Глава 19

Снова морская болезнь. Мы еще не успели доехать до изрешеченного пулями щита «ПЕРЕВАЛ ХАЙБЕР ПРИВЕТСТВУЕТ ВАС», а рот у меня уже был полон слюны. Желудок дергало и крутило. Фарид, мой шофер, холодно посмотрел на меня. Сочувствия в его глазах я не заметил. – Можно опустить стекло? – хрипло спросил я. Шофер зажег сигарету, зажал ее двумя пальцами левой руки (больше пальцев на руке не было), не отрывая своих черных глаз от дороги, наклонился и откуда-то из-под ног достал отвертку. Я вставил ее в отверстие, где полагалось быть ручке, и несколько раз провернул. Стекло поехало вниз. Во взгляде Фарида появилась почти не скрываемая враждебность. Он и десяти слов не произнес с тех пор, как мы выехали из Джамруда. – Ташакор, – пробормотал я и высунулся в окно, подставляя лицо ветерку. Дорога через горы с их глинистыми, усеянными камнями склонами была мне знакома – в 1974 году мы с Бабой возвращались этим путем. Ущелья, скалистые пики, древние крепости на вершинах утесов, снега Гиндукуша, белеющие на севере… Серпантины и проклятая тошнота. – Пососи лимон, – неожиданно произнес Фарид. – Что? – Лимон. Если тошнит, очень помогает. Я всегда беру в путь лимон. – Спасибо, не надо, – выдавил я. Стоило только подумать о кислом соке, как желудок мой взбунтовался. Фарид хихикнул: – Это тебе не американская химия, а старое народное средство. Меня мама научила. – Тогда давай. Надо к нему подольститься. Из бумажного пакета на заднем сиденье Фарид достал половинку лимона и протянул мне. Я откусил кусочек, выждал пару минут, слабо улыбнулся и соврал: – Ты прав. Полегчало. Вежливость никогда не повредит. – Старое средство. Не надо никакой химии. – Несмотря на угрюмый тон, вид у водителя довольный. Фарид – таджик по национальности, долговязый, черноволосый, с обветренным лицом, узкими плечами и длинной шеей. Кадык у него до того выдается, что даже борода его не прикрывает. Одет он так же, как и я: шерстяной башлык грубой вязки поверх пирхан-тюмбана и телогрейка, на голове нуристанский паколъ[1] слегка набекрень – как у кумира таджиков Ахмада Шах-Масуда, «Льва Панджшера»[2]. С Фаридом меня свел в Пешаваре Рахим-хан. По его словам, Фариду всего двадцать девять лет (хотя выглядел он на сорок с лишком), родился он в Мазари-Шарифе, но, когда ему исполнилось десять, семья переехала в Джелалабад. В четырнадцать лет он вместе с отцом встал под зеленое знамя джихада. Два года они сражались с шурави в Панджшерском ущелье, пока залп с вертолета не разорвал родителя на кусочки. У Фарида две жены и пятеро детей. Их было семеро, но две младшие дочки подорвались на мине под Джелалабадом, а ему самому оторвало все пальцы на левой ноге и три на руке. После этого он с женами и детьми перебрался в Пешавар. – КПП, – буркнул Фарид. Я заерзал на сиденье, забыв на минуту про тошноту. Зря беспокоился. Два пакистанских солдата лениво подошли к нашей обшарпанной «тойоте» «ленд-крузер», едва заглянули внутрь и махнули рукой, чтобы мы ехали дальше. В списке неотложных дел, который составили мы с Рахим-ханом, знакомство с Фаридом стояло на первом месте, а уже потом следовал обмен долларов на рупии и афгани, приобретение необходимой одежды и паколя (по иронии судьбы, я никогда не носил традиционного наряда, даже когда жил в Афганистане), копирование фотографии, запечатлевшей Хасана и Сохраба, и, наконец, покупка, пожалуй, самого необходимого – фальшивой окладистой бороды, соответствующей указаниям шариата по версии талибов. Рