Глава 15

Через четыре года я наконец стала квалифицированным стилистом салона «Уан». В основном я занималась колорированием – это у меня хорошо получалось, окрашивать волосы отдельными прядями и корректировать цвет. Я, как одержимый алхимик, обожала смешивать жидкие и пастообразные составы в многочисленных маленьких чашечках. Мне доставляло удовольствие производить бесчисленные мелкие, но требущих точности расчеты температуры и времени и, сделав аппликацию, получать ожидаемый результат. Черчилль продолжал приходить к Зенко стричься, но волосы на шее и брови корректировал у меня. Я всегда, когда он изъявлял желание, делала ему маникюр. Всякий раз, как у кого-нибудь из нас находился повод отпраздновать что-либо, мы ходили обедать, а поводы для этого представлялись довольно часто. Оставаясь вдвоем, мы разговаривали обо всем на свете. Я многое узнала о семье Черчилля, и в первую очередь о его четырех детях. Старшего, тридцатилетнего сына от первой жены, Джоанны, звали Гейдж. Остальных трех родила ему вторая супруга, Ава, – Джека, которому теперь исполнилось двадцать пять, Джо, на два года младше, и единственную дочь Хейвен, которая еще училась в колледже. Я узнала, что Гейдж, в три года потеряв мать, стал нелюдимым, замкнутым и недоверчивым, а одна из его бывших подружек сказала, что у него фобия ответственности. Не будучи знакомым с психологическими терминами, Черчилль не понимал, что это означает. – Это означает, что он не желает обсуждать свои чувства, – пояснила я, – или чувствовать себя уязвимым. Он боится оказаться связанным. Вид у Черчилля был озадаченный. – Это не фобия ответственности. Это значит, что он просто мужчина. Мы говорили и о других его детях. Джек был спортсменом и ловеласом, Джо жить не мог без компьютеров и приключений. Хейвен настояла на том, чтобы учиться в колледже непременно в Новой Англии, и никакие уговоры Черчилля подумать об Университете Раиса в Хьюстоне, об Университете Юты или, Бог ты мой, хотя бы о Техасском сельскохозяйственном университете ни к чему не привели. Я делилась с Черчиллем последними новостями о Каррингтон и иногда поверяла ему свои сердечные дела. Я рассказала ему о Харди, о том, как его образ всюду преследует меня. Харди был каждым ковбоем в потертых джинсах с небрежными движениями, каждой парой голубых глаз, каждым разбитым пикапом, каждым знойным безоблачным днем. – А может, – заметил Черчилль, – пора тебе оставить попытки не любить Харди и смириться с тем, что какая-то часть твоего существа всегда будет по нему тосковать. С некоторыми вещами, – сказал он, – нужно просто научиться жить, и все. – Но ведь нельзя полюбить, не вытравив из души прежнюю любовь. – Почему же? – Потому что в таком случае новые отношения подвергаются риску. Черчилль, по-видимому, позабавленный моими словами, ответил на это, что любые отношения в том или ином смысле подвергаются риску и лучше не подковыривать их с краев. Я с ним не согласилась. Мне очень хотелось окончательно освободиться от Харди. Но я не знала как. Я все надеялась в один прекрасный день встретить мужчину, такого неотразимого, что не смогу устоять перед ним и рискну полюбить снова. Вот только что-то я очень сомневалась, что такой человек существует. И Том Хадсон, с которым я познакомилась, пока ждала родительского собрания в коридоре школы Каррингтон, таким человеком, конечно же, не был. Это был разведенный отец двоих детей, этакий большой плюшевый мишка с каштановыми волосами и аккуратно подстриженной каштановой бородкой. Я встречалась с ним уже год, довольствуясь необременительностью наших отношений. У Тома был гастроном, и мой холодильник всегда был до отказа забит разными деликатесами: французскими и бельгийскими сырами, банками томатно-грушевого чатни, генуэзским песто, спаржевым супом-пюре в бутылках, маринованными перцами в банках и тунисскими зелеными оливками. Мы с Каррингтон буквально объедались всем этим богатством. Мне очень нравился Том. Я изо всех сил пыталась в него влюбиться. Он был хорошим отцом своим детям, и я ни минуты не сомневалась, что к Каррингтон он относился бы ничуть не хуже. Том был очень положительным, и существовала масса причин его полюбить. Но такое нередко случается – встречаешься с хорошим человеком, который, бесспорно, заслуживает любви, и – вот досада! – страсти между вами не хватает, даже чтобы зажечь маленькую чайную свечку. Мы занимались любовью по выходным, когда его бывшая жена забирала детей к себе, а я оставляла Каррингтон с нянькой. Секс с ним, к несчастью, оказался не ахти какой. Я никогда не могла кончить, когда Том находился во мне. Все, что я в это время чувствовала, – это слабое давление изнутри, как от вагинального расширителя в гинекологическом кресле, а потому он начинал с того, что пальцами доводил меня до оргазма. Это не всегда срабатывало, хотя, бывало, мне удавалось наконец достичь нескольких долгожданных спазмов. Когда же и это оказывалось мне недоступным и я чувствовала саднящую боль от его растираний, то имитировала оргазм. После этого Том либо мягко наклонял мою голову вниз, пока я не брала у него в рот, либо опускался на меня, и мы совершали это в миссионерской позе. Программа никогда не менялась. Я приобрела пару книг по сексологии, пытаясь придумать, как поправить дело. Мои смущенные просьбы попробовать пару поз, о которых я узнала из книг, Тома насмешили. Он сказал, что сути это все равно не меняет: бочка А входит в отверстие Б. Но если мне хочется чего-то новенького, сказал он, то он только за. Убедившись, что Том прав, я пришла в ужас. Я чувствовала себя дурой и просто сгорала со стыда: сколько я ни старалась, но даже в этих причудливых позах, достойных йогов, я не могла кончить. От чего Том наотрез отказался, так это доставить мне оральное удовольствие. Запинаясь, пунцовая от смущения, я попросила его об этом. Признаюсь, никогда в жизни мне не было так стыдно, как тогда, но еще больший стыд я испытала, когда Том извиняющимся тоном ответил, что никогда не любил этого. Это негигиенично, сказал он, да и вообще ему это претит. Если я не обижусь, то он предпочел бы обойтись без этого. Я поспешила заверить его, что нет, конечно же, я не обижусь и не хочу, чтобы он шел против своей природы. Однако с тех пор каждый раз, как мы ложились в постель и он пригибал мою голову вниз, я стала чувствовать некоторое возмущение. Потом, правда, мучилась угрызениями совести: ведь Том был щедр во многих других отношениях. Ерунда, сказала я себе. Есть многое другое, чем можно заниматься в постели. Однако сложившаяся ситуация меня сильно беспокоила. Казалось, я упускаю в жизни что-то очень важное, и однажды утром, до открытия салона, я поделилась своими тревогами с Энджи. Подготовив все необходимое к рабочему дню и почистив инструменты, мы начали наводить марафет. Я брызгала волосы придающим объем спреем, а Энджи тем временем красила губы блеском. Не помню точно, как я сформулировала вопрос, кажется, спросила что-то вроде того, был ли у нее когда-нибудь бойфренд, отказывавшийся что-то делать в постели. Наши с Энджи взгляды встретились в зеркале. – Он не хочет, чтобы ты брала у него в рот? Все, кто был в зале, оглянулись на нас. – Нет, это ему нравится, – шепотом ответила я. – Он… это… отказывается делать это мне. Искусно подведенные брови Энджи взметнулись вверх. – Не хочет, значит, кушать мексиканскую тортилью, брезгует? – Ага. Говорит… – я чувствовала, как на моих щеках начинают пламенеть алые флаги, – это негигиенично. На лице Энджи отразилось возмущение. – Не более, чем у мужчин! Вот бездарь. Что за эгоист… Либерти, большинству мужчин нравится делать это с женщиной. – Правда? – Это их заводит. – Да? – Приятно слышать. После этого я стала меньше переживать от того, что решилась попросить об этом Тома. – Дорогая моя, – сказала Энджи, качая головой, – ты должна его бросить. – Но… но… – В необходимости столь радикальных мер я не была уверена. Никогда и ни с кем я не встречалась так долго, как с ним, и мне нравилось мое надежное положение. Мне вспомнились мамины мимолетные связи. Теперь я ее понимала. Строить любовные отношения – это все равно что готовить обед из остатков. Некоторые из них, например, мясной рулет или банановый пудинг, немного полежав, становятся только лучше. Но другие, вроде пончиков или пиццы, нужно выбрасывать сразу. Их разогревай не разогревай, ничего путного уже не выйдет: они хороши только свежие. Я ждала, что Том окажется мясным рулетом вместо пиццы. – Брось его, тебе говорю, ей-богу, – уговаривала меня Энджи. Хизер, маленькая блондинка из Калифорнии, не смогла не вмешаться. Что бы она ни говорила, все звучало как вопрос, даже если таковым не являлось. – Что, Либерти, проблемы с бойфрендом? – У нее шестьдесят восемь, – опередила меня с ответом Энджи. Со всех сторон послышались вздохи сочувствия. – Что такое шестьдесят восемь? – Это значит, он хочет, чтобы ты брала у него в рот, – ответила Хизер, – но платить услугой за услугу не хочет. Если б он тоже тебе это делал, он был бы шестьдесят девять, а так он типа твой должник. Алан, разбиравшийся в мужчинах лучше, чем мы все, вместе взятые, сказал, тыча в меня круглой кисточкой: – Избавляйся от него, Либерти. Шестьдесят восемь не изменишь. – Но у него есть другие положительные качества, – запротестовала я. – Он хороший друг. – Никакой он не хороший, – возразил Алан. – Ты только так думаешь. Погоди еще, рано или поздно шестьдесят восемь откроет тебе свое истинное лицо и за пределами спальни. Ты будешь сидеть дома, а он пойдет гулять с дружками. Он купит себе новую машину, а ты будешь ездить на старой. Шестьдесят восемь всегда стремится заграбастать себе самый лучший кусок пирога, радость моя. Не трать на него время. Поверь мне, я все это знаю по опыту. – Алан прав, – поддержала его Хизер. – Я сама пару лет назад встречалась с шестьдесят восемь. Поначалу вроде ничего, типа клевый чувак. А потом оказался козлом, каких свет не видывал. Жуткая сволочь. Мне до настоящего момента и в голову не приходило порвать с Томом. Но теперь, подумав об этом, я вдруг неожиданно испытала