Глава 18

Из машины я позвонила Энджи и извинилась за то, что подвела ее. – Я, правда, очень ждала этой встречи, – сказала я. – Но тут заболел сын Черчилля, и мне нужно кое-что для него сделать. – Который из сыновей? – Старший. Гейдж. Он гад, конечно, но у него такой жуткий грипп, я такого еще не видела. И потом, он ведь любимец Черчилля, так что выбора у меня нет. Прости. Я… – Так держать, Либерти! – Что? – Рассуждаешь как самая настоящая сладкая девочка. – Неужели? – Теперь у тебя есть вариант Б – на тот случай, если вдруг главный сладкий папочка тебя бросит. Но только смотри в оба – ни к чему терять папочку, пока пытаешься подцепить на крючок сыночка. – Никого я не пытаюсь подцепить, – возразила я. – И никакого варианта Б у меня нет. Речь идет об обыкновенном сочувствии ближнему, уверяю тебя. – Ну конечно. Звякни мне потом, золотце, расскажи, как все прошло. – Да не должно ничего произойти, – ответила я. – Мы друг друга терпеть не можем. – Ну и везет же тебе. Лучше такого секса ничего нет. – Да он же еле живой, Энджи. – Перезвони мне попозже, – повторила она и дала отбой. Минут через сорок пять с двумя сумками, набитыми продуктами, я вернулась к Гейджу. Его нигде не было видно. Продвигаясь по следу из скомканных бумажных носовых платков, я подошла к спальне и, услышав шум воды в ванной, не могла не улыбнуться: Гейдж послушался моего совета. Подбирая по дороге салфетки, я вернулась в кухню и выбросила их в мусорное ведро, выглядевшее так, будто им сроду не пользовались Что ж, теперь все это изменится. Я выгрузила продукты из сумок, убрав примерно половину, обмыла в раковине трехфунтовую курицу и поставила ее в кастрюле вариться. Отыскав по телевизору кабельный канал, я включила звук, решив послушать что-нибудь во время стряпни. Я собиралась приготовить курицу с клецками – самое действенное из известных мне лекарство. Это блюдо выходило у меня весьма недурно, хотя лишь отдаленно напоминало то, что получалось у мисс Марвы. Я насыпала на разделочную доску горку муки. Она, словно шелк, скользила между пальцами. Давненько же я не готовила, наверное, целую вечность. И даже не сознавала, насколько соскучилась по этому делу. Мелко порубив с мукой сливочное масло, я разбила яйцо и вылила его в проделанную в горке муки ямку. Затем, энергично перемешав все это руками, замесила тесто, как учила меня мисс Марва. Большинство используют для этого вилку, говорила она, но что-то такое есть в руках, возможно, их тепло, что делает тесто вкуснее. По ходу, правда, возникла одна заминка – скалки на кухне я так и не нашла. Но я заменила ее цилиндрическим стаканом, который присыпала мукой. Все получилось как нельзя лучше – вышел плоский, ровный пласт, который я нарезала полосками. Уловив боковым зрением какое-то движение, я устремила взгляд в коридор. Там с озадаченным видом стоял Гейдж. На нем были свежая белая футболка и старые серые спортивные штаны. Длинные ноги по-прежнему были босы. Волосы, влажные после душа, блестели, как ленты. Он так отличался от того накрахмаленного, холеного и застегнутого на все пуговицы Гейджа, к которому я привыкла, что, наверное, я выглядела не менее озадаченной, чем он. Я впервые видела в нем не какого-то сверхзлодея, а обыкновенного человека, к которому не страшно подступиться. – Я не думал, что вы вернетесь, – сказал он. – Думали, упущу шанс у вас похозяйничать? Гейдж, осторожно опускаясь на диван, продолжал пристально на меня смотреть. Он, по-видимому, совсем обессилел и еле держался на ногах. Я налила стакан воды и принесла ему две таблетки ибупрофена. – Выпейте. – Я уже принял тайленол. – Если каждые четыре часа чередовать его с ибупрофеном, то температура спадет быстрее. Он принял таблетки, запив их большим глотком