Глава 20

Мало я ожидала чего-либо с таким страхом, как того ужина. Весь мой день прошел в тревожных мыслях о нем. К шести часам в желудке у меня образовалась такая тяжесть, словно туда налили цемента, и стало ясно что за ужином я не смогу проглотить ни кусочка. Однако из гордости я решила надеть свое лучшее платье из красного шерстяного трикотажа с длинными рукавами и V-образным вырезом, приоткрывавшим ложбинку на груди. Оно плотно облегало фигуру до талии и заканчивалось слегка расклешенной юбкой. Минут сорок пять, наверное, никак не меньше, я потратила на то, чтобы сделать свои волосы идеально прямыми. Дымчато-серые тени на веках, толстый слой блеска для губ нейтрального оттенка с блестками – и я готова. Несмотря на мрачное расположение духа, я сознавала, что никогда еще не выглядела лучше. Подойдя к комнате сестры, я обнаружила, что дверь заперта. – Каррингтон, – позвала я, – уже шесть часов. Пора ехать. Выходи давай. – Мне нужно еще несколько минут, – глухо отозвалась она. – Поторопись, – сказала я с легким раздражением. – Впусти меня, и я помогу тебе собраться… – Я сама. – Чтоб через пять минут была внизу в гостиной. – Ладно! Тяжко вздохнув, я направилась к лифту. Обычно я спускалась по лестнице, но только не на трехдюймовых каблуках. Вокруг было до странности тихо, весь дом молчал, лишь мои металлические каблуки отбивали стаккато по мраморному полу, приглушенно цокали по твердому дереву паркета и почти совсем бесшумно ступали по шерстяному ковру. Гостиная оказалась пуста, лишь, подмигивая, потрескивал огонь в камине. Я в недоумении подошла к бару и принялась осматривать графины и бутылки. Рассудив, что раз уж я не за рулем и еду на ужин с родственниками Черчилля, подчиняясь его воле, то имею полное право выпить бокальчик. Я налила в стакан колы, плеснула туда немного рома «Сайа» и размешала указательным пальцем. Затем в лечебных целях сделала глоток, и холодная жидкость, искрясь и обжигая, побежала по горлу. С ромом я, пожалуй, слегка переборщила. Не успев еще проглотить свой коктейль, я развернулась и – надо же такому случиться! – увидела Гейджа, входящего в гостиную. Моим первым порывом было выплюнуть ром, но я все-таки заставила себя его проглотить и, отставив стакан в сторону, страшно закашлялась. Гейдж мигом оказался рядом. – Что, не в то горло попало? – участливо поинтересовался он, описывая круги по моей спине. Я кивнула, продолжая надсадно кашлять, из глаз полились слезы. Гейдж озабоченно и весело смотрел на меня. – Это моя вина. Но я не хотел тебя напугать. – Его рука задержалась на моей спине, хотя от этого мне вовсе не стало легче. Я сразу отметила две вещи. Первая – Гейдж явился один; и вторая – в черном кашемировом свитере, серых брюках и туфлях «Прада» он выглядел необычайно сексуально. Наконец-то откашлявшись, я поймала себя на том, что растерянно пялюсь в его светлые, ясные и прозрачные, как хрусталь, глаза. – Привет, – выговорила я запинаясь. Его губы тронула улыбка. – Привет. Я почувствовала, как во мне разгорается опасный огонь. Я ощущала себя счастливой уже только потому, что стою рядом с ним; жалкой – по многим причинам; униженной – от того, что страшно хотелось броситься ему на шею, и смятенной – из-за такого обилия разнообразных эмоций, которые нахлынули на меня одновременно. – А… а Донелл с тобой? – Нет. – У меня возникло такое ощущение, будто Гейдж хочет сказать что-то еще, но он ничего не сказал, только обвел взглядом пустую комнату. – А где все? – Не знаю. Как помнится, Черчилль говорил о шести часах. Улыбка Гейджа искривилась. – Ума не приложу, что это ему приспичило ни с того ни с сего собрать всех сегодня вечером. Я приехал единственно с надежной, что мы с тобой после ужина сможем уделить друг другу несколько минут и поговорить. – Короткая пауза, после которой он прибавил: – Наедине. По спине у меня пробежала нервная дрожь. – О’кей. – Отлично выглядишь, – сказал Гейдж. – Впрочем, как всегда. – И прежде чем я успела что-либо