Тридцать три

Я просыпаюсь в цветах. Вазы тюльпанов, гвоздики, как на свадьбе; на тумбочке возле кровати пенится гипсофила. Я просыпаюсь и вижу папу, которые по-прежнему держит меня за руку. Все предметы в комнате удивительны- кувшин, вон тот стул. Небо за окном ярко-голубое. -Тебе не мучает жажда? –спрашивает папа. –Хочешь пить? Я хочу мангового сока. И побольше. Он подсовывает подушку мне под голову и держит стакан, пока я пью. Не отрываясь, смотрит мне в глаза. Я глотаю сок. Папа дает мне перевести дух и снова наклоняет стакан. Когда я напиваюсь, вытирает мне рот салфеткой. -Как с ребенком, -замечаю я. Папа молча кивает. На его глазах проступают слезы. Я засыпаю. И снова просыпаюсь. На этот раз мне хочется есть. -Дашь мне мороженого? Папа с улыбкой откладывает книгу: -Сейчас. Вскоре он возвращается с клубничным мороженым. Он оборачивает палочку салфеткой, чтобы не капало, и я сама держу его и ем. Объедение. Я поправляюсь на глазах. Не думала, что мое тело на это способно. Мне ясно, что с клубничным эскимо в руке я не умру. -Пожалуй, я могу съесть еще одно. Папа заявляет, что если я хочу, то могу съесть хоть полсотни. Вероятно, он забыл, что мне нельзя сахар и молочные продукты. -У меня для тебя сюрприз. –Папа роется в кармане пиджака и выуживает оттуда магнит на холодильник. Сердечко, крашеной в красный цвет и кое-как покрытое лаком. –Его сделал Кэл. Он передает тебе привет. -А мама? -Заглядывала пару раз. Но ты была очень слаба, и посетителей почти не пускали. -Значит, Адам не приходил? -Еще нет. Я дочиста вылизываю палочку мороженого. Дерево царапает язык.. -Принести еще? –спрашивает папа. -Нет. А теперь иди. Папа приходит в замешательство: -Куда? -Я хочу, чтобы ты встретил Кэла из школы, отвел его в парк и поиграл с ним в футбол. Купил ему чипсов. Потом вернешься и расскажешь, как вы погуляли. Папа смущенно смеется: -Я вижу, ты проснулась не в духе! -Позвони Адаму. Пусть придет днем. -Какие еще пожелания? -Передай маме, я хочу, чтобы она сделала мне подарок- купила дорогой сок, кучу журналов и косметики. Если ей на меня наплевать, то пусть хоть накупит мне всего. Папа бодро берет листок бумаги и записывает название тонального крема и губной помады, которые я попросила. Он спрашивает, не хочу ли я чего-нибудь еще, и я заказываю булочки с черникой, шоколадное молоко и шесть шоколадных яиц. В конце концов, Пасха не за горами. Папа трижды целует меня в лоб и обещает скоро вернуться. Когда он уходит, на подоконник садится птичка. Она ничем не примечательна –не гриф, не феникс, а самый обычный скворец. Заходит медсестра, поправляет простыни, наливает воду в кувшин. Я показываю ей птичку и в шутку говорю, что это дозорный смерти. Она цыкает на меня и советует не искушать судьбу. Но птица настораживается и смотрит прямо на меня. -Еще не пора, -говорю я ей. Приходит доктор. -Что ж, -начинает он, -в конце концов мы подобрали правильный антибиотик. -В итоге, а не в конце. -Жаркие выдались деньки. -Неужели? -Я имею в виду, для вас. Такая сильная инфекция, как правило, вызывает бред. Пока врач выслушивает мне стетоскопом, я читаю на значке его имя. Доктор Джеймс Уилсон. Он примерно одних лет с моим отцом. Брюнет; волосы на макушке редеют. Худее папы. Выглядит устало. Врач осматривает мои руки, ноги и спину –нет ли подкожного кровотечения? Потом садится на стул у кровати и делает пометки в истории болезни. Доктора ожидают от пациентов вежливости и благодарности. Это упрощает им работу. Но сегодня у меня нет желания соблюдать приличия. -Сколько мне осталось? Доктор удивленно поднимает глаза. -Давайте дождемся вашего отца и тогда все обсудим. -Зачем? -Чтобы мы вместе решили, как вас дальше лечить. -Но болею я, а не папа. Врач убирает ручку в карман. На его лице выступают желваки. -Тесса, я не собираюсь обсуждать с вами возможные сроки. Это не имеет смысла. -Для меня имеет. Не то чтобы я настолько расхрабрилась. Это не новогодние зароки. Просто у меня под мышкой катетер, и я потеряла несколько дней жизни на больничной койке. И мне совершенно очевидно, что важно, а что нет. -Через два месяца моя лучшая подруга родит- мне нужно знать, доживу ли я. Доктор скрещивает ноги и тут же выпрямляет. Мне его немного жаль. Не каждый день врачам приходится иметь дело со смертью. -Было бы неверно вас обнадеживать. Но расстраиваться раньше времени тоже не стоит. -Пусть так. Все равно вы знаете больше, чем я. Ну пожалуйста, Джеймс. Медсестрам запрещено называть врачей по имени, и в обычной ситуации я бы тоже на это не осмелилась. Но что-то изменилось. Умирать-то мне. И я имею право знать когда. -Если вы ошибетесь, я не стану