воды. – Откуда вы знаете? – От педиатра. Мне это каждый раз говорят, когда Каррингтон температурит. – Заметив, что он покрылся гусиной кожей, я пошла разжечь камин. Один щелчок включателя – и между керамическими дровами затанцевали настоящие языки пламени. – Все еще знобит? – с сочувствием спросила я. – У вас есть плед? – Есть один в спальне. Но мне не нужно… – начал он, но я уже шла по коридору. Обстановка спальни была выдержана в том же минималистском стиле, что и вся квартира. На низкой жесткой кровати с кремово-синим покрывалом возле обшитой деревом блестящей стены лежали две идеальной формы подушки. Единственным украшением спальни служила картина – спокойный морской пейзаж маслом. Отыскав на полу кашемировый плед цвета слоновой кости, я принесла его вместе с подушкой в гостиную. – Вот так, – бодро сказала я, укрывая Гейджа пледом. Жестом попросив его приподняться, я подложила ему под спину подушку, а когда склонилась над ним, то заметила, как он затаил дыхание. Выпрямилась я не сразу. От него так приятно пахло: это был запах свежести и мужчины и все тот же, уже известный мне ускользающий, едва уловимый аромат, ассоциировавшийся почему-то с янтарем, чем-то теплым и солнечным. Он буквально притягивал меня к себе, и я никак не могла от него оторваться. И это таило в себе опасность, внутри у меня начинало что-то оживать, стало происходить что-то, к чему я не была готова. А потом случилось нечто уж совсем необъяснимое… Он намеренно повернул голову таким образом, что выбившаяся прядь моих волос, когда я отклонилась назад, скользнула по его щеке. – Прошу прощения, – выдохнула я, хотя сама не знала за что. Он коротко качнул головой. Гипнотический взгляд его светлых глаз с угольно-черными кругами зрачков приковывал меня к себе. Я пощупала его лоб. Он был все еще горячий – неослабевающий огонь продолжал пылать у него внутри. – Итак, значит… вы против диванных подушечек? – спросила я, убирая руку. – Не люблю бесполезных нагромождений. – Ваш дом – самое незагромождеппое место из всех, которые я когда-либо видела, уверяю вас. Он устремил взгляд через мое плечо на кастрюлю на плите. – Что вы там такое готовите? – Курицу с клецками. – Вы первый человек, который готовит в этой кухне. Не считая меня. – Неужели? – Собрав выбившиеся и упавшие мне налицо волосы, я заново перевязала хвост. – Вот уж не знала, что вы умеете готовить. Он едва заметно пожал плечами: – Два года назад мы с моей девушкой проходили курс кулинарии. В качестве психологического тренинга по рекомендации психоаналитика. – Вы были помолвлены? – Нет, просто встречались. Но когда я решил с ней расстаться, она захотела сначала проконсультироваться у психоаналитика, вот я и подумал, почему бы, черт возьми, и нет. – Ну и что же вам сказал психоаналитик? – заинтересовалась я. – Она предложила нам чему-нибудь поучиться вместе, ну там, например, бальным танцам или фотографии. Мы остановились на кухне фьюжн. – Это что такое? Звучит уж как-то очень по-научному. – Это смешение кулинарных стилей… японской кухни, французской и мексиканской. Вроде заправки к салату саки-силантра. – И что, помогло? – спросила я. – В отношениях с девушкой то есть? Гейдж отрицательно покачал головой: – Разошлись, не окончив курса. Выяснилось, что она ненавидит готовить. Кроме того, она сделала вывод, что у меня неизлечимый страх близости. – А он у вас есть? – Точно не знаю. – Его медленная улыбка, первая настоящая улыбка, которая предназначалась мне, заставила мое сердце лихорадочно и глухо забиться. – Но эскалопы я научился жарить – просто объедение. – Вы окончили курс без нее? – Да, черт возьми. Деньги-то заплачены. Я рассмеялась. – У меня тоже, по мнению моего бывшего бойфренда, страх близости. – И что же? Он