ответить, продолжил: – Когда я сюда ехал, мне позвонил Джек. Он сегодня не сможет быть. – Надеюсь, он не заболел. – Я предприняла попытку изобразить озабоченность, хотя в этот момент ничто не занимало меня меньше, чем Джек. – Он здоров. Просто его девушка неожиданно купила билеты на концерт «Колдплей». – Но ведь Джек ненавидит «Колдплей», – сказала я, слышавшая однажды его комментарии по поводу группы. – Зато он любит спать со своей девушкой. В комнату вошли Гретхен и Каррингтон. Мы с Гейджем разом обернулись. На Гретхен были юбка букле лавандового цвета, шелковая блузка ей в тон и платок от «Эрме» на шее. Увидев Каррингтон в джинсах и розовом свитере, я просто опешила. – Каррингтон, – обратилась я к ней, – ты еще не одета? Я же приготовила тебе синюю юбку и… – Я не могу поехать, – жизнерадостно ответила сестра. – Слишком много уроков задали. Я поеду с тетей Гретхен на встречу в ее книжный клуб и все сделаю там. Гретхен изобразила сожаление. – Только что вспомнила: у нас сегодня собрание в клубе. Его нельзя пропустить. Девочки там ох как строго следят за посещаемостью. Два пропуска без уважительной причины – и… – Она чиркнула по своей шее пальцем с коралловым ногтем. – Вот звери, – сказала я. – Ой, дорогая моя, вы и представить себе не можете. Раз не придешь – и не придешь уже никогда. А потом ищи, думай, чем себя занять во вторник вечером, а кроме книжного клуба, поехать можно только в «Банко групп». – Она виновато посмотрела на Гейджа, – Ты же знаешь, как я ненавижу «Банко». – Нет, я этого не знал. – В «Банко» полнеешь, – заявила она ему. – Вся эта закуска. А в мои годы… – Где папа? – перебил ее Гейдж. – Дядя Черчилль просил передать, что у него разболелась нога, – с невинным видом ответила Каррингтон, – а потому он сегодня вечером останется дома. К нему приедет Вивиан, и они будут смотреть фильм. – Но раз уж вы оба так нарядились, – сказала Гретхен, – то поезжайте без нас и ни в чем себе не отказывайте. И с этим обе упорхнули, как актеры в заключительном акте водевиля, оставив нас ошарашенными стоять посреди комнаты. Это был заговор. Оторопевшая и смущенная, я повернулась к Гейджу: – Я тут ни при чем, клянусь… – Знаю, знаю. – Сначала вид у него был рассерженный, но потом он вдруг расхохотался. – Как видишь, деликатность моим родственникам не знакома. При виде его широкой улыбки, одной из тех, что так редко появлялись на его лице, я ощутила, как по мне прокатилась волна восторга. – Ты вовсе не обязан везти меня на ужин, – сказала я. – Тебе, должно быть, нужно отдохнуть после поездки в Нью-Йорк. И Донелл, верно, не слишком обрадуется, если мы куда-то пойдем вдвоем. Его улыбка поблекла. – Вообще-то… мы с Донелл вчера расстались. Я решила, что ослышалась. Делать какие-либо предположения из этих нескольких слов я боялась. Мой пульс зачастил, забился в щеках, в горле и в запястьях. Вид у меня был, очевидно, жалкий и растерянный, но Гейдж молча ждал моего ответа. – Мне очень жаль, – в конце концов выдавила из себя я. – Так ты для этого ездил в Нью-Йорк? Чтобы… чтобы выяснить с ней отношения? Гейдж кивнул и, заправляя прядь волос мне за ухо, слегка коснулся большим пальцем моего подбородка. Лицо мое пылало. Я стояла, вся напружинившись, зная, что если расслаблю хоть один мускул, то совершенно расклеюсь. – Я подумал, – проговорил он, – что раз существует женщина, которой я так увлечен, что не сплю по ночам, думая о ней, то… мне незачем встречаться с кем-то еще. Разве я не прав? Я буквально онемела. Мой взгляд упал на его плечо, и мне страшно захотелось склонить к нему голову. Он с волнующей легкостью теребил мои волосы. – Ну так что, едем одни, пойдем у них на поводу? – немного погодя послышался его вопрос. Я заставила себя поднять на него глаза. Он выглядел сногсшибательно. От огня в камине на его лицо ложились теплые отсветы пламени, в глазах загорались крошечные искорки. Четким рельефом выделялось его лицо. Ему пора было подстричься. Густые черные вихры над ушами и на шее начинали завиваться. Я вспомнила, каковы они на ощупь – точно грубый шелк – и мне ужасно захотелось прикоснуться к его голове, пригнуть ее к себе. Так о чем это он спрашивал? Ах да… ресторан. – Очень уж неохота доставлять им это удовольствие, – сказала я, и он улыбнулся. – Точно. Но с другой стороны… поесть-то нам ведь действительно нужно. – Он взглядом скользил вниз по моему телу. – И слишком уж ты красивая, чтобы сегодня вечером оставаться дома. – Он положил мне руку на поясницу и слегка надавил на нее. – Давай уйдем отсюда. Его машина стояла на подъездной дорожке. Гейдж обычно ездил на «майбахе». Это автомобиль для состоятельных людей, которые не любят выставлять напоказ свое богатство, а потому «майбах» в Хьюстоне видишь нечасто. Где-то примерно за триста тысяч долларов ты приобретаешь такой непритязательный с виду автомобиль, что служащие парковок редко его ставят в один ряд с «БМВ» или «лексусами». Салон отделан лайковой кожей и отполированным до блеска падуком, доставленным из джунглей Индонезии на спине белых слонов. А еще там есть два видеоэкрана, два держателя для бокалов шампанского и встроенный мини-холодильник для маленькой бутылочки водки «Кристалл». И все это разгоняется до шестидесяти миль менее чем за пять секунд. Гейдж усадил меня в свой автомобиль с низкой посадкой и пристегнул на мне ремень безопасности. Я с наслаждением откинулась на сиденье, вдыхая запах гладкой кожи и разглядывая приборную доску, напоминавшую панель управления небольшого самолета. «Майбах» мягко заурчал, и мы тронулись. Одной рукой управляясь с рулем, другой Гейдж взял с центральной панели какой-то предмет, оказавшийся сотовым телефоном, и оглянулся на меня: – Ничего, если я сделаю один короткий звонок? – Конечно. Мы выехали из центральных ворот. Я смотрела на проплывающие мимо особняки, на ярко-желтые прямоугольники окон, на пару, прогуливавшуюся с собакой вдоль улицы. У кого-то обычный вечер… а у кого-то творятся невероятные вещи. Нажав на кнопку, Гейдж быстро набрал уже введенный в память телефона номер. Ему ответили, и он без предисловий заговорил в трубку: – Пап, я два часа назад вернулся из Нью-Йорка. Еще даже вещи не распаковал. Возможно, тебя это поразит, но я не всегда действую в соответствии с твоими желаниями. Черчилль что-то ответил. – Да, – сказал Гейдж, – я это понял. Но предупреждаю – впредь устраивай свою личную жизнь, черт тебя дери, а в мою не вмешивайся. – Он со щелчком захлопнул телефон. – Старый черт, – пробормотал он. – Всюду сует свой нос, – поддакнула я. У меня дух захватило от того, что я, оказывается, часть его личной жизни. – Он таким образом проявляет свою любовь. Гейдж бросил на меня насмешливый взгляд: – Это правда. Тут меня осенило. – А он был в курсе, что ты собираешься порвать с Донелл? – Да, я ему доложился. Выходит, Черчилль все знал и не сказал мне ни слова. Убить его мало! – Так вот почему он стал таким благодушным после телефонного разговора с тобой, – сказала я. – Видно, не очень-то он жаловал Донелл. – Вряд ли ему вообще было до нее дело. А вот тебя он очень любит. Я не могла сдержать восторга, как невозможно унести в охапке сыплющиеся из рук тяжелые плоды. – Черчилль многих любит, – тотчас парировала я. – Вообще то нет. Он почти со всеми довольно сдержан. Я в этом смысле пошел в него. Мне грозила опасность, которая заключалась в моей готовности говорить с ним о чем угодно, чувствовать себя с ним свободно. Но очень уж роскошным темным коконом была машина, а я буквально таяла, ощущая близость с человеком, которого едва знала. – Все годы, что я с ним знакома, он постоянно рассказывал о тебе, – проговорила я. – О твоих братьях и сестре тоже. Всякий раз, являясь в салон, он предоставлял мне отчет о своих близких. У меня складывалось впечатление, будто ты с ним постоянно ведешь какой-то нескончаемый спор. Но при этом было видно, что он гордится тобой больше, чем другими. Даже его жалобы на тебя и сетования звучали как хвастовство. Губы Гейджа