облегчение. Я поняла: меня мучили вовсе не проблемы с оральным сексом. Дело заключалось в том, что эмоционально мы с ним были совершенно разные люди. На самом деле Тома ничуть не интересовало, что таят в себе потаенные уголки моего сердца, а меня не интересовал он. Мы проявляли гораздо большую изобретательность в выборе деликатесов, чем на опасной территории истинных отношений. Я начала сознавать, как редко между людьми устанавливается такая связь, какая возникла у нас с Харди. И вот Харди разорвал ее, отказался от меня по каким-то ложным причинам. Я очень надеялась, что и ему теперь, так же как мне, трудно строить отношения с кем-либо. – И как лучше всего с этим покончить? – спросила я. Энджи добродушно потрепала меня по спине: – Скажи ему, что ваши отношения развиваются не так, как ты этого ожидала. Скажи, никто в этом не виноват, просто тебя это не устраивает, и все. – И смотри, ни в коем случае не бросай бомбу на своей территории, – присовокупил Алан, – потому что выпроваживать человека потом всегда тяжелее, чем уйти самой. Так что выложи ему все это у него дома и сразу уходи. Вскоре после этого я набралась смелости объясниться с Томом, когда мы были у него. Я сказала, что мне было приятно проводить с ним время, но у нас ничего не вышло и дело не в нем, а во мне. Том выслушал меня внимательно и невозмутимо, лишь едва заметно двигались мускулы под его бородой. Он не задал ни одного вопроса. Не сказал ни слова против. «Может, это и для него тоже облегчение, – подумала я. – Может, его не меньше моего тревожили наши ущербные отношения». Том проводил меня до двери, где я остановилась, судорожно стиснув в руках сумочку. «Как хорошо, – подумала я, – что обошлось без прощального поцелуя». – Я… я желаю тебе счастья, – проговорила я. Это была вычурная и старомодная фраза, однако, по-моему, никакие другие слова не могли так точно передать мои чувства на тот момент. – Да, – сказал он. – Тебе того же, Либерти. Надеюсь, ты найдешь время поработать над собой и своей проблемой. – Моей проблемой? – Твоей фобией ответственности, – сказал он участливо. – Страхом близости. Над этим следует работать. Удачи. Дверь мягко закрылась прямо перед моим носом.   На следующий день на работе я появилась позже обычного, а потому с отчетом обо всем пришлось повременить. Только поработав в салоне красоты, узнаешь, какое удовольствие большинство стилистов получают, копаясь в чужих взаимоотношениях. Наши кофе-брейки и перекуры нередко превращались в сеансы групповой терапии. О разрыве с Томом я почти не печалилась, вот только его последний выстрел слегка меня задел. Я не винила его за то, что он сказал: ведь ему только что дали от ворот поворот. Однако в глубине души у меня шевелилось подозрение, что он прав. Возможно, я и впрямь боялась близости. Я никого никогда не любила, кроме Харди, который занозой засел в моем сердце. Он продолжал мне сниться, и после таких снов я просыпалась, ощущая шум крови, вся взмокшая и вновь живая. Я боялась, что поступила неправильно, отказав Тому. Скоро Каррингтон должно было исполниться десять. Все эти годы она росла без отца. Нам в жизни необходим был мужчина. Едва я вошла в салон, который только-только открылся для клиентов, как Алан сообщил, что Зенко желает немедленно поговорить со мной. – Но ведь я опоздала только на несколько минут… – начала было оправдываться я. – Нет-нет, не в этом дело. Речь о мистере Тревисе. – Он сегодня придет? Выражение лица Алана было невозможно понять. – Не думаю. Я пошла в служебное помещение салона. Зенко стоял, держа в руке фарфоровую чашку с горячим чаем. Оторвавшись от книги для записей клиентов в кожаном переплете, он поднял на меня глаза. – Либерти, я просмотрел ваше расписание на сегодняшний день. – Слово «расписание» он произнес на английский манер. Это было одно из его любимых словечек. – После пятнадцати тридцати вы, кажется, свободны. – Да, сэр, – с опаской сказала я. – Мистер Тревис хочет, чтобы вы приехали к нему подстричь его. Вы знаете адрес? Я озадаченно покачала головой: – Вы хотите, чтобы поехала я? А почему не едете вы? Ведь вы сами всегда его стрижете. Зенко объяснил, что к нему из Нью-Йорка прилетает одна известная актриса и он не может ей отказать. – Кроме того, – продолжал он нарочито монотонным голосом, – мистер Тревис попросил прислать именно вас. Ему, после того что с ним случилось, сейчас нелегко, и он думает, что ему, возможно, полегчает, если… – А что с ним случилось? – Я почувствовала пугающий выброс адреналина, разлившегося по всему моему телу, вроде того, какой ощущаешь, боясь упасть с лестницы. Даже если и не оступилась, тело уже готовится к катастрофе. – Я думал, вы в курсе, – сказал Зенко. – Мистер Тревис две недели назад упал с лошади. Для человека в возрасте Черчилля падение с лошади совсем не пустяк. Можно травмировать шейные позвонки, сломать или раздробить кости. Мои губы округлились в беззвучном «О!». Мои руки задвигались в разных направлениях – сначала приблизились ко рту, потом, скрестившись, поднялись к плечам. – Насколько