прав? – Возможно. Хотя, думаю, если человек тебе подходит, класть все силы на то, чтобы добиться близости, не придется. Думаю… то есть надеюсь… в этом случае все происходит само собой. А так, раскрываться перед кем попало… – Я поморщилась. – Все равно что вложить ему в руки оружие. – Точно. – Я взяла пульт управления от телевизора и передала его ему. – Спутниковый канал? – предложила я и снова направилась в кухню. – Нет. – Гейдж, приглушив звук, оставил новостной канал. – Слишком я ослаб, чтобы переживать из-за какой-нибудь игры. Возбуждение мне не по силам. Я вымыла руки и начала выкладывать полоски теста в куриный бульон. В квартире запахло по-домашнему. Гейдж изменил положение, чтобы не выпускать меня из виду. Остро ощущая на себе его пристальное внимание, я пробубнила: – Допейте воду. У вас организм обезвожен. Он, подчинившись, взял в руку стакан. – Не следовало вам здесь оставаться, – произнес он. – Вы что, не боитесь заразиться гриппом? – Я никогда не болею. И потом, у меня просто мания ухаживать за больными Тревисами. – Вы исключение. Ведь мы, Тревисы, когда болеем, злые как черти. – Вы, когда и здоровы-то, особой любезностью не отличаетесь. Гейдж утопил улыбку в стакане воды. – Можете откупорить бутылку вина, – в конце концов проговорил он. – Нельзя пить во время болезни. – Но это же не значит, что и вам тоже нельзя. – Он поставил стакан с водой и прислонил голову к спинке дивана. – Пожалуй, вы правы. После всего, что я для вас делаю, вы определенно задолжали мне бокал вина. Какое вино сочетается с куриным супом? – Нейтральное белое. Поищите там в баре пино нуар или шардонне. Я в винах не разбиралась и выбирала их обычно по внешнему виду этикетки. Я нашла бутылку белого вина с какими-то изящными красными цветочками и надписью по-французски и достала бокал. Большой ложкой утопив клецки поглубже в кастрюлю, я сверху выложила туда еще. – И долго вы с ним встречались? – услышала я вопрос Гейджа. – С вашим последним бойфрендом? – Нет. – Теперь, когда все клецки оказались в бульоне, им нужно было дать покипеть. Я с бокалом вина вернулась в гостиную. – Я, как помнится, ни с кем долго не встречалась. У меня все романы были коротки и приятны. Ну… во всяком случае, всегда коротки. – У меня тоже. Я уселась в кожаное кресло возле дивана. Стильное – в форме куба, заключенного в блестящую хромированную раму, – оно оказалось неудобным. – Это, наверное, плохо? Он покачал головой: – Для того чтобы определить, подходит тебе человек или нет, много времени не нужно. А если нужно, то значит, ты либо тупой, либо слепой. – Или встречаешься с броненосцем. Гейдж с недоумением глянул на меня: – Простите? – Я хочу сказать, с тем, кого трудно раскусить с первого раза. С замкнутым и закованным в крепкую броню. – И таким же страшным? – Броненосцы не страшные, – рассмеялась я. – Они – пуленепробиваемые ящерицы. – По-моему, вы – броненосец. – Я не замкнутый. – Но в крепкой броне. Гейдж задумался над моими словами. И через какое-то время коротко кивнул, признал-таки мою правоту. – За пару консультаций у психоаналитика, где я узнал, что такое «проекция», рискну утверждать, что вы тоже броненосец. – Что значит проекция? – Это значит, что вы переносите присущие вам качества на меня. – Боже мой, – ахнула я, поднося к губам бокал. – Неудивительно, что ваши романы с женщинами были коротки. От его медленной улыбки у меня руки покрылись мурашками. – Расскажите, почему вы расстались со своим последним бойфрендом. Видно, моя броня была вовсе не такой крепкой, как мне хотелось бы, потому что в голове у меня тут же оформилась правда – мой бывший бойфренд был шестьдесят восемь, – но сообщать об этом Гейджу я, само собой, не собиралась. Щеки у меня запылали. Когда краснеешь, самое скверное в том, что чем больше пытаешься не краснеть, тем больше смущаешься. И вот я сидела перед Гейджем, красная как рак, силясь придумать, как бы ответить ему, чтобы это выглядело как можно более небрежно. А Гейдж, черт его побери, казалось, заглядывал мне в самое сердце и читал мои мысли. – Интересно, – тихо произнес он. Сделав недовольное лицо, я поднялась и повела в его сторону рукой с бокалом: – Допивайте воду. – Слушаюсь, мэм. Я прибралась в кухне, навела там порядок и все это время мечтала, чтобы он переключил телевизор на другую программу с каким-нибудь шоу. Но он продолжал следить за тем, как я брызгаю «Уиндексом» кухонные стойки, словно мои движения его зачаровывали. – А кстати, – заметил он как бы между прочим, – я ведь понял, что вы не спите с моим отцом. – Тем лучше для вас, – отозвалась я. – И что же помогло вам сделать такой вывод? – То обстоятельство, что я должен приезжать к нему по утрам помогать мыться. Были бы вы его любовницей, вы бы сами ему помогали. Клецки были готовы. Не найдя половника, я воспользовалась мерной ложкой, чтобы разлить суп в квадратные миски. Выглядело это странновато – сваренная целиком курица с клецками в ультрасовременной посуде. Но пахло просто божественно, и я поняла, что это одна из самых удачных моих попыток. Решив, что Гейдж скорее всего слишком слаб, чтобы сидеть за столом, я поставила миску перед ним на кофейный столик из фацетированного стекла. – Вам, верно, обременительно приезжать к отцу каждое утро? – спросила я. – Вы тем не менее никогда не жалуетесь. – Моя боль пустяки по сравнению с папиной, – ответил он. – Кроме того, я это рассматриваю как свой долг перед ним. Он со мной здорово намучился, когда я был помоложе. – О, в чем в чем, а в этом-то я не сомневаюсь. – Я, как восьмилетнему ребенку, заткнула ему за ворот футболки кухонное полотенце. Мое прикосновение было совершенно случайным, но когда мои пальцы слегка задели его, я ощутила, как у меня где-то в животе, словно светлячки, запульсировали горячие искорки. Я вручила ему ложку, до середины наполненную тарелку и предупредила: – Смотрите не обожгитесь. Он зачерпнул ложкой дымящиеся клецки и осторожно подул на них. – Вы тоже никогда не жалуетесь, – заметил он. – На то, что вам приходится быть матерью младшей сестре. Можно догадаться, что именно из-за нее по крайней мере несколько ваших романов оказались непродолжительными. – Да. – Я тоже взяла себе миску с супом. – Но это даже хорошо. Не пришлось терять время попусту бог знает на кого. Если парень боится ответственности, он нам не годится. – Зато вы никогда не знали, каково это – быть свободной и не связанной детьми. – Я никогда не жалела об этом. – Вот как? – Правда. Каррингтон… она самое лучшее, что есть в моей жизни. Я могла бы говорить об этом еще и еще, но тут Гейдж съел ложку клецек и прикрыл глаза с выражением не то боли, не то восторга. – Что такое? – спросила я. – Все нормально? Он заработал ложкой. – Я смогу жить, – сказал он, – только если съем еще одну тарелку этого супа. Две порции курицы с клецками, судя по всему, вернули Гейджа к жизни, и на его покрытом восковой бледностью лице проступил румянец. – Боже мой, – проговорил он, – просто изумительно. Вы и представить себе не можете, насколько мне стало лучше. – Не форсируйте события. Вам нужно отлежаться как следует. – Я сложила посуду в посудомоечную машину и перелила остатки супа в контейнер для холодильника. – Мне бы еще такого супа, – сказал он. – Несколько галлонов в морозилку про запас. Мне хотелось ответить, что я рада буду сварить ему суп в любое время за один бокал нейтрального белого вина. Но это прозвучало бы слишком уж двусмысленно, а я этого и в мыслях не держала. Теперь вид у Гейджа был уже не такой безжизненный и апатичный, и я поняла, что он скоро встанет на ноги. Гарантии, что наше перемирие сохранится, не было. А потому я ответила неопределенной улыбкой. – Уже поздно. Мне пора. Гейдж нахмурился: – Полночь на дворе. Одной на улице в такое время небезопасно. В Хьюстоне уж точно. Тем более в этом ржавом ведре, на котором вы ездите. – Моя машина отлично работает. – Оставайтесь. Здесь есть еше одна спальня. У меня вырвался удивленный смешок. – Вы что, шутите? Гейдж смотрел на меня с явным раздражением. – Я не шучу. – Спасибо вам за беспокойство, но я ездила на своем ржавом ведре по Хьюстону много раз и в гораздо более позднее время, чем сейчас. Кроме того, у меня есть сотовый телефон. – Приблизившись, я пощупала его лоб. Он был прохладным и слегка влажным. – Ну вот, температуры больше нет, – удовлетворенно констатировала я. – Пора снова пить тайленол. Лучше принять его, чтоб уж наверняка. – Он предпринял попытку встать с дивана, но я махнула рукой, останавливая его. – Лежите, лежите, – сказала я. – Не надо меня провожать. Не обращая внимания на мои слова, Гейдж все-таки поднялся и проводил меня до выхода. Его рука легла на дверь одновременно с моей. Я смотрела на его руку, прижатую ладонью к двери, на мускулистое предплечье, покрытое волосами. Его жест поразил меня своей агрессивностью, но когда я повернулась к Гейджу, то прочитала в его глазах безмолвную мольбу и успокоилась. – Ковбой, – сказала я, – вам меня не остановить, ни черта у вас не выйдет. Я уложу вас на лопатки в два счета. Он продолжал стоять, нависая надо мной. Его голос прозвучал очень тихо: – Попробуй. С моих губ сорвался нервный смешок. – Мне не хотелось бы вам делать больно. Выпустите меня, Гейдж. Миг заряженной электричеством тишины. Он сглотнул – и по его горлу прокатилась волна. – Вы не смогли бы мне сделать больно. Он до меня и пальцем не дотронулся, но я мучительно ощущала его тело, его жар и твердость. И вдруг отчетливо поняла, как мне было бы с ним в постели… мои приподнимающиеся под его тяжестью бедра, его жесткая спина под моими ладонями. Почувствовав ответное судорожное движение мускулов у себя между ног, нервное покалывание, горячий прилив крови к самым чувствительным местам, я вспыхнула. – Пожалуйста, – прошептала я и, когда он оттолкнулся от двери и отступил в сторону, выпуская меня, ощутила мгновенное облегчение. Провожая меня, Гейдж оставался стоять в дверях немного дольше, чем нужно. Возможно, это все мое воображение, но, когда я, приблизившись к лифту, оглянулась, меня поразил его обиженный вид, будто я только что его чем-то обделила.   Наконец Гейдж смог вернуться к обычному распорядку, и все, в особенности Джек, вздохнули спокойно. Гейдж появился в доме в понедельник утром и выглядел так бодро, что Черчилль на радостях укорил его: мол, наверное, больным только притворялся. О том, что я просидела у Гейджа почти весь субботний вечер, я никому не рассказывала. Пусть лучше, решила я, все думают, будто я, как и собиралась, гуляла с подругами. Гейдж, судя по всему, тоже помалкивал: иначе комментариев Черчилля было бы не избежать. Хоть в этом и не было ничего особенного, но мне все равно было как-то неловко, что у нас с Гейджем есть теперь этот маленький общий секрет. Кое-что, однако, изменилось. Обычно холодный, Гейдж теперь из кожи вон лез, стараясь услужить мне – налаживал лэптоп, когда тот зависал, сам, опережая меня, уносил вниз пустой поднос Черчилля после завтрака. И вообще, как мне показалось, стал чаще наведываться в наш дом: иногда, случалось, заглядывал неожиданно и всегда под предлогом навестить Черчилля. Я старалась не придавать этому значения и относиться к этим частым визитам как к чему-то само собой разумеющемуся, но не могла не