже старых. Не важно, кто ты и откуда: можешь заплатить за билет на танцпол – танцуй на здоровье. Здесь ходят легенды о прославленных хозяйках светских салонов, которые выбились почти из низов. Одна из них – дочь торговца мебелью, а другая начинала как организатор вечеринок. Если у вас есть деньги и вы любите, чтобы все было скромно, но со вкусом, вас примут как своего в Далласе. Если же у вас есть деньги, и вы любите швырять их направо и налево, точно приманку для огненных муравьев, то ваше место в Хьюстоне. На первый взгляд город выглядит сонным, там люди медленно разговаривают, медленно двигаются. Там почти всегда такая жара, что просто нет сил шевелиться. Однако именно в скупости движений сила Хьюстона. Это как хорошая ловля окуня. Город питается энергией. На фоне неба видно, как здания тянутся вверх, будто намерены расти еще выше. Я нашла нам с Каррингтон квартиру внутри кольцевой дороги-610, недалеко от салона «Уан», места моей работы. Люди, живущие в пределах кольцевой дороги-610, снискали среди остальных репутацию каких-то космополитов, тех, кто может иногда посмотреть кино не для всех или выпить латте. За пределами кольцевой дороги на тех, кто пьет латте, косятся с подозрением, усматривая в этом возможное свидетельство симпатии либералам. Наша квартира располагалась в неновом жилом комплексе с плавательным бассейном и беговой дорожкой. – Мы теперь богатые? – с изумлением и восторгом спросила Каррингтон, потрясенная размерами главного здания и тем, что мы поднимаемся в квартиру на лифте. Мой заработок ученицы салона «Уан» составлял около восемнадцати тысяч долларов в год. После выплаты налогов и оплаты квартиры, стоившей мне пятьсот долларов в месяц, от этих денег оставалось всего ничего, тем более что стоимость жизни в этом городе была несравненно выше, чем в Уэлкоме. Но через год меня ожидало повышение до младшего стилиста по прическам, а моя зарплата должна была подскочить аж до двадцати с лишним тысяч. Впервые в жизни я видела перед собой перспективы. У меня были диплом, профессия, работа и возможность сделать карьеру. А еще у меня была квартира площадью в шестьсот четырнадцать квадратных футов с бежевым ковровым покрытием и старая «хонда», которая еще бегала. Но самое главное – я имела бумагу, в которой было прописано, что Каррингтон моя и никто не имеет права ее у меня отнять. Каррингтон пошла в подготовительный класс. Я купила ей контейнер для завтраков с изображением диснеевской Русалочки и кроссовки с огоньками. В первый учебный день я проводила ее до класса и, глядя на рыдающую, цепляющуюся за меня и умоляющую не покидать ее сестру, сама чуть не расплакалась. Мы отошли с ней в сторонку, подальше от сочувствующего взгляда учительницы, и я, присев перед Каррингтон на корточки, стала вытирать платком ее залитое слезами лицо. – Маленькая моя, это ненадолго. Всего на несколько часиков. Поиграешь, с ребятами познакомишься… – Не хочу ни с кем знакомиться! – Будешь мастерить что-нибудь, рисовать красками и карандашами… – Не хочу рисовать! – Она спрятала лицо у меня на груди, и звуки ее голоса потонули в моей рубашке. – Хочу с тобой домой. Я прижала ее маленькую головку к своей влажной от слез блузке. – Я не домой, малыш. У каждой из нас своя работа, помнишь? Моя – делать людям прически, твоя – ходить в школу. – Мне моя работа не нравится! Отстранив ее немного, я вытерла ей рассопливившийся нос. – Каррингтон, у меня идея. Ну-ка смотри… – Я взяла ее за руку и повернула запястьем кверху. – Я тебя поцелую, и мой поцелуй останется с тобой на весь день. Гляди. – Наклонив голову, я прижала губы к ее бледной коже чуть пониже