Двадцать девять

У меня из носа льется кровь. Замерев в прихожей перед зеркалом, я смотрю, как она заливает мне подбородок, течет на пальцы, пачкая ладони. Кровь капает на пол, размазывается по узору ковра. -Пожалуйста, -шепчу я. –Только не сейчас. Не сегодня. Но кровь не останавливается. Я слышу, как мама наверху желает Кэлу спокойной ночи, закрывает за собой дверь спальни, идет в туалет. Я слышу, как она писает, потом спускает воду. Представляю, как мама моет руки над раковиной, вытирает их полотенцем. Может быть, разглядывает себя в зеркале, как я здесь. Интересно, ее мысли так же далеко отсюда, как мои?Удивляется ли она своему отражению в зеркале? Мама закрывает дверь туалета и спускается по лестнице. Едва она ступает на нижнюю ступеньку, как я преграждаю ей дорогу. -О боже! -У меня кровь течет из носа. -Да она бьет фонтаном! –Мама жестом подзывает меня к себе. –Скорее, сюда! Она вталкивает меня в гостиную. Тяжелые тусклые капли падают на ковер. У меня под ногами расцветают маки. -Садись, -командует мама. –Откинься назад и зажми нос. На самом деле нужно делать как раз наоборот, и я игнорирую мамины слова. Через десять минут за мной зайдет Адам, и мы поедем на танцы. Минуту мама таращится на меня, потом выбегает из комнаты. Я решаю было, что ее тошнит, но она возвращается с кухонным полотенцем и сует его мне: -Откинься. Прижми полотенце к носу. Мой способ не сработал, и я послушно делаю, что велят. Кровь течет мне в горло. Я глотаю, сколько могу, но кровь наполняет рот, и я не могу дышать. Я выпрямляюсь и сплевываю в полотенце. Влажно блестит темный сгусток крови. Вне тела кровь смотрится странно. -Давай сюда, -говорит мама. Я протягиваю ей полотенце; прежде чем его свернуть, мама внимательно рассматривает пятно. Теперь ее руки тоже перепачканы в крови, как и мои. -Мам, что мне делать? Он вот-вот придет. -Сейчас остановится. -Посмотри на мою одежду! Мама удрученно качает головой: -Лучше ляг. Этого тоже делать нельзя, но кровь останавливается, так что хуже уже не будет. Мама присаживается на краешек дивана. Я откидываюсь на спину и гляжу на яркие, исчезающие во тьме фигуры, представляя, что нахожусь на тонущем корабле. Тень хлопает крыльями. -Тебе лучше? –беспокоится мама. -Намного. Кажется, мама мне не поверила, потому что она выходит на кухню и возвращается с формой, полной кубиков льда. Мама садится на корточки у дивана и высыпает лед себе на колени. Лед соскальзывает с ее джинсов на ковер. Она подбирает один кубик, вытирает пыль и протягивает мне: -Приложи к носу. -Лучше пачку замороженного гороха. Задумавшись на секунду, мама выбегает из комнаты и возвращается с пакетом кукурузы: -Пойдет? Гороха не было. Я смеюсь. Значит, все не так уж плохо. -Что? –спрашивает мама. –Что смешного? Ее тушь размазалась, волосы растрепались. Я тянусь к ней, и мама помогает мне сесть. Я чувствую себя дряхлой развалиной. Опускаю ноги на пол и зажимаю переносицу двумя пальцами, как меня учили в больнице. Кровь стучит в висках. -Никак не останавливается? Я звоню папе. -Он подумает, что ты не смогла справиться сама. -Ну и пусть. Мама быстро набирает номер. Ошибается и набирает еще раз. -Ну же, давай, -еле слышно шепчет она. В комнате стоит полумрак. Орнамент на камине выцвел добела, словно кости. -Не отвечает. Почему он не берет трубку? Неужели на дорожке в боулинге так шумно? -Мам, он в кои-то веки выбрался из дому. Оставь его в покое. Мы сами справимся. Мама меняется в лице. Она ни разу не присутствовала при переливании крови или ломбальной пункции. Ее не было рядом, когда мне делали