признать, что, когда Гейдж бывал рядом, время для меня бежало быстрее и все обретало особую яркость. Он был мужчиной, которого не втиснешь в ту или иную категорию. Родственники, с типично техасским недоверием относившиеся к высокоинтеллектуальным стремлениям, добродушно подтрунивали над ним: он, мол, такой умный, нам не чета. Как бы там ни было, а Гейджу дали подходящее имя в честь родственников его матери, потомков воинственных шотландско-ирландских приграничных жителей. Если верить Гретхен, которая увлекалась исследованиями семейной генеалогии, присущая всем Гейджам в роду незыблемая уверенность в своих силах делала их идеальными кандидатами для того, чтобы обосноваться на техасской границе. Обособленность от других, лишения и опасности – все это они принимали с радостью, им все это было даже необходимо. Черты этих приученных к жесткой дисциплине иммигрантов временами проглядывали в Гейдже. Джек и Джо были куда более легкомысленными и обаятельными. Оба сохраняли ребячливость, напрочь отсутствовавшую в их старшем брате. Кроме них, имелась еще дочь, Хейвен, с которой я познакомилась, когда та приехала домой на каникулы. Она оказалась стройной черноволосой девушкой с темными глазами, унаследованными от Черчилля, и с деликатностью фейерверка. Она сразу объявила отцу и всем, кто только мог ее слышать, что она сделалась феминисткой второй волны, поменяла свою специализацию и теперь будет заниматься тендерными проблемами, а следовательно, не намерена в дальнейшем терпеть гнет техасской патриархальщины. Хейвен тараторила с такой скоростью, что я еле-еле за ней поспевала, не зная, как реагировать на ее слова, особенно когда она, оттащив меня в сторону, выразила сочувствие моему угнетаемому и лишенному гражданских прав народу и заверила в том, что горячо поддерживает реформу иммиграционной политики и социальной программы для гастарбайтеров. Не успела я определиться с ответом, как она уже отскочила в сторону и пустилась в жаркий спор с Черчиллем. – Не обращай на нее внимания, – сухо сказал Гейдж, с едва заметной улыбкой наблюдая за сестрой. – Она жила себе, горя не знала. Самое большое разочарование в ее жизни – это то, что ее никто не лишил гражданских прав. На своих братьев и сестру Гейдж был не похож. Он слишком много работал, с маниакальным постоянством ставил себе трудные задачи и почти всех, кто не являлся членом его семьи, держал от себя на расстоянии. Только вот ко мне в последнее время начал проявлять заботливое дружелюбие, которое не могло оставить меня равнодушной. И чем дальше, тем более сердечно он относился к моей сестре. Начиналось все с пустяков: он починил разорвавшуюся цепь на двухколесном розовом велосипеде Каррингтон и однажды утром, когда я зашивалась с делами, отвез ее в школу. А потом еще жук. У Каррингтон в классе проходили насекомых, и каждому ребенку задали написать доклад о каком-либо жуке и смастерить его трехмерную модель. Каррингтон выбрала светляка. Я отвела ее в магазин «Хобби-Лобби», где продастся все необходимое для творчества, и там мы потратили сорок долларов на краску, пенопласт, гипс и ершики для чистки трубок. О цене я не заикалась – моя честолюбивая сестра твердо решила переплюнуть всех в классе и сделать самого лучшего жука, а я решила сделать все от меня зависящее, чтобы помочь ей в этом. Смастерив тело жука, мы покрыли его влажными полосками гипса и, когда он подсох, раскрасили черным, красным и желтым цветами. Вся кухня в процессе нашего творчества превратилась в зону повышенной опасности. Жук вышел знатный, но, к разочарованию Карринггон, темная блестящая краска, которой мы раскрасили брюшко жука, светилась совсем не так эффектно, как нам бы хотелось. «Он ни капельки не светится», – угрюмо констатировала