локтя. На руке остался яркий отпечаток помады. – Вот. Теперь, когда заскучаешь по мне, он тебе напомнит, что я тебя люблю и скоро приду забирать домой. Каррингтон с сомнением посмотрела на восковой розовый отпечаток, но я с облегчением отметила, что слезы у нее больше не текут. – Лучше бы поцелуй был красным, – после долгой паузы проговорила она. – Завтра накрашу губы красной помадой, – пообещала я. Поднявшись, я взяла ее за руку. – Ну, малыш, ступай, познакомься с кем-нибудь и нарисуй мне картинку. Время быстро пролетит, и глазом моргнуть не успеешь. Каррингтон относилась к школе по-солдатски стойко, как к военной службе. Ритуал прощального поцелуя прижился. Однажды, когда я о нем забыла, мне в салон позвонила учительница и виновато сообщила, что Каррингтон так расстроена, что срывает занятия. В обеденный перерыв я на всех парах понеслась в школу, где в дверях класса встретила свою сестру с распухшими от слез глазами. Я примчалась взмыленная, запыхавшаяся и раздраженная до предела. – Каррингтон, что за дела такие? Неужели и дня нельзя прожить без поцелуя на руке? – Нельзя. – Набычившись, она протянула мне руку. Ее заплаканное лицо выражало упрямство. Вздохнув, я оставила отпечаток губной помады. – Ну теперь-то ты будешь себя хорошо вести? – Буду! – Она, подскочив, вприпрыжку побежала в класс, а я поспешила обратно на работу. Когда мы ходили с ней куда-нибудь, люди всегда обращали на Каррингтон внимание, вплоть до того, что останавливались, расспрашивали и рассыпались в восхищениях. Все говорили, что она очень красивый ребенок. Никому и в голову никогда не приходило, что я ее родственница. Все думали, я ее нянька, и выдавали что-то вроде: «Как долго вы с ней сидите?» или: «Должно быть, родители очень гордятся ею». Даже медсестра нашего нового педиатра настойчиво просила меня отнести бланки Каррингтон домой и подписать их у кого-нибудь из родителей или опекуна. Когда же я сказала, что я сестра Каррингтон, она восприняла это заявление с нескрываемым скептицизмом. Я понимала, почему наша родственная связь подвергалась сомнению: слишком уж отличались мы друг от друга цветом кожи. Мы смотрелись с ней вместе как коричневая несушка с белым яйцом. Вскоре после того как Каррингтон исполнилось четыре года, я поняла, чего мне можно ждать от общения с мужчинами. Как выяснилось, ничего хорошего. Одна из стилистов в салоне, Энджи Кин, устроила мне свидание «вслепую» со своим братом Майком. Тот незадолго до этого развелся со своей женой, бывшей однокурсницей, с которой они прожили два года. Майк, по словам Энджи, искал девушку – полную противоположность его жены. – Чем он занимается? – поинтересовалась я. – О, дела у Майка идут замечательно. Он один из лучших менеджеров по продажам в «Прайс парадайз». – Энджи со значением посмотрела на меня. – Майк – добытчик. В лексиконе техасцев любой мужчина со стабильным заработком называется добытчиком, а тех, кто не имеет работы или попросту не хочет работать, всех без исключения называют «бабба»[1]. Истина такова, что добытчики иногда становятся бабба, а вот наоборот случается крайне редко. Я записала Энджи номер своего телефона с тем, чтобы она передала его брату. Майк позвонил на следующий вечер, и мне понравились его приятный голос и непринужденный смех. Мы с ним договорились пойти в японский ресторан, поскольку я никогда не пробовала японской еды. – Я согласна на все, кроме сырой рыбы. – Они ее там так готовят, что тебе понравится. – Ну ладно. – «Ведь миллионы-то людей едят суши, и ничего, живы да еще всем рассказывают о своем опыте, – подумала я, – а раз так, то и мне тоже можно попробовать». – Когда ты за мной заедешь? – В восемь. Я задумалась, смогу ли найти няньку, которая согласилась бы остаться с Каррингтон до полуночи. Я понятия не имела, сколько берут няньки. И как Каррингтон посмотрит на то, чтобы остаться под надзором постороннего человека. – Отлично, – сказала я. – Попробую найти няньку, и если вдруг возникнут проблемы, тебе перез… – Няньку, – резко перебил меня Майк. – Для кого это няньку? – Для моей младшей сестры. – О! Она ночует у тебя? Я заколебалась с ответом. – Да. Ни с кем в салоне «Уан» я не обсуждала свою личную жизнь. Ни одна живая душа, даже Энджи, не знала, что у меня на пожизненном попечении четырехлетний ребенок. И хоть я понимала, что Майка следовало бы поставить об этом в известность сразу же, но дело было в том, что мне уж очень хотелось пойти на свидание. Вся моя жизнь была сосредоточена вокруг ребенка, и казалось, что так будет всегда. А Энджи предупредила, что ее брату девушка с довеском не нужна, он якобы все хочет начать с чистого листа. – Уточни, что такое «довесок», – попросила я. – Ты когда-нибудь жила с кем-то может, была помолвлена или замужем? – Нет. – Страдаешь каким-либо неизлечимым заболеванием? – Нет. – Находилась ли на лечении в реабилитационном центре? Участвовала в программе «Двенадцать шагов»[2]? – Нет. – Обвинялась в тяжких преступлениях или прочих судебно наказуемых правонарушениях? – Нет. – Лечилась у психиатра? – Нет. – Неблагополучная семья? – Вообще-то у меня нет семьи. Я вроде как сирота. Вот только… Не успела я сказать о Каррингтон, как Энджи в избытке чувств воскликнула: – Господи Боже мой, да ты просто идеальный вариант! Ты Майку понравишься. С формальной точки зрения я не лгала. Но умолчать о чем-то зачастую все равно что солгать, и большая часть людей определенно посчитали бы Каррингтон довеском. И по моему убеждению, оказались бы категорически не правы. Каррингтон не была довеском и не заслуживала того, чтобы ее валили в одну кучу с неизлечимыми болезнями и тяжкими преступлениями. К тому же если я не придиралась к тому, что Майк разведенный, то и ему не следовало бы придираться к тому, что я одна воспитываю сестру. Первая часть свидания прошла гладко. Майк оказался красивым молодым человеком с густыми светлыми волосами и приятной улыбкой. Мы ужинали в японском ресторане с каким-то непроизносимым названием. Официантка подвела нас к столику, который, к моему удивлению, оказался на уровне моих колен, и мы уселись на подушках, лежавших прямо на полу. Я, к несчастью, надела не самые свои лучшие брюки, потому что лучшие, черные, сдала в чистку. Те, которые пришлось надеть, тоже черные, были мне слишком узки в шагу, в результате, сидя на полу, я испытывала страшный дискомфорт в течение всего ужина: брюки врезались мне в зад. Несмотря на то что суши были изумительно приготовлены, я, закрывая глаза, могла бы поклясться, что ем рыбу прямо из садка. И все же приятно было в субботний вечер ужинать в изысканном ресторане, а не в одной из тех забегаловок, где к меню дают карандаш. Майку было где-то около двадцати пяти, однако, несмотря на возраст, чувствовалась в нем какая-то инфантильность. К его телу это не имело отношения, нет – он был красив и подтянут. Но уже через пять минут общения с ним я узнала, что он все еще никак не развяжется со своей женой, хотя развод состоялся. Развод, он сказал, был мучительным, но он обвел свою бывшую вокруг пальца: та думала, что, отвоевав у него собаку, многого добилась, а на самом деле Майк в глубине души никогда эту собаку не любил. Он все рассказывал и рассказывал, как они делили пожитки и, чтобы никто не остался обделенным, даже парные лампы распиливали. После ужина я предложила Майку зайти ко мне посмотреть фильм, и он согласился. Как только мы добрались до квартиры, у меня будто гора с плеч свалилась. За все время нашей жизни в Хьюстоне я впервые оставила Каррингтон с нянькой и поэтому весь вечер волновалась, думая о ней. Няньку звали Бриттани. Это была двенадцатилетняя девочка из нашего дома, которую мне посоветовала женщина главного офиса. Бриттани клятвенно заверила меня, что уже много раз оставалась сидеть с местными детишками и если вдруг возникнут какие проблемы, то ее мать всего на два этажа ниже под нами. Я расплатилась с Бриттани, поинтересовалась, как все прошло, и она ответила, что они с Каррингтон отлично поладили. Они готовили поп-корн, смотрели диснеевский мультик, а потом Каррингтон принимала ванну. Была только одна проблема – уложить Каррингтон в постель. – Она все время встает, – сказала Бриттани, беспомощно пожимая плечами. – Никак не засыпает. Простите, миссис-мисс… – Либерти, – подсказала я. – Ничего страшного, Бриттани. Все хорошо. Надеюсь, в будущем, если понадобится, ты снова нас выручишь. – Конечно. – Пряча в карман пятнадцать долларов, которые я ей заплатила, Бриттани ушла, небрежно махнув мне через плечо рукой. В это самое время дверь спальни распахнулась, и в большую комнату влетела Каррингтон в пижаме. – Либерти! – Она обняла меня за ноги и прижалась, как будто мы с ней не виделись целый год. – Я скучала по тебе. Ты куда ходила? Почему тебя так долго не было? А кто этот дядя с желтыми волосами? Я бросила быстрый взгляд на Майка. Он хоть и заставил себя улыбнуться, но было ясно, что время для знакомства неподходящее. Его взгляд медленно блуждал по комнате, задержавшись на миг сначала на потертом диване, потом на облупившихся островках на кофейном столике. Меня удивило, что я невольно начинаю занимать оборонительную позицию, а также сознание того, что смотреть на себя его глазами оказывается так неприятно. Я нагнулась и поцеловала сестренку в волосы. – Это мой новый друг. Мы собираемся посмотреть видео. А тебе следует быть в постели. И спать. Ступай, Каррингтон. – Я хочу, чтобы ты легла со мной, – запротестовала она. – Нет, мне еще не пора спать, спать пора тебе. Иди. – Но я не устала. – Это не важно. Иди ложись и закрой глазки. – Ты подоткнешь мне одеяло? – Нет. – Но ведь ты всегда подтыкаешь мне одеяло. – Каррингтон… – Ничего, ничего, – сказал Майк. – Иди, Либерти, подоткни ей одеяло, а я пока просмотрю видео. Я благодарно ему улыбнулась. – Я только на минуточку. Спасибо, Майк. Я отвела Каррингтон в спальню и закрыла за собой дверь. Каррингтон, как большинство детей, имея на своей стороне тактическое преимущество, не знала жалости. Обычно, когда что-то бывало не по ней, я, ни минуты не сомневаясь, оставляла ее плакать и орать сколько душе угодно. Но сейчас мы обе знали: я не хочу, чтобы она устраивала сцену перед посторонним человеком. – Я буду вести себя тихо, если ты разрешишь оставить свет, – начала она торговаться. Я уложила ее в постель, укрыла до подбородка одеялом и дала книжку с картинками, которую взяла с ночного столика. – Хорошо. Лежи в постели и… я не шучу, Каррингтон… чтобы я ни звука от тебя не слышала. Она раскрыла книгу. – Я не умею читать сама. – Ты все слова знаешь. Мы с тобой сто раз читали эту сказку. Лежи и будь хорошей девочкой. А не то пеняй на себя. – Что значит «пеняй на себя»? Я грозно на нее посмотрела: – Четыре слова, Каррингтон. Угомонись и лежи смирно. – Ладно. – Она умолкла, закрывшись книгой, так что оставались видны только ее маленькие ручки, сжимавшие с обеих сторон обложку. Я вернулась в гостиную. Майк