Сорок три

Мама рожала меня четырнадцать часов. Был самый жаркий май в истории. Стоял такой зной, что первые две недели меня даже не одевали. -Я клала тебя к себе на живот, и мы так спали часами, -рассказывает мама. –Было настолько жако, что ни на что другое не хватало сил. Перебирать воспоминания –все равно что разгадывать шарады. -Я брала тебя с собой, и мы ездили на автобусе в обеденный перерыв встретиться с папой. Ты сидела у меня на коленях и разглядывала окружающих. У тебя был такой пристальный взгляд. Все это отмечали. Ослепительный свет. Длинный луч падает на кровать. Я грею руку на солнце. Мне даже не приходится ее двигать. -А помнишь, как мы поехали в Кромер и ты потеряла на пляже браслет с брелками? Мама захватила фотографии и показывает мне снимок за снимком. Бело-зеленый полдень, когда мы плели гирлянду из маргариток. Бледный, как мел, свет зимнего солнца на городской ферме. Желтые листья, облепленные грязью ботинки и лоснящееся черное ведерко. -Помнишь, что ты поймала? Филиппа сказала, что слух сохранится до последнего, но она не предупреждала, что я буду видеть чужую речь в красках. Целые предложения встают над комнатой как радуга. Я все путаю. Я сижу возле кровати, а вместо меня умирает мама. Я отбрасываю одеяло, чтобы взглянуть на нее, и вижу голую морщинистую старуху с седыми волосами на лобке. Я плачу о похороненной собачке, которую сбила машина. У нас никогда не было собаки. Это не мои воспоминания. Я-мама, скачущая на пони через весь город на свидание к папе. Он живет в спальном районе; мы с пони заходим в лифт и поднимаемся на девятый этаж. Копыта пони цокают по металлу. Меня это смешит. Мне двенадцать лет. Я возвращаюсь домой из школы и вижу на крыльце маму. Она в пальто; рядом с ней стоит чемодан. Мама протягивает мне конверт: -Когда папа вернется, отдай ему это. Она целует меня на прощание. Я смотрю ей вслед, пока она не уходит за горизонт и не исчезает на вершине холма, словно дымок.

Оглавление