слегка растянулись в улыбке. – Он обычно не слишком разговорчив. – За маникюрным столом люди говорят такое, что тебе и не снилось. Гейдж, не отрывая глаз от дороги, покачал головой: – Вот уж не ожидал, что отец будет делать маникюр. Когда я впервые об этом услышал, то задумался, что ж это за женщина, которая смогла подбить его на такое. Как ты можешь догадаться, в семье это обсуждалось со всех сторон. Мне было очень важно, что думал обо мне Гейдж. – Я никогда ни о чем его не просила, – заволновалась я. – И никогда не рассматривала его как… ну, как какого-то сладкого папочку… он мне никогда не делал никаких подарков, ничего не… – Либерти, – мягко остановил меня Гейдж, – все в порядке, успокойся. Я это уже понял. – Ох, – протяжно вздохнула я. – Представляю, как все это выглядело. – Мне сразу же стало ясно, что ничего такого между вами нет. Я исходил из того, что любой мужчина, который спал с тобой, никогда бы не выпустил тебя из своей постели. Молчание. Это намеренно провокационное замечание разбило ход моих мыслей надвое. С одной стороны, я испытывала желание, с другой – глубокую неуверенность в себе. Я не помню, чтобы так хотела кого-то (если такое вообше случалось), как хотела Гейджа. Но я его не устроила бы в постели. Я была неопытна, ничего не умела. Во время секса я слишком легко отвлекалась и никогда не могла блокировать свое причудливое сознание, заставлявшее меня вдруг прямо во время процесса обеспокоиться: «Подписала ли я Каррингтон разрешение на экскурсию?» или: «Интересно, выведут ли в химчистке кофейное пятно с моей белой блузки?» Короче говоря, как любовница я никуда не годилась. И мне не хотелось, чтобы этот мужчина знал об этом. – Так будем обсуждать это? – спросил Гейдж, и я сообразила, что он имеет в виду поцелуй. – Что? – тем не менее спросила я. Он тихо рассмеялся. – Значит, нет. – Сжалившись надо мной, он сменил тему, поинтересовавшись успехами Каррингтон в школе. И я, испытав облегчение, рассказала ему о проблемах сестры с математикой, затем разговор плавно перешел на наши школьные воспоминания, и вскоре Гейдж уже развлекал меня рассказами о всяких историях, в которые он со своими братьями попадал в детстве. Я и не заметила, как мы оказались у ресторана. Пока швейцар в форменной одежде помог мне выбраться из машины, другой взял у Гейджа ключи. – Если хочешь, можем пойти куда-нибудь в другое место, – сказал Гейдж, беря меня под локоть. – Если тебе здесь не нравится, только скажи. – По-моему, здесь чудесно. Это был современный французский ресторан со светлыми стенами и столиками, покрытыми белыми скатертями, где музыкант играл на пианино. Когда Гейдж объяснил женщине-метрдотелю, что количество персон для застолья, заказанного на имя Тревисов, сократилось с девяти человек до двух, она подвела нас к одному из маленьких столиков в углу, частично скрытому ширмой в виде занавеса, создающей уединение. Пока Гейдж просматривал карту вин толщиной с телефонный справочник, услужливый официант налил нам в бокалы воды и постелил мне на колени салфетку. Гейдж выбрал вино, мы заказали суп из артишоков с кусочками карамелизированного омара из штата Мэн, по порции калифорнийского морского ушка и жареного палтуса из Дувра с горячим салатом из новозеландских баклажанов и перца. – Мой ужин путешествовал больше, чем я за всю жизнь, – сказала я. Гейдж улыбнулся: – Куда бы ты отправилась, если б имела выбор? Я оживилась. Я всегда мечтала побывать в тех местах, которые видела только на страницах журналов да в кино. – Ой, даже не знаю… ну, прежде всего в Париж, наверное. Или в Лондон, а может, во Флоренцию. К тому времени, как Каррингтон немножко подрастет, я скоплю достаточную сумму, чтобы нам с ней отправиться в автобусный тур по Европе.. – Не стоит знакомиться с Европой из окна автобуса, – сказал Гейдж. – Вот как? – Да, не стоит. И ехать нужно с кем-то, кто все там знает. – Он вытащил телефон и раскрыл его. – Так куда? Я улыбнулась и растерянно покачала головой: – Что