неподвижно, словно каменный, сидел на диване. В определенный момент отношений с мужчиной, не важно, встретились вы один раз или сотню, наступает момент, когда безошибочно знаешь, какое место этот человек займет в твоей жизни. Либо ты понимаешь, что этот человек станет важной частью твоего будущего, либо что он только временный гость, который если и исчезнет, сокрушаться не будешь. Я пожалела, что пригласила Майка. Мне захотелось, чтобы он поскорее ушел, и тогда можно было бы помыться и лечь в постель. Я улыбнулась. – Нашел то, что хотел бы посмотреть? – спросила я. Он покачал головой, указывая на три взятых напрокат фильма на кофейном столике. – Я их уже видел. – Он растянул губы в какой-то картонной улыбке. – У тебя просто залежи детских фильмов. Твоя сестра, как видно, часто остается у тебя? – Она со мной все время. – Я присела рядом. – Я опекунша Каррингтон. Он казался сбитым с толку. – Значит, она не уедет отсюда? – Куда уедет? – переспросила я, и на моем лице, как в зеркале, отразилось его замешательство. – Наши родители умерли. – О… – Он отвел взгляд в сторону. – Либерти… а она тебе точно сестра, не дочь? Неужели? Я не ослышалась? – Хочешь знать, нет ли у меня ребенка, о котором я ненароком подзабыла? – спросила я, скорее потрясенная, чем разгневанная. – Или хочешь спросить, не лгу ли я? Она мне сестра, Майк. – Извини. Извини. – Его лоб сморщился от досады. А потом он быстро заговорил: – По-моему, вы не очень-то похожи. Но мать ты ей или нет, значения не имеет. Итог-то ведь один, не так ли? Прежде чем я успела что-то ответить, дверь спальни с шумом распахнулась, и в комнату ворвалась взъерошенная Каррингтон. – Либерти, у меня кое-что случилось. Я вскочила с дивана, как с горячей плиты. – Что? Что случилось? – Кое-что само проскочило мне в горло без моего разрешения. Ах что б тебя! Вокруг моего сердца колючей проволокой обвился страх. – Что проскочило тебе в горло, Каррингтон? Ее лицо сморщилось и покраснело. – Мое пенни на счастье, – ответила она и заплакала. Пытаясь справиться с паникой и не потерять способности мыслить здраво, я вспомнила побуревшее пенни, которое мы подобрали на обитом ковровым покрытием полу лифта. Каррингтон хранила его в тарелке на нашем ночном столике. Я бросилась к ней и подхватила ее на руки. – Как тебя угораздило его проглотить? Как эта грязная монетка оказалась у тебя во рту? – Не знаю, – ревела она. – Я просто положила ее туда, а она взяла и проскочила в горло. Я как сквозь туман осознавала присутствие Майка, мямлившего что-то вроде, как все не вовремя и, может, он лучше пойдет. Мы не обращали на него никакого внимания. Я схватила телефон и, не отпуская Каррингтон с колен, набрала номер врача. – Ты же могла подавиться, – отчитывала я ее. – Каррингтон, не смей никогда больше ничего класть в рот: ни пенни, ни пятицентовые, ни десятицентовые монетки – ничего постороннего. Ты не повредила себе горло? Когда ты ее проглотила, она прошла до самого конца? Каррингтон, перестав плакать, важно задумалась над моими вопросами. – Кажется, я чувствую его у себя под грундиной, – ответила она. – Он застрял там. – Нет такого слова «грундина». – Мой пульс стучал, как отбойный молоток. Оператор на телефоне перевел меня в режим ожидания. Я лихорадочно соображала, может ли проглоченный пенни вызвать отравление металлом. Из чего делают пенни? Из меди? Не засядет ли этот пенни где-нибудь в пищеводе у Каррингтон и не потребуется ли операция по его удалению оттуда? Сколько, интересно, будет стоить такая операция? Женщина на другом конце провода была возмутительно спокойна, выслушивая описание нашего чрезвычайного