это серьезно? – нашла я в себе силы выговорить. – Не знаю подробностей, но кажется, у него сломана нога и ему сделали несколько операций… – Зенко замолчал, внимательно глядя на меня. – Вы побледнели. Не хотите ли присесть? – Нет. Все в порядке. Я просто… – Мне самой было странно, что все произошедшее с Черчиллем я приняла так близко к сердцу. Мне хотелось немедленно лететь к нему. Сердцебиение в груди перешло в болезненное щемящее чувство. Мои руки соединились, переплетясь пальцами, как у молящегося ребенка. В голове замелькали разнообразные картинки, образы, не имевшие никакого отношения к Черчиллю Тревису. Моя мать в белом платье в мелкий цветочек. Мой отец, существовавший для меня лишь на черно-белой плоскости галоида серебра. Яркие огни ярмарочной площади, дрожащие на решительном лице Харди. Тени внутри теней. Мне стало трудно дышать. Но вот я вспомнила о Каррингтон. Я уцепилась за ЭТОТ образ, за свою сестру, моего ребенка, и паника, закрутившись в вихре, отступила. До меня словно издалека дошел вопрос Зенко, готова ли я ехать в Ривер-Оукс делать стрижку. – Конечно, – ответила я, пытаясь говорить нормальным голосом. Как ни в чем не бывало. – Разумеется, я поеду. Когда я обслужила своего последнего клиента, Зенко вручил мне адрес и два разных кода. – Иногда у ворот дежурит охранник, – пояснил он. – У него там ворота? – спросила я. – У него охранник? – Это называется система безопасности, – сказал Зенко. Его лишенный эмоций тон звучал более уничижительно, чем откровенный сарказм. – Богатым людям без этого нельзя. Я взяла протянутый мне листок бумаги. Мою «хонду» следовало помыть, но я пожалела времени. Мне было необходимо как можно скорее увидеть Черчилля. Чтобы добраться от салона до его дома, у меня ушло всего пятнадцать минут. В Хьюстоне расстояния измеряются минутами, а не милями, поскольку городские пробки способны превратить даже самый короткий путь в мучительное продвижение сквозь преисподнюю, где агрессивное поведение водителей всего лишь обычная техника вождения. Я слышала, Ривер-Оукс сравнивают с Хайленд-парком в Далласе, но Ривер-Оукс больше и еще дороже. Его можно назвать Беверли-Хиллз Техаса. Ривер-Оукс – это около тысячи акров земли, расположенных на равном расстоянии от делового центра города и жилых кварталов, с двумя школами, закрытым клубом, высококлассными ресторанами и магазинами, а также морем дивных цветов, высаженных вдоль дорожек. В 1920-х годах, когда был основан Ривер-Оукс, существовало, что называется, джентльменское соглашение не допускать туда негров и латиноамериканцев, за исключением прислуги. Теперь тех так называемых джентльменов уж нет и в помине, а население Ривер-Оукс стало куда более разнородным. Сейчас тут живут не только белые, но все живущие там определенно богаты. Стоимость самых дешевых домов начинается от миллиона долларов и выше. Моя видавшая виды «хонда» катила по улицам двухэтажных особняков, мимо «мерседесов» и «БМВ». Дизайн некоторых домов был выдержан в стиле испанского Возрождения – с выложенными плиткой террасами, башенками и орнаментальными балконными балюстрадами из кованого железа. Для других образцами послужили жилища новоорлеанских плантаторов или дома в колониальном стиле, как в Новой Англии, – с белыми колоннами, фронтонами и каминными трубами с каннелюрами. Все это были просторные особняки с ухоженными участками вокруг, стянувшимися вдоль дорожек тенистыми дубами, напоминающими каких-то стражей-исполинов. Я предполагала, что дом Черчилля должен представлять собой нечто грандиозное, но все равно оказалась не готова к встрече с ним. Это было целое имение в три акра с ручьем и каменным домом, построенным на манер европейского дворца, который располагался в глубине участка. Я остановилась у массивных железных ворот и ввела код. Ворота, к моему облегчению, медленно, как в сказке, отворились. Ведущая к дому широкая мощеная дорожка разветвлялась надвое, одно из ответвлений окружало дом, другое вело к отдельно стоявшему гаражу, места в котором запросто хватило бы на десять машин. Я подъехала к гаражу и припарковалась сбоку, постаравшись занять самое незаметное место. Моя бедная «хонда» выглядела развалюхой, оставленной с тем, чтобы ее увезли на свалку. Двери гаража были полностью стеклянными, и за ними, точно на витрине, красовались «мерседес»-седан, белый «бентли» и желтая «шелби-кобра» с раллийными полосами. С другой стороны гаража стояли и другие машины, но я была почти в бессознательном состоянии и испытывала нервный мандраж, так что мне было не до того, чтобы их разглядывать. Стоял сравнительно прохладный осенний день, и я радовалась робкому ветерку, холодившему мой покрытый испариной лоб. Держа в руке сумку с необходимыми принадлежностями, я приблизилась к парадной двери. Растения и окаймленные живой изгородью участки лужайки вокруг дома смотрелись так, будто их поливали водой «Эвиан» и стригли ножничками для кутикул. Можно было побиться об заклад, что длинные шелковые полоски мексиканского ковыля по обеим сторонам