трансплантацию костного мозга. Она могла очутиться в больнице с любым из множества диагнозов, но ей повезло. Даже обещания чаще меня навещать стирались с наступлением Рождества. Пришел ее черед столкнуться с действительностью. -Мама, тебе придется отвезти меня в больницу. Она пугается: -Папа забрал машину. -Вызови такси. -А как же Кэл? -Он спит. Мама растерянно кивает: вся эта процедура ей неведома. -Напиши ему записку. -Мы не можем оставить его одного! -Мам, ему одиннадцать лет, он почти взрослый. Секунду мама колеблется, а потом ищет в записной книжке телефон такси. Я рассматриваю ее лицо, но мне трудно сосредоточиться. Помню только выражение страха и смущения. Я закрываю глаза и представляю себе мать, которую видела в каком-то фильме. Она жила на горе; у нее было ружье и куча ребятишек. Она вела себя спокойно и уверенно. Я примериваю ее образ к собственной маме, точно заклеиваю пластырем ранку. Когда я снова открываю глаза, мама, зажав в руке полотенце, тянет меня за рукав куртки. -Тебе, наверно, нельзя спать, -предполагает она. –Давай поднимайся. Ой, звонной. Жар застилает глаза, я иду как во сне. Мама поддерживает меня. Мы вместе ковыляем в прихожую. Я слышу, как стена мне что-то шепчет. Но это не такси. Это Адам. Он оделся для свидания. Я пытаюсь спрятаться, улизнуть в гостиную, но он меня видит. -Боже, Тесс! –выдыхает он. –Что случилось? -Кровь течет из носа, -поясняет мама. –Мы думали, приехало такси, а это ты. -Вам надо в больницу? Я отвезу вас на папиной машине. Адам входит в дом и хочет меня обнять, как будто мы сейчас пойдем и сядем в его машину. Как будто он повезет меня в больницу. Я закапаю кровью всю обивку, но ему все равно. Я похожа на жертву автокатастрофы. Неужели он не понимает, что ему нельзя видеть меня такое? Я отталкиваю Адама: -Иди домой. -Я отвезу вас в больницу, -настаивает он, будто я не расслышала с первого раза или, может, поглупела от крови. Мама берет его за руку и мягко подводит к двери. -Мы справимся, -уверяет она. –Все будет хорошо. Ой, смотрите, подъехало такси. -Я хочу быть рядом с ней. -Я понимаю, -кивает мама. –Но ничего не могу поделать. Извините. Когда я прохожу мимо него по дорожке, Адам ловит мою руку. -Тесс, -окликает он. Я не отвечаю. Даже не оборачиваюсь. Голос его так звонок, что если я обернусь, то могу передумать. Найти перед смертью любовь, чтобы тут же от нее отказаться, -на редкость злая шутка. Но я должна это сделать. Так лучше для нас обоих. Иначе будет еще больнее, чем сейчас. Мама стелет полотенце на заднее сиденье такси, проверяет, пристегнуты ли ремни, и уговаривает водителя круто развернуться у нашей калитки. -Хорошо, -хвалит его мама. –а теперь жмите на газ. Кажется, будто она заимствовала эту фразу из какого-то фильма. Стоя у калитки, Адам провожает нас взглядом и машет рукой. Мы отъезжаем, и его фигурка становится все меньше. -Какой добрый мальчик, -замечает мама. Я закрываю глаза. Кажется, будто я куда-то проваливаюсь. Мама толкает меня локтем: -Не спи. В окне прыгает луна. В свете фар-туман. Мы думали пойти потанцевать. Я собиралась снова попробовать спиртное. Хотела забраться на стол и распевать веселые песни. Потом мы бы перелезли в парке через забор, стянули лодку и катались по озеру. Я мечтала вернуться к Адаму домой, тайком пробраться в его комнату и заняться с ним любовью. -Адам, — шепчу я еле слышно. Но его имя, как и все остальное, заливает кровь.     