Восемь

Высунув голову из-за изгороди, я окликаю соседского парня: похоже, я застала его врасплох. Он старше, чем я думала: наверно, ему лет восемнадцать. У него темные волосы и легкий пушок на щеках. -Да? -Можно я кое-что сожгу на твоем костре? Он ковыляет ко мне по дорожке, вытирая лоб ладонью, словно взмок от жары. Под ногтями грязь, в волосах листья. Лицо серьезно. Я приподнимаю и показываю ему две коробки из-под обуви. Платье Зои свисает с моего плеча, точно флаг. -А что в них? -В основном бумаги. Так можно? Он пожимает плечами, будто ему все равно; тогда я прохожу в боковую калитку, перешагиваю через низкую стенку, которая разделяет наши участки, пересекаю его лужайку и иду к дому. Он уже там, придерживает передо мной калитку. Я мнусь, не решаясь войти. -Меня зовут Тесса. -Адам. Мы молча идем по садовой дорожке. Наверняка он подумал, будто меня только что бросил парень, а в коробках любовные письма. Он, поди, решил: понятно, почему ее бросили, -лысая, кожа да кости. Костер еле теплится: листья и сучья тлеют, кое-где видны слабые языки пламени. -Листья были сырые, -поясняет Адам. –С бумагой опять разгорится. Я открываю коробку и переворачиваю в костер. С тех пор, как я обнаружила на спине первый синяк, и до того дня, когда врачи официально признали меня безнадежной (это было два месяца назад), я вела дневник. Четыре года этого жалкого оптимизма горят весело- до чего же яркое пламя! Все открытки с пожеланиями выздоровления, которые я когда-либо получала, скукоживаются по краям и, треща, рассыпаются в прах. За четыре долгих года забываешь имена. Одна из медсестер рисовала карикатуры на докторов и клала мне на тумбочку, чтобы меня рассмешить. Ее имени я тоже не помню. Кажется, Луиза? Рисовала она частенько. Трещит огонь, искры летят в листву. -Я отвожу душу, -поясняю я Адаму. Похоже, он меня не слушает. Он тащит по земле к костру куст ежевики. То, что лежит во второй коробке, я ненавижу больше всего. Мы с папой не раз в ней рылись, разбрасывая фотографии по больничной койке. -Ты поправишься, -уверял меня папа, водя пальцем по снимку: здесь мне одиннадцать лет, я перешла в среднюю школу, первый день учебы, и я смущаюсь в новой школьной форме. –А это в Испании, -продолжает он. –Помнишь? Тощая, загорелая, я с надеждой смотрю в объектив. Тогда у меня была первая ремиссия. Какой-то мальчишка на пляже, увидев меня, присвистнул. Папа сфотографировал меня, сказав, что мне захочется на всю жизнь запомнить, как мальчишка впервые засвистел мне вслед. Но мне хочется об этом забыть. Внезапно на меня накатывает желание броситься в дом и принести другие вещи. Одежду, книги. -Можно я приду, когда ты в следующий раз будешь жечь костер? –спрашиваю я парня. Наступив на ветку, Адам ломает ее и бросает в костер. -А почему ты решила все сжечь? –интересуется он. Я сжимаю платье Зои в комок: оно умещается в кулаке. Я швыряю его в костер, и кажется, будто оно вспыхивает, не долетев до огня. Оно словно зависает в воздухе, переплавившись в пластик. -Опасно платье, -замечает Адам и упирается в меня взглядом, как будто что-то знает. Материя состоит из частиц. Чем тверже, крепче, прочнее тело, тем меньше расстояние между частицами. Люди крепки, но внутри у них жидкость. Мне кажется, что если стоять очень близко к огню, то частицы, составляющие тело, изменятся: неожиданно я чувствую странную легкость и головокружение. Я толком не понимаю почему –может, слишком мало ем, -но у меня такое ощущение, будто я вылетаю из тела. Сад внезапно заливает свет. Как искры от костра, опускающиеся мне на волосы и одежду, все падающие тела согласно закону всемирного тяготения непременно оказываются в земле. Я с удивлением обнаруживаю, что лежу на траве и смотрю вверх, на бледное лицо Адама в нимбе облаков. Я стараюсь собраться с мыслями. -Не двигайся, -говорит Адам. –Кажется, у тебя был обморок. Я пытаюсь заговорить, но язык еле ворочается, и я лежу молча. -У тебя диабет? Тебе нужно сладкое? Если хочешь, у меня есть банка колы. Он садится рядом, ждет, пока я приподнимусь и протягивает мне колу. Сахар попадает в кровь, и у меня шумит в голове. Я очень слаба, почти бесплотна, но мне гораздо лучше, чем раньше. Мы с Адамом смотрим на огонь. Вещи из коробок сгорели дотла, а от самих коробок остались лишь обгоревшие куски картона. Платье словно растворилось в воздухе. Угли еще не остыли, их тусклый свет притягивает мотыльков, и глупая букашка летит на огонь. Ее крылышки с треском вспыхивают и обращаются в прах. Мы не сводим глаз с того места, где только что порхал мотылек. -Ты часто работаешь в саду? –спрашиваю я Адама. -Мне это нравится. -Я за тобой наблюдаю. Смотрю в окно, как ты копаешь и все такое прочее. -Правда? Но зачем? –изумляется Адам. -Мне нравится на тебя смотреть. Он хмурится, как будто раздумывая над моими словами, хочет что-то сказать, но отворачивается и оглядывает сад. -В том углу я хочу устроить грядку, -сообщает он. –Горох, капуста, салат, фасоль. Ну и так далее. Это все больше для мамы, чем для меня. -Почему? Он пожимает плечами, переводит взгляд на дом, как будто от упоминания о ней его мама подойдет к окну. -Она любит сад. -А твой папа? -Мы живем вдвоем с мамой. Я вижу на тыльной стороне его ладони кровь. Адам замечает мой взгляд и вытирает руку о джинсы. -Ладно, мне надо работать, -говорит он. –Как ты себя чувствуешь? Если хочешь, допивай колу. Я медленно бреду по дорожке, и Адам идет рядом со мной. Я так рада, что сожгла фотографии и дневники, что Зоино платье сгорело. Кажется, будто теперь все пойдет иначе. У калитки я поворачиваюсь к Адаму. -Спасибо за помощь, -благодарю я. -Всегда пожалуйста, -отвечает он. Адам стоит,засунув руки в карманы. Он улыбается, потом отводит глаза и упирается взглядом в ботинки. Но я знаю, что он меня видит.

Оглавление