центральной дорожки причесывали карманным гребешком. Я потянулась к кнопке звонка, расположенной под встроенной видеокамерой вроде одной из тех, что видишь у банкоматов. Позвонив, я увидела, как видеокамера с жужжанием сфокусировалась на мне, и чуть было не отскочила в сторону. Я вдруг вспомнила, что, уезжая из салона, не причесалась и даже не поправила макияж. Но теперь было поздно: я стояла возле дверей богатого дома, и звонок своим зорким глазом упирался прямо в меня. Не прошло и минуты, как дверь открылась. Меня встретила стройная пожилая женщина, элегантно одетая – в зеленых брюках, расшитых бисером туфлях без задника и узорчатой шифоновой блузке. На вид ей можно было дать лет шестьдесят, но она была так ухожена, что, возможно, ей было и все семьдесят. Ее серебристые волосы были подстрижены и уложены в начес «канализационный засор», в идеальном объемном массиве которого не было ни дырочки. Мы были с ней почти одного роста, но ее прическа добавляла ей, наверное, дюйма три. Бриллиантовые серьги размером с елочные украшения свисали из ушей почти до самых плеч. Она улыбнулась, и от этой искренней улыбки ее глаза превратились в знакомые темные щелочки. Я тут же сообразила, что это старшая сестра Черчилля, Гретхен, которая была три раза помолвлена, но так и не вышла замуж. Черчилль рассказал, что все женихи Гретхен трагически погибли: первый во время Корейской войны, второй в автокатастрофе, третий от порока сердца, о котором никто не подозревал до тех пор, пока тот внезапно не убил его. Потеряв последнего жениха, Гретхен заявила, что теперь у нее нет сомнений: ей на роду написано остаться незамужней, и с тех пор жила одна. Ее история тронула меня чуть ли не до слез. Я вообразила сестру Черчилля старой девой, одетой во все черное. – Ей не одиноко от того, – спросила я робко, – от того, что у нее никогда не было… – Я запнулась, раздумывая, как бы получше выразиться. Плотской любви? Физической близости? – Что в ее жизни не было мужчины? – Да нет, черт возьми, она вовсе не чувствует себя одинокой, – ответил Черчилль, фыркнув. – Гретхен никогда не упускает возможности повеселиться. Мужчин у нее было более чем достаточно – она просто не хочет выходить замуж. Глядя на эту приятную женщину, видя блеск ее глаз, я подумала про себя: «Да вы та еще штучка, мисс Гретхен Тревис». – Либерти, я Гретхен Тревис. – Она посмотрела на меня так, будто мы с ней давние подруги, и, потянулась, чтобы пожать мои руки. Я поставила на пол сумку и неуклюже ответила ей рукопожатием. Ее теплые и тонкие пальцы были унизаны массивными кольцами с драгоценными камнями. – Черчилль рассказывал мне о вас, но не сказал, какая вы красавица. Хотите пить, моя милая? У вас тяжелая сумка? Оставьте ее здесь, а мы попросим кого-нибудь ее принести. Знаете, кого вы мне напоминаете? Как и Черчилль, она буквально забрасывала вопросами. – Благодарю вас, мэм, я не хочу пить, – поспешила ответить я. – А сумку я и сама могу донести. – Я подняла с пола сумку. Гретхен втянула меня внутрь, не отпуская мою свободную руку, словно я была ребенком, которого нельзя отпустить одного бродить по дому. Это было странно, но приятно – держаться за руку взрослой женщины. Мы пошли по мраморному полу холла с потолками высотой в два этажа. Вдоль стен располагались ниши с бронзовыми скульптурами. Голос Гретхен отдавался негромким эхом. Мы направились к дверям лифта, спрятанного под лестницей в форме подковы. – Риту Хейворт, – сказала Гретхен, отвечая на собственный вопрос. – В «Джильде» – с вьющимися волосами и длинными ресницами. Вы видели этот фильм? – Нет, мэм. – Не видели, ну и ладно. Там, кажется, несчастливый конец. – Она выпустила мою руку и нажала на кнопку вызова лифта. – Можно подняться по лестнице. Но так гораздо проще. Не нужно стоять, если можно сесть, не стоит идти пешком, когда можно ехать. – Да, мэм. – Я оправила на себе одежду, натянув черную кофточку с клиновидным вырезом на пояс белых джинсов. Из босоножек на низком каблуке без пятки у меня выглядывали ногти с красным лаком. Жаль, подумала я, что не оделась утром получше, но я ведь не знала, как все сегодня обернется. – Мисс Тревис, – обратилась я к хозяйке дома, – скажите, пожалуйста, как… – Гретхен, – поправила меня она. – Просто Гретхен. – Гретхен, как он? Я только сегодня узнала о том, что случилось, иначе прислала бы цветы или открытку… – Ох, милочка, цветы – это лишнее. Нам тут столько всего наприсылали, что мы не знаем, куда это все девать. Мы старались не распространяться о несчастном случае. Черчилль говорит, что не хочет никому доставлять беспокойства. Он ведь в гипсе и в кресле-каталке и от этого, думаю, чувствует себя ужасно неловко. – У него нога в гипсе? – Пока в мягком. Через две недели наложат жесткий гипс. Доктор сказал, у него… – Гретхен сосредоточенно прищурилась, – осколочный перелом большой берцовой кости, открытый перелом малоберцовой кости и еще сломалась одна из таранных костей. Ему в ногу поставили восемь длинных винтов, стержень снаружи потом уберут, а вот металлическая