предъявлять вам претензий. Доктор мрачно усмехается: -Хотя нам удалось победить инфекцию и вам явно стало лучше, анализ крови не дал полной картины, так что пришлось еще кое-что обследовать. Когда вернется ваш отец, мы вместе обсудим результаты. -Вы нашли что-то в периферической крови? -Тесса, мы с вами не очень хорошо друг друга знаем. Не лучше ли дождаться вашего отца? -Нет. Скажите мне. Он глубоко вздыхает, как будто ему не верится, что он готов сдаться. -Да, у вас поражена периферическая нервная система. Мне очень жаль. Вот и все. Рак изрешетил меня своими пулями, прикончил иммунную систему, и теперь врачи бессильны. Каждую неделю у меня брали кровь на анализ-проверяли, нет ли поражения нервов. И наконец нашли. Я всегда думала, что, когда мне скажут наверняка, у меня перехватит дыхание, как от удара в живот. Что боль будет тупой. Но я ошибалась. Боль острая. Сердце колотится, перегоняя адреналин. Я держу себя в руках. -Папа знает? Доктор кивает: -Мы собирались вместе вам об этом сказать. -И какой у меня выбор? -Тесса, у вас поражена иммунная система. Выбор невелик. Если хотите, может продолжать переливания крови, но едва ли этого хватит надолго. Если сразу после трансфузии у вас начнется анемия, нам придутся прекратить процедуры. -И что тогда? -Тогда мы постараемся сделать все возможное, чтобы вы чувствовали себя хорошо, и оставим вас в покое. -А нельзя каждый день переливать кровь? -Нет. -Значит, я не протяну и двух месяцев? Доктор Уилсон смотрит мне в глаза: -В лучшем случае.   Я знаю, что похожа на груду костей, обтянутых липкой пленкой. Я вижу по глазам Адама, что он потрясен. -Ты меня помнишь не такой, да? Он наклоняется и целует меня в щеку: -Ты красавица. Но мне кажется, что именно этого он всегда боялся: делать вид, что я ему нравлюсь, когда я подурнею окончательно и расклеюсь. Он принес мне тюльпаны из своего сада. Я засовываю их в кувшин с водой. Адам просматривает открытки с пожеланиями выздоровления. Мы болтаем о всяких пустяках- о том, как принялись растения, которые они с мамой купили в садоводческом центре, о том, что его мама теперь проводит больше временя на свежем воздухе и наслаждается весенними деньками. Адам бросает взгляд в окно и что-то шутит о тои, какой чудный вид открывается из окна на стоянку машин. -Адам, я не хочу, чтобы ты себе врал. Он хмурится, будто не понимает, о чем речь. -Не надо делать вид, что я тебе нравлюсь. Мне такая анестезия не нужна. -Что ты хочешь этим сказать? -Я не хочу, чтобы ты притворялся. -Я не притворяюсь. -Я тебя не виню. Ты же знал, что я так расклеюсь. А дальше будет только хуже. Адам на мгновение задумывается, потом сбрасывает кроссовки. -Что ты делаешь? -То, чего мне по-настоящему хочется. Он откидывает одеяло и ложится рядом со мной. Обнимает меня, прижимает к себе. -Я люблю тебя, -сердито шепчет он мне в шею. –У меня разрывается сердце, но я все равно тебя люблю. И не смей возражать мне, что это неправда. Никогда так не говори! Я кладу ладонь на его щеку, и он прижимается к моей руке. Мне приходит в голову, что Адам одинок. -Прости, я была неправа! -Еще бы! Он не смотрит на меня, и похоже, едва сдерживает слезы. Адам проводит со мной целый день. Мы смотрим MTV, потом он читает оставленную папой газету, а я дремлю. Мне снится Адам, несмотря на то что он здесь, рядом со мной. Мы бредем куда-то по снегу, но почему-то нам жарко и мы в купальниках. Мы идем глухими тропами, мимо заснеженных деревьев, по извилистой дороге, у которой нет конца. Проснувшись, я понимаю, что проголодалась, и отправляю Адама еще за одним клубничным мороженым. Едва он уходит, как я начинаю по нему скучать. Кажется, будто больница опустела. Как такое может быть? Я сцепляю пальцы под одеялом и не расплетаю, пока Адам не ложится рядом. Он разворачивает эскимо и протягивает мне. Я кладу мороженое на тумбочку: -Потрогай меня. Адам смущается: -Мороженое растает. -Ну пожалуйста. -Я лежу рядом. Я прикасаюсь к тебе. Я кладу его руку к себе на грудь: -Вот так. -Тесс, не надо, я могу сделать тебе больно. -Нет. -А если войдет медсестра? -Мы запустим в нее судном. Адам нежно сжимает через пижаму мою грудь. -Вот так? Он касается меня бережно, словно я драгоценность, словно он очарован мной, восхищен моим телом- даже сейчас, когда оно слабеет. Его кожа соприкасается с моей, и мы оба вздрагиваем. -Я хочу заняться любовью. Он замирает: -Когда? -Когда вернусь домой. Еще хоть один раз перед смертью. Его взгляд меня пугает. Я еще никогда не видела у Адама такого выражения лица. В нем столько искренности и мудрости, будто он видел то, чего и представить нельзя. -Обещаю.

Оглавление