случая. Она записала информацию и сказала, что педиатр перезвонит мне через десять минут. Я повесила трубку, продолжая держать Каррингтон на руках, которая сидела у меня на коленях, свесив голые ноги. К нам приблизился Майк. По выражению его лица я поняла, что этот вечер навсегда останется в его памяти как свидание в аду. Ему так же отчаянно хотелось уйти, как мне – чтобы он ушел. – Послушай, – неуклюже начал он, – ты классная девчонка, очень милая, но… Мне в жизни такого на данный момент не нужно. Мне нужна девушка без довеска. Видишь ли… я не могу помочь тебе наладить жизнь. У меня своих проблем выше крыши. Возможно, тебе этого не понять. Я все прекрасно понимала. Майк искал девушку без проблем и без прошлого, ту, о которой с полной уверенностью можно было сказать, что она не совершит ошибок, не разочарует его и не причинит боли. Позже мне станет жаль его. Ведь я знала, что Майка в его поисках женщины без довеска ждет в жизни множество разочарований. Но в тот момент я не чувствовала ничего, кроме раздражения. Я вспомнила, как в подобных случаях приходил на помощь Харди, как он решительно входил в комнату и брался за дело, я вспомнила, какое невероятное облегчение я испытывала, зная, что он рядом. Но Харди не было. Вместо него возле меня маячил какой-то никчемный мужчина, не удосужившийся даже предложить свою помощь. – Ничего страшного, – как можно беспечнее отозвалась я. Хотелось швырнуть чем-нибудь в него, как в приблудную собаку, от которой никак не можешь избавиться. – Спасибо за вечер, Майк. Мы сами справимся. Ты не обидишься, если я не пойду провожать тебя до двери… – Конечно-конечно, – поспешно сказал он. – Конечно. И с этим испарился. – Я умру? – с интересом и без особого беспокойства осведомилась Каррингтон. – Только если я поймаю тебя еще раз с пенни во рту, – ответила я. Перезвонивший нам педиатр прервал мой бурный поток эмоций: – Мисс Джонс, как ваша сестра дышит – с присвистом или задыхается? – Она не задыхается. – Я посмотрела Каррингтон в лицо. – Детка, дай-ка я послушаю, как ты дышишь. Она с энтузиазмом подчинилась, тут же изо всех сил задышав, как телефонный извращенец в трубку. – Хрипов не слышно, – сообщила я доктору и снова повернулась к сестре: – Все, Каррингтон, хватит. В трубке послышался смешок. – Все в порядке, Каррингтон жить будет. От вас же требуется только одно – последующие пару дней проверять ее стул, чтобы убедиться, что монета вышла. Если вы ее не обнаружите, можно будет сделать рентген, удостовериться, что она нигде не застряла. Но я почти с полной уверенностью могу вам гарантировать, что это пенни вы увидите в горшке. – Вы можете дать мне стопроцентную гарантию? – не успокаивалась я. – «Почти» мне сегодня не годится. Врач снова засмеялся: – Давать стопроцентные гарантии, мисс Джонс, не в моих правилах. Но для вас я сделаю исключение. Даю вам одну большую гарантию того, что в течение сорока восьми часов пенни окажется в горшке. Следующие два дня мне пришлось ковыряться в унитазе проволочным прутиком, всякий раз как Каррингтон рапортовала о выполнении задачи. И пенни наконец был обнаружен. Не один месяц после этого Каррингтон всем подряд сообщала, что у нее в животе побывал пенни на счастье. Теперь с нами должно случиться что-то очень хорошее, уверяла меня она, дай только срок.   [1] Bubba (англ.) – так в США уничижительно называют людей с низким экономическим статусом и низким уровнем образования. Слово, как правило, ассоциируется с белыми жителями южных штатов. [2] Программа помощи желающим избавиться от алкогольной зависимости. Впервые использована Ассоциацией анонимных алкоголиков.

Оглавление