В больнице меня сажают в кресло-каталку, говорят, что у меня экстренный случай и увозят из приемной. Мы минуем заурядных жертв пьяных драк, наркотиков и полуночных семейных скандалов и мчимся по коридору в отделение для более тяжелых пациентов. Как ни странно, больничная иерархия действует на меня успокаивающе. Это точный слепок с общества- мир, который существует по своим законам, где каждый занимает определенное место. В травматологии лежат юные владельцы быстрых машин с паршивыми тормозами. Мотоциклисты, не вписавшиеся в поворот. В операционных –жертвы неосторожного обращения с духовым ружьем, а также те, на кого по дороге домой напал маньяк. И еще пострадавшие от несчастных случаев- ребенок, чьи волосы затянуло в эскалатор, женщина, попавшая в грозу в лифчике на косточках. На койках в дальнем конце больницы-пациенты с головной болью, которая никак не проходит. С отказавшими почками, сыпью, шероховатыми родимыми пятнами, опухолью груди, жутким кашлем. В отделении Марии Кюри на пятом этаже лежат дети, больные раком. Их тела медленно и тихо пожирает болезнь. А выше-морг, где в ящиках- холодильниках лежат мертвецы, к чьим ногам привязаны бирки с именами. Палата, в которую меня привезли, светлая и стерильная. Я оглядываю кровать, умывальник, доктора и медсестру. -Наверно, она хочет пить, -предполагает мама. –Тесса потеря столько крови. Может, дать ей попить? Доктор жестом отметает это предложение: -Нам нужно тампонировать ее нос. -Тампонировать? Медсестра подводит маму к стулу и садится рядом с ней. -Доктор вставит ей в нос марлевые тампоны, чтобы остановить кровотечение, -поясняет она. –Вы можете остаться. Я дрожу. Медсестра приносит одеяло и укутывает меня до подбородка. Я вздрагиваю. -Кто-то думает о тебе, -замечает мама. –Поэтому ты и вздрагиваешь. А я всегда считала, что это значит, будто кто-то в другой жизни стоит на твоей могиле. Врач зажимает мне нос, заглядывает в рот, щупает горло и шею сзади. -Мэм, -окликает он. Мама вздрагивает и выпрямляется: -Вы мне? -Раньше были симптомы тромбоцитопении? -Что, простите? -Она жаловалась на головную боль? Вы не замечали мелких синяков? -Я не смотрела. Доктор вздыхает, мгновенно догадавшись, что для мамы этот язык –тарабарщина, но, как ни странно, продолжает в том же стиле: -Когда ей в последний раз делали переливание тромбоцитарной массы? Мама все больше теряется: -Не знаю. -Она принимала аспирин? -Извините, я не в курсе. Я решаю вмешаться. У мамы не так много сил, и, окончательно запутавшись, она может просто уйти. -Последнее переливание тромбоцитарной массы делали двадцать первого декабря, -сообщаю я скрипучим голосом. В горле булькает кровь. Доктор бросает на меня хмурый взгляд: -Вам нельзя говорить. Мэм, идите сюда, возьмите дочь за руку. Мама послушно присаживается на краешек кровати. -Если да, сожмите мамину руку один раз, -поясняет доктор. –Если нет, два раза. Понятно? -Да. -Тс-с-с, -шипит он. –Жмите. Не разговаривайте. Мы возвращаемся к прежним вопросам- синяки, головные боли, аспирин, -но на этот раз мама знает ответ. -Использовали «Бонджелу» или «Тиджел?» — спрашивает доктор. Я дважды сжимаю мамину руку. -Нет, -отвечает за меня мама. –Не использовали. -Противовоспалительные? -Нет, -говорит мама и смотрит мне в глаза. Наконец-то мы с ней говорим на одном языке. -Хорошо, -резюмирует доктор. –Сейчас я вставлю вам в нос марлевый тампон. Если не поможет, тампонируем глубже. Если кровотечение не прекратится, придется прижигать. Вам раньше делали прижигание? Я так сильно стискиваю руку мамы, что она морщится. -Да. Ужасно больно. От меня потом неделю воняло горелым мясом. -Нужно проверить уровень тромбоцитов, -продолжает доктор. –Не удивлюсь, если он ниже двадцати. –Он