пластина останется внутри навсегда. – Гретхен издала смешок. – Теперь ему никогда не пройти через металлоиекатель в аэропорту. Хорошо, что у него свой собственный самолет. Я слабо кивнула, но говорить что-либо была не в силах. Я попробовала прибегнуть к старому приему, который помогал удерживаться от слез. О нем мне рассказал когда-то муж Марвы, мистер Фергусон. Когда кажется, что вот-вот заплачешь, потри кончиком языка мягкое нёбо. Пока это делаешь, сказал он, слезы не потекут. Это работало, хотя и не всегда. – О, Черчилль – очень сильный человек, – продолжала Гретхен, цокая языком при виде выражения на моем лице. – О нем нечего волноваться, милочка. Побеспокойтесь лучше обо всех нас. Он будет выведен из строя по меньшей мере в течение пяти месяцев. Мы все за это время просто с ума сойдем. Дом смахивал на музей – с широкими коридорами и высокими потолками, с живописными полотнами на стенах, каждое с отдельной подсветкой. В доме было тихо, но где-то в отдаленных комнатах все же что-то происходило: звонили телефоны, слышались не то какие-то хлопки, не то удары молотком, безошибочно узнаваемое позвякивание металлических кастрюль и сковородок. Какие-то невидимки работали вовсю. Никогда еще я не видела такой просторной спальни, как та, в которую мы прошли. В этом помещении запросто уместилась бы вся моя квартира, да еще и свободное место осталось бы. Ряды высоких окон были снабжены колониальными ставнями. Пол из струганного вручную орехового дерева кое-где устилали специально состаренные килимы[1], каждый из которых стоил, наверное, как новенький «понтиак». В одном углу комнаты по диагонали располагалась широченная кровать с резными в виде спирали столбиками. Отдельную зону образовывали два двухместных диванчика, глубокое мягкое кресло с откидывающейся спинкой и плоский плазменный телевизор на стене. Я сразу же отыскала глазами Черчилля: он сидел в кресле-каталке с поднятой ногой. Всегда хорошо одетый, сейчас Черчилль был в спортивных брюках с разрезанной штаниной и желтом легком свитере. Своим видом он напоминал раненого льва. В несколько шагов преодолев разделявшее нас расстояние, я обвила его руками за шею и, вдыхая знакомый запах кожи и слабый аромат дорогого одеколона, прижалась губами к его макушке, под седой шевелюрой которой ощущалась крепкая выпуклость его черепа. Черчилль поднял руку и крепко потрепал меня по спине. – Ничего-ничего, – послышался его скрипучий голос. – Не надо так. До свадьбы заживет. Сейчас же прекрати. Я вытерла мокрые щеки и выпрямилась. В горле у меня стояли слезы, и я откашлялась. – Вы что… пробовали изобразить трюк в стиле Одинокого ковбоя? Черчилль нахмурился. – Мы с приятелем объезжали верхом его поместье. Вдруг из мескитовых зарослей выскочил заяц, и лошадь испугалась. Не успел я и глазом моргнуть, как уже летел вверх тормашками. – Спину не повредили? Шея цела? – Да, все в порядке. Только вот нога. – Черчилль вздохнул и заворчал: – Теперь несколько месяцев буду прикован к этому креслу. И только телевизор, а по нему ничего, кроме дряни. В ванне придется сидеть на пластмассовом стульчике. Все мне придется подавать, сам ни черта не могу. А мне и так уж нет мочи как опротивело то, что со мной обращаются как с инвалидом. – Вы и есть инвалид, – сказала я. – Разве нельзя успокоиться и наслаждаться тем, что с вами все вокруг нянчатся? – Нянчатся? – с негодованием в голосе воскликнул Черчилль. – Да никому до меня дела нет, меня все забросили и хотят уморить. Еду приносят, когда им заблагорассудится. Никого не дозовешься, когда надо. Стакана воды никто не подаст. Да лабораторная крыса содержится лучше, чем я. – Ну-ну, Черчилль, – успокаивающе заворковала Гретхен. – Мы еще не привыкли к такому порядку, хотя стараемся как можем. Но мы еще исправимся. Черчилль оставил ее слова без внимания с явным намерением до конца излить свои жалобы сочувствующему слушателю. Вот сейчас пора принимать викодин, сказал он, а его так далеко задвинули на столике в ванной, что достать его он не в состоянии. – Я принесу, – с готовностью отозвалась я и бросилась в ванную. Огромное пространство ванной было облицовано терракотовой плиткой и мрамором с красными прожилками, в центре помещалась овальная ванна, наполовину утопленная в пол. Душевая кабина и окно были целиком из стеклоблоков. Как хорошо, подумала я, что в ванной так просторно – Черчиллю есть где развернуться в кресле-каталке. На одном из столиков я разыскала скопление коричневых медицинских склянок, а рядом с ними обычный пластмассовый диспенсер для стаканчиков «Дикси», который в этой идеальной, словно сошедшей со страниц глянцевого журнала обстановке казался совсем не к месту. – Одну или две? – крикнула я, открывая викодин. – Две. Я налила в стаканчик воды и принесла Черчиллю таблетки. Он взял их, поморщившись, уголки его губ посерели от боли. Я не могла себе представить, как сильно у него болела нога, кости которой восставали против инородных металлических штифтов и винтов. Наверное, его организм испытывал стресс, собираясь с