Карринггон, и я пообещала ей попытаться достать где-нибудь краску получше, чтобы покрасить его еще одним слоем. Потратив всю вторую половину дня на то, чтобы набрать на компьютере рукопись Черчилля, я с удивлением обнаружила сестру с Гейджем на кухне, за столом, заваленным различными принадлежностями – какими-то инструментами, проволокой, кусочками дерева, батарейками, клеем и линейкой. Бережно держа в руке светящуюся модель жука, он макетным ножом делал в ней глубокие надрезы. – Что это вы делаете? Две головы – одна черная, другая платиновая – поднялись. – Одну маленькую хирургическую операцию, только и всего, – отозвался Гейдж, ловко извлекая из тела жука прямоугольный кусочек пенопласта. Глаза Карринггон горели радостным возбуждением. – Либерти, он вставляет в нашего жука настоящий свет! Мы собираем электрическую цепь с проводами и выключателем – нажмешь на него, и жук засветится. – О! – Ошеломленная и растерянная, я подсела к ним за стол. Я всегда ценила помощь. Но никогда не ожидала, что именно Гейдж примет участие в нашем деле. Я не знала, Карринггон ли его втянула или он сам вызвался помочь, и не совсем понимала, отчего, видя их так дружно работающими вместе, у меня было так тревожно на сердце. Гейдж терпеливо показывал Карринггон, как собирать цепь, как держать в руке отвертку и как ею пользоваться. Он держал кусочки крошечной распределительной коробки, которые Карринггон намазывала клеем. От его негромких похвал ее маленькое личико, полное воодушевления, сияло. К несчастью, под тяжестью лампочки и проводов сделанные из ершиков для чистки трубок лапки жука подломились. Глядя, как Гейдж с Карринггон растерянно взирают на распростертое на столе насекомое, я подавила улыбку. – Светлячок с сонной вялостью, – проговорила Каррингтон, и мы трое прыснули со смеху. Гейдж потратил еще полчаса, чтобы укрепить лапки жука с помощью проволоки от вешалки. Водрузив законченную модель в центр кухонного стола, он выключил свет в кухне. – Ну, Карринггон, – сказал он, – давай попробуем. Сгорающая от нетерпения Карринггон схватила распределительную коробку и щелкнула включателем. Светляк замигал с равными промежутками времени, и Карринггон издала победный вопль. – Как здорово! Либерти, смотри, какой у меня жук! – Отличный, – подтвердила я, широко улыбаясь ее ликованию. – Давай пять, – сказал Гейдж Карринггон, поднимая руку. Но Каррингтон, к его изумлению – и моему тоже, – на его руку даже не посмотрела. Вместо того чтобы в ответ ударить ладонью о его ладонь, она бросилась к нему и обняла за талию. – Ты лучше всех, – сказала она, прижимаясь к его рубашке. – Спасибо тебе, Гейдж. С минуту он оставался стоять неподвижно, просто молча смотрел на белокурую головку Каррингтон сверху вниз. А потом его руки легли ей на спину. Она, повиснув у него на поясе, продолжала с улыбкой на него смотреть, задрав кверху голову, и он ласково потрепал ее по голове. – Да ты почти все сама сделала, золотко. Я совсем чуть-чуть помог. Какое-то время я стояла поодаль, дивясь, как легко они подружились. Каррингтон всегда ладила с мужчинами, годящимися ей в дедушки, с кем-то вроде мистера Фергусона или Черчилля, но моих бойфрендов дичилась. Что это она вдруг так прониклась к Гейджу, я никак не понимала. Ей нельзя было к нему привязываться: ведь он в ее жизни не навсегда. Расставание с ним лишь добавило бы ей разочарований, возможно, даже разбило бы сердце, а оно для меня было слишком драгоценным, чтобы допустить такое. Наконец Гейдж, лукаво улыбаясь, посмотрел в мою сторону, и я не могла не улыбнуться в ответ. А потом отвернулась якобы для того, чтобы убраться в кухне. И принялась собирать обрывки проводов, с такой силой сжимая их в руках, что кончики пальцев побелели.

Оглавление