треплет меня по прикрытому одеялом колену. –Делать нечего, придется потерпеть. Да уж, выдалась вам ночка. -Ниже двадцати? –эхом повторяет мама. -Наверно, придется перелить пару единиц, -поясняет доктор. –Не волнуйтесь, это займет от силы час. Пока врач засовывает мне в нос тампоны, я стараюсь думать о самых простых вещах –о стуле, двух белых березах в саду Адама, о том, как их листья трепещут на солнце. Но у меня не получается. Такое ощущение, что я проглотила гигиеническую прокладку; у меня пересохло во рту и трудно дышать. Я смотрю на маму и замечаю только, что ее мутит и поэтому она отвернулась. Почему мне кажется, будто я старше собственной матери? Я закрываю глаза, чтобы не видеть ее слабость. -Вам неприятно? –интересуется доктор. –Мэм, не могли бы вы ее отвлечь? Лучше бы он этого не говорил. Что она может? Станцует нам? Споет? Наверно, покажет свой коронный номер с исчезновением и улизнет за дверь. Молчание длится долго. И вдруг: -Помнишь, как мы впервые ели устриц и твоего папу стошнило в мусорный бак на конце пирса? Я открываю глаза. От ее слов в палате становится светлей. Улыбается даже медсестра. -Они пахли морем, -продолжает мама. –Помнишь? Помню. Мы заказали четыре устрицы, по одной на каждого. Мама откинула голову и моментально проглотила свою устрицу целиком. Я тоже. А папа стал жевать устрицу, и она застряла у него между зубов. Он умчался на пир, держась за живот, а когда вернулся, залпом осушил банку газировки. Кэлу устрицы тоже не понравились. -Наверно, они больше подходят для женщин, -предположила мама и купила нам еще по одной. Мама описывает приморский городок, отель, короткую дорогу на пляж, вспоминает дни, когда солнце грело и сияло. -Тебе там очень нравилось, -рассказывает мама. –Ты часами собирала ракушку, гальку. А один раз обвязала веревкой палку, прибитую морем к берегу, и целый день водила ее за собой по пляжу, представляя, что это твоя собачка. Медсестра смеется ее словам, и мама улыбается. -Ты была такой выдумщицей, -признается мама, -с тобой было так легко. Если бы мне можно было говорить, я бы спросила у нее: почему же тогда она меня бросила? Наверно, она наконец рассказала бы о мужчине, ради которого ушла от папы. Быть может, она поведала бы мне о неземной любви, и я бы ее поняла. Но мне нельзя говорить. В горле пересохло и горит. И вместо того чтобы задать вопрос, я слушаю мамины воспоминания о том, как светило солнце, о давно минувших днях, ушедшей красоте. Мне интересно. Мама –прекрасная рассказчица. Кажется, даже доктор заслушался. В ее историях небо переливается светом и мы целыми днями любуемся резвящимися в море дельфинами. -Кислород, -командует врач и подмигивает мне, будто предлагает косяк. –Прижигать не будем. Готово. Он о чем-то совещается с медсестрой, на пороге поворачивается и прощально машет рукой. -Лучший пациент за ночь, -признается он и кивает маме. –Вы тоже держались молодцом.     Ну и ночка! –вздыхает мама, когда мы наконец садимся в такси, чтобы ехать домой. -Я рада, что ты была со мной. Мама смущается –она польщена. -Едва ли от меня был толк. Дорогу заливают первые лучи солнца. В такси холодно, воздух разрежен, как в церкви. -Держи, -произносит мама и укутывает мне плечи своим пальто. –Жмите на газ, -говорит она водителю, и мы обе хихикаем. Мы возвращаемся той же дорогой. Мама болтает, не умолкая, рассказывает, что собирается делать весной и на Пасху. Ей хочется больше времени проводить у нас. Пригласить на ужин старых друзей. Может, даже устроить в мае вечеринку на мой день рождения. Похоже, она не