силами для борьбы с такой серьезной травмой. Я спросила Черчилля, не хочет ли он отдохнуть, а я могла либо подождать, либо приехать в любое другое время. Но он твердо отказался, заявив, что уже достаточно наотдыхался. А вот в чем он действительно нуждается, так это в хорошей компании, которой ему в последнее время очень не хватает. И, сказав это, бросил многозначительный взгляд на Гретхен, которая невозмутимо ответила, что если человек хочет находиться в хорошей компании, то он прежде всего сам должен вести себя соответствующим образом. После минуты беззлобных пререканий Гретхен удалилась, напомнив Черчиллю, чтобы он позвонил по внутренней связи, если ему что-нибудь понадобится. Я покатила кресло-каталку в ванную и установила ее возле умывальника. – Звони не звони, по внутренней связи никто никогда не отвечает, – с раздражением пожаловался Черчилль, наблюдая за тем, как я распаковываю свои инструменты. Я вытащила и, встряхнув, развернула черную парикмахерскую накидку, которой обернула Черчиллю плечи. – Вам нужна мобильная рация. Вот тогда вы сможете при необходимости связаться с человеком напрямую. – Гретхен за своим сотовым телефоном-то уследить не может, – ответил Черчилль. – А уж заставить ее носить с собой рацию точно невозможно. – Разве у вас нет личного помощника или секретаря? – Был, – признался Черчилль. – Но я уволил его на прошлой неделе. – Почему? – Он не выносит, когда на него орут. А у самого вместо головы задница. Я улыбнулась. – Надо было вам сначала найти кого-нибудь на его место, а уж потом увольнять. – Я наполнила бутылочку с пульверизатором водой из-под крана. – У меня есть кое-кто на примете. – Кто же? Черчилль коротко в нетерпении махнул рукой, как бы желая сказать, что это не важно, и откинулся в кресле Я увлажнила его полосы, аккуратно расчесала и стала старательно стричь их прядь за прядью, когда заметила, что лекарство подействовало. Жесткие линии его лица расслабились, а глаза утратили фарфоровый блеск. – Это ведь, по сути, первая стрижка, которую я вам делаю, – заметила я. – Наконец-то я могу включить вас в свое резюме. Он издал смешок. – Сколько ты уже работаешь у Зенко? Года четыре? – Почти пять. – И сколько он тебе платит? Слегка удивившись вопросу, я хотела ответить, что это мое личное дело. Но потом подумала, что утаивать от него эту информацию в общем-то незачем. – Двадцать четыре в год, – отозвалась я, – плюс чаевые. – Мой помощник получал пятьдесят в год. – Прилично. Держу пари, ему за эти деньги приходилось пахать день и ночь. – Да нет. Он выполнял кое-какие поручения, следил за моим графиком, делал кое-какие телефонные звонки, набирал на компьютере мою книгу. Все в этом духе. – Вы пишете очередную книгу? Черчилль кивнул: – Главным образом об инвестиционных стратегиях. Но часть книги – автобиографические сведения. Некоторые страницы я пишу сам от руки, некоторые наговариваю на диктофон. А мой ассистент набирает все это на компьютере. – Эффективнее было бы вам самому все набирать. – Я снова расчесала его волосы, выискивая естественный пробор. – Некоторым вещам мне уже поздно учиться. Клавиатуру мне уже не осилить. – Ну так наймите секретаря на временную работу. – Не хочу временного секретаря. Мне нужен такой человек, кого бы я знал и кому мог бы доверять. Наши взгляды встретились в зеркале, и я догадалась, к чему он ведет. «Господи, Боже мой!» – ахнула я про себя. Мой лоб прорезала напряженная складка, придав лицу хмурое выражение. Я опустилась на корточки, определяя правильные углы, точными движениями ножниц отщипывая волосы. – Я стилист по прическам, – сказала я, не глядя на него, – а не секретарь. Если я уйду от Зенко, его салон для меня будет закрыт навсегда. Я уже не смогу туда вернуться. – Это не временное предложение, – возразил Черчилль мягко и без напряжения, что давало некоторое представление о его умении вести деловые переговоры. – Здесь много работы, Либерти. И большая ее часть гораздо увлекательнее, чем дуракаваляние с чужими кутикулами. Не обижайся – в твоей работе нет ничего плохого, и ты с ней отлично справляешься… – Ну спасибо вам. –…но ты можешь у меня многому научиться. Мне еще далеко до пенсии, и многое нужно успеть сделать. Мне нужна помощь человека, на которого можно положиться. Скептически рассмеявшись, я взялась за электрическую машинку. – С чего вы взяли, что на меня можно положиться? – Ты не из тех, кто пасует перед трудностями, – ответил он. – Ты не бросаешь начатое. Ты идешь по жизни с открытым забралом. Это намного важнее, чем умение печатать. – Это вы сейчас так говорите. Вы еще не видели, как я печатаю. – Научишься. Я медленно покачала головой: – Вы, значит, слишком старый, чтобы учиться пользоваться клавиатурой, а я нет? – Именно. Я раздраженно улыбнулась и включила машинку. Ее назойливое жужжание приостановило разговор. Черчиллю определенно требовался кто-то более квалифицированный, чем я. Какие-то мелкие поручения я могу выполнять. Но делать звонки от его имени, помогать в работе над книгой, общаться, пусть даже немного, с