значит куда? – Ну, в Париж или в Лондон? Я могу заказать самолет, и он будет готов через два часа. Я решила поддержать игру: – Что берем? «Гольфстрим» или «сайтейшн»? – В Европу, конечно же, «Гольфстрим». Тут я поняла, что он не шутит. – У меня и чемодана-то нет, – сказала я остолбенело. – Я куплю тебе все необходимое на месте. – Ты же сказал, что устал от путешествий. – Я говорил о деловых командировках. И потом, я хочу увидеть Париж с человеком, который никогда его прежде не видел. – Его голос стал мягче. – Это все равно что снова увидеть его впервые. – Нет, нет, нет… в Европу не ездят после первого свидания. – А вот и ездят. – Но только не такие люди, как я. Кроме того, мое такое спонтанное решение может испугать Каррингтон… – Проекция, – пробормотал он. – Ну ладно, ладно, это испугает меня. Я недостаточно хорошо тебя знаю, чтобы отправляться с тобой в путешествие. – Вот и узнаешь. Я в изумлении воззрилась на Гейджа. Он держался абсолютно непринужденно, я никогда его не видела таким. В его глазах танцевали смешинки. – Да что такое на тебя нашло? – спросила я ошеломленно. Он с улыбкой покачал головой: – Точно не знаю. Но придется с этим жить. Мы проговорили весь ужин. Мне очень много хотелось рассказать ему и еще больше услышать. Наш разговор длился три часа, но мы и половины не сказали друг другу из того, что хотели. Гейдж умел внимательно слушать и, казалось, с неподдельным интересом внимал всем подробностям из моего прошлого, которые, по всему, должны были бы нагнать на него смертную тоску. Я рассказывала ему о маме, о том, как мне ее не хватает, и обо всех проблемах, которые существовали в наших с ней отношениях. Я даже поделилась с ним своими переживаниями, связанными с чувством вины, которое долгие годы мучило меня, – вины в том, что именно из-за меня мама так и не привязалась к Каррингтон. – Тогда мне казалось, что я просто занимаю вакантное место, – сказала я. – Но когда она умерла, я задумалась, не… ну, я с самого начала так сильно любила Каррингтон, что как бы присвоила ее себе. И передо мной все время возникал вопрос, не виновата ли я в… не могу подобрать слово… – Не маргинализировала ли ты ее? – Что это значит? – То, что ты ее оттеснила на периферию. – Вот-вот, именно это я и сделала. – Чушь, – мягко возразил Гейдж. – Так не бывает, детка. Ты никак не ущемила свою мать тем, что любила Каррингтон. – Он теплой рукой сжал мои пальцы. – Похоже, Диана просто была полностью погружена в свои собственные проблемы. Она скорее всего испытывала к тебе благодарность за то, что ты даришь Каррингтон любовь и заботу, которых она ей дать не могла. – Надеюсь, – сказала я, но он так и не смог меня убедить. – А… а откуда тебе известно ее имя? Он пожал плечами: – Да, наверное, папа упоминал. За этими словами последовало согретое душевным теплом молчание, и я вспомнила, что Гейдж потерял мать, когда ему было всего три года. – А ты помнишь свою мать? Гейдж отрицательно покачал головой. – Ава ухаживала за мной, когда я болел, читала мне сказки, залечивала мои раны после драки и устраивала за это выволочку. – Задумчивый вздох. – Мне ее страшно не хватает. – Твоему отцу тоже. А тебе не претит, что у него есть женщины? – спросила я после паузы. – Да нет, черт возьми. – Он вдруг улыбнулся. – До тех пор, пока ты не вошла в их число. Мы вернулись в Ривер-Оукс около полуночи. Я слегка опьянела после двух бокалов вина и нескольких глотков портвейна, который подали с десертом, состоявшим из французского сыра и тонюсеньких, толщиной в листок бумаги, ломтиков финикового хлеба. Никогда в жизни мне еще не было так хорошо, возможно, даже лучше, чем в те благословенные минуты с Харди сто лет назад. И это почти тревожило меня. Я имела на вооружении тысячи способов не подпускать мужчину к себе близко. Ведь даже секс не представлял такой опасности, как душевная близость. Однако этому смутному беспокойству не дано было пустить в моей душе корни, поскольку что-то в Гейдже заставляло поверить