лукавит. -Представляешь, -тараторит мама, -каждый вечер, когда с рынка уносят прилавки, я прихожу и подбираю овощи и фрукты. Иногда выбрасывают целые ящики манго. А на той неделе я нашла целых пять морских окуней. Они просто лежали на полу в пакете. Если складывать все в папин холодильник, наберется уйма еды для вечеринок и званых ужинов, причем твоему отцу это не будет стоить ни пенса. Она увлеченно рассуждает об играх и коктейлях, о музыкальных группах и конферансье, о том, что хорошо бы снять зал в местном культурном центре и украсить его серпантином и воздушными шарами. Я пододвигаюсь ближе и кладу голову маме на плечо. Все-таки я ее дочь. Я сижу тихо, как мышка: мне хочется, чтобы эти минуты длились вечно. Мамин рассказ и теплое пальто убаюкивают меня. -Смотри-ка, произносит она. –Надо же. Я с трудом открываю глаза: -Что? -Вон, на мосту. Этого раньше не было. Мы стоим на светофоре у вокзала. Даже в этот ранний час здесь кипит жизнь; такси высаживают пассажиров, намеревающихся опередить час пик. А высоко над шоссе, на мосту, за ночь расцвели буквы.Прохожие поглядывают на них. Шаткая Т, зубчатая Е и четыре переплетенных изгиба в двойной S. Замыкает слово гигантская А. -Какое совпадение, -замечает мама. Но я знаю, что это не так. Телефон у меня в кармане. Пальцы сжимаются и разжимаются. Наверняка он сделал это прошлой ночью. Вероятно, было темно. Он забрался на стену, уселся верхом, а потом наклонился. У меня сжимается сердце. Я достаю телефон и пишу: ТЫ ЖИВ? Свет меняется с желтого на зеленый. Такси катит по мосту, выезжает на главную улицу. Половина седьмого. Проснулся ли он? А вдруг он потерял равновесие и свалился на шоссе? -О боже! –восклицает мама. –Ты везде! Железные решетки магазинов на главной улице еще опущены, на окнах не поднимали веки-жалюзи; все спят. Везде написано мое имя. Я на газетном киоске Эйджея. Но дорогих ставнях магазина диетических продуктов. Крупными буквами начертана на магазине мебели «У Хэнди», «Королевском жареном цыпленке» и кафе «Барбекю»; вытянулась во весь тротуар от банка до магазина для мам и малышей. Мне принадлежит дорога и светящийся круг на кольцевой развязке. -Чудеса! –шепчет мама. -Это Адам. -Наш сосед? –изумленно переспрашивает она, как будто услышала что-то сверхъестественное. Пищит мобильный: ЖИВ. А ТЫ? Я смеюсь во все горло. Когда вернусь, постучусь к нему и попрошу прощения. Он улыбнется мне, как вчера, когда нес по дорожке садовый мусор, увидел, что я на него смотрю и бросил: «Что, не можешь без меня?». Я рассмеялась, потому что так оно и было, но от того, что Адам произнес это вслух, стало легче. -Это сделал Адам? –мама дрожит от восторга. Она всегда была очень романтичной. Я пишу в ответ: И Я ЖИВА. ЕДУ ДОМОЙ. Как-то раз Зои спросила меня о самом счастливом дне в моей жизни, и я рассказала, как мы с подругой Лоррейн учились стоять на руках. Мне было восемь лет, на следующий день должна была состояться школьная ярмарка, и мама пообещала купить мне шкатулку. Я валялась на траву, держала Лоррейн за руку, и у меня от счастья кружилась голова. Мне казалось, что мир прекрасен. Зои сказала, что я чокнутая. Но именно тогда я впервые по-настоящему осознала, как счастлива. Поцелуи и секс с Адамом затмили это воспоминание. А еще он сделал мне сюрприз. Он прославил меня. Написал мое имя повсюду. Я целую ночь провела в больнице, где мне в нос засовывали вату. В руках у меня бумажный пакетик с антибиотиками и болеутоляющими, рука ноет от переливания двух единиц тромбоцитов через катетер. Но, как ни странно, я на седьмом небе от счастья.

Оглавление