людьми его круга. Это мне не по плечу. Но вместе с тем я с удивлением обнаружила, что во мне заговорили амбиции. Сколько же выпускников колледжей с их шапками с кисточками и новенькими корочками дипломов глотку перегрызли бы за такой шанс. Такое бывает только раз в жизни. Я работала над прической Черчилля, наклоняя его голову назад, старательно придавая ей форму. Наконец я выключила машинку и начала смахивать с его шеи волосы. – А если не получится? – будто со стороны услышала я свой голос. – Я получу предварительное уведомление об увольнении за две недели? – О чем разговор, – ответил Черчилль, – и щедрое выходное пособие. Только вот все получится. – А как насчет медицинской страховки? – Я обеспечу вам с Каррингтон те же страховые полисы, что и у членов моей семьи. Вот черт возьми! Кроме льготной вакцинации для малоимущих женщин и детей, мне приходилось оплачивать все издержки, связанные с медицинским обслуживанием моим и Каррингтон. К счастью, на здоровье мы не могли пожаловаться. Но малейший кашель, легкая простуда, отит, каждая незначительная проблема, которая могла перерасти в серьезную, всякий раз просто сводили меня с ума. Мне хотелось иметь в своем бумажнике пластиковую карточку с номером группы. И хотелось ее так сильно, что каждый раз, как я думала об этом, мои руки сжимались в кулаки. – Напиши мне список всех своих пожеланий, – сказал Черчилль. – Я не буду мелочиться. Ты меня знаешь. Ты знаешь, что я буду справедлив. Только одно не подлежит обсуждению. – Что именно? – Мне по-прежнему не верилось, что мы вообще ведем этот разговор. – Я хочу, чтобы вы с Каррингтон жили здесь. У меня отнялся язык. Я молчала и ошарашенно смотрела на Черчилля. – Нам с Гретхен нужно, чтобы кто-то был в доме, – объяснил он. – Я в кресле-каталке, и даже когда встану с него, передвигаться мне будет сложно. У Гретхен же в последнее время кое-какие проблемы, в том числе и склероз. Она все говорит, что собирается вернуться к себе, но на самом деле она здесь навсегда. Мне нужен кто-то, кто бы следил за ее и за моим расписаниями. Не хочу, чтобы этим занимался посторонний человек. – Глаза Черчилля пронизывали меня насквозь, голос звучал легко и непринужденно. – Вы можете приезжать и уезжать, когда вздумается, словом, чувствовать себя здесь совершенно свободно – как дома. Каррингтон пойдет в начальную школу Ривер-Оукс. Здесь наверху восемь свободных комнат для гостей, выбирайте любую по свому вкусу. – Но я не могу вот так просто сорвать Каррингтон с места… новый дом, новая школа… тогда как еще не известно, выйдет из этого что-нибудь или нет. – Ты просишь у меня гарантий, я не могу их дать. Могу обещать только одно: мы сделаем все возможное. – Ей ведь нет еще и десяти. Вы понимаете, с чем будет сопряжено ее появление здесь? Маленькие девочки – шумный народ. От них сплошной беспорядок. Они… – Я вырастил четверых детей, – перебил Черчилль, – в том числе и одну дочь. Я знаю, какие они бывают в восемь лет. – Хорошо рассчитанная пауза. – Я тебе вот что скажу: мы наймем преподавателя языка, который будет приходить сюда дважды в неделю. Возможно, Каррингтон захочет учиться играть на фортепиано. У нас внизу стоит «Стейнвей», к которому никто не притрагивается. Она любит купаться?.. Я велю установить в бассейне горку. Устроим ей на день рождения праздник в бассейне. – Черчилль, – пробормотала я, – что, черт возьми, вы делаете? – Пытаюсь сделать тебе предложение, от которого ты не сможешь отказаться. Я боялась, что именно этим и кончится дело. – Ну соглашайся же, – подталкивал он меня, – и всем будет хорошо. – А если я откажусь? – Наша дружба сохранится. И предложение останется в силе. – Он слабо пожал плечами и, взмахнув руками, указал на кресло-каталку: – Куда ж я теперь денусь? Я… – Язапустила пальцы в свои волосы. – Мне нужно подумать. – Конечно, сколько угодно. – Он дружелюбно улыбнулся. – Почему бы тебе, прежде чем ты примешь решение, не привезти сюда Каррингтон, чтобы она осмотрелась? – Когда? – оцепенев, спросила я. – Сегодня вечером к ужину. Забери ее из школы и привози сюда. Приедут Гейдж с Джеком. Тебе нужно с ними познакомиться. Мысль о том, что мне нужно познакомиться с детьми Черчилля, меня никогда не посещала. Его жизнь всегда была строго изолирована от моей, и смешение их составляющих вызывало во мне чувство дискомфорта. В какой-то момент своей жизни я твердо усвоила, что одним место на стоянке жилых трейлеров, а другим в роскошных особняках. Восхождение по социальной лестнице, в моем представлении, имело свои пределы. Но желала ли я, чтобы эти ограничения коснулись Каррингтон? Что будет, если перед ней откроются двери в жизнь, абсолютно не похожую на ее предыдущую? Это все равно что привезти Золушку на бал в карете, а назад отправить в тыкве. Золушку это не очень-то обескуражило. Однако вряд ли, подумала я, Каррингтон окажется такой же смиренницей. И если честно, то я вовсе не хотела, чтобы она такой была.   [1] Килим (тюрк.-перс.) – шерстяной безворсовый двусторонний ковер ручной работы.

Оглавление