ему, несмотря на все мои отчаянные усилия этого не делать. Не знаю, сколько раз в своей жизни я совершала какой-то поступок, лишь повинуясь своему желанию, не беспокоясь о возможных последствиях. Как только Гейдж подъехал к дому и затормозил, мы разом умолкли. В воздухе висели не высказанные вслух вопросы. Я неподвижно замерла на своем месте, избегая встречаться взглядом с Гейджем. Несколько рвущих душу, стремительно исчезающих мгновений – и я принялась шарить рукой в поисках защелки ремня безопасности. Гейдж неторопливо вышел из машины и подошел к дверце с моей стороны. – Поздно, – небрежно заметила я, когда он помогал мне выйти. – Устала? Мы приблизились к парадной двери. Ночной воздух приятно холодил, сквозь прозрачные тучи проглядывала луна. Я утвердительно кивнула: да, устала, хотя это было неправдой. Я волновалась. Теперь, когда мы вернулись на знакомую территорию, не прибегать к прежней привычке осторожничать мне оказалось сложно. Мы остановились перед дверью, и я повернулась к Гейджу лицом. Балансируя на высоких каблуках, я, видимо, чуть-чуть покачнулась, потому что он, как бы страхуя, обхватил меня обеими руками, положив ладони на поясницу. Между нами оставалась лишь одна преграда – мои сцепленные спереди руки. Я что-то лепетала, с моих губ слетали какие-то слова – я благодарила Гейджа за ужин, пытаясь выразить, как мне было приятно… Но вот мой голос стих, потому что Гейдж притянул меня к себе и прижался губами к моему лбу. – Я не спешу, Либерти. Я умею быть терпеливым. Он держал меня так осторожно, словно я могла разбиться и меня нужно было оберегать. Я робко прильнула к нему, уютно устроившись у него на груди, а мои руки медленно, дюйм за дюймом, стали подниматься вверх к его плечам. Каждое наше прикосновение обещало блаженство и распаляло меня, что-то новое поднималось во мне. Твердые губы Гейджа добрались до моей щеки и нежно коснулись ее своей печатью. – До завтра. Он отступил назад. Я в оцепенении смотрела, как он начинает спускаться по лестнице. – Постой, – с запинкой окликнула его я. – Гейдж… Он обернулся, в немом вопросе приподняв брови. Я смущенно промямлила: – Разве ты не поцелуешь меня на прощание? В воздухе заклубился его смех. Он медленно вернулся ко мне, одной рукой уперся в дверь. – Либерти, милая… – Его южный акцент усилился. – Я могу быть терпеливым, но я все же не святой. Один поцелуй – это, пожалуй, все, что я сегодня могу вынести. – О’кей, – прошептала я. Его темноволосая голова склонилась над моей, и мое сердце неистово забилось. Он коснулся меня губами, слегка пробуя на вкус, и мои губы разомкнулись в ответ. Я почувствовала все тот же ускользающий, неуловимый привкус, преследовавший меня последние две ночи. Он был в его дыхании, на его языке, что-то сладкое и пьянящее. И, стараясь вобрать его в себя как можно больше, я обвила Гейджа руками за шею, боясь отпустить. Из его груди вырвался тихий, глухой звук. Его дыхание сбилось, и он, крепко сдавив рукой мои бедра, тесно прижал меня к себе. Он продолжал меня целовать. Поцелуй длился, становясь все жарче, и наконец мы оказались прижатыми к двери. Его рука скользнула вверх к моей груди и, чуть задержавшись, отдернулась, но я накрыла ее ладонью, неуклюже направляя, и его пальцы, повинуясь моему движению, обхватили мягкую округлость. Он медленно поглаживал мою грудь большим пальцем, пока под ним не набух жаждущий распуститься бутон. Гейдж слегка сжал его и очень нежно потянул. Я страстно хотела почувствовать на себе его губы, его руки, всего его целиком. Я очень многого хотела, даже, наверное, слишком многого, но его прикосновения, его поцелуи будили во мне самые невероятные желания. – Гейдж… Он обнял меня, беспомощно извивающуюся в его объятиях, пытаясь усмирить. Его губы прижались к моим волосам. – Что? – Пожалуйста… отведи меня в мою комнату. Понимая, что я ему предлагаю, Гейдж ответил не сразу: – Я могу подождать. – Нет… – Я вцепилась в него, словно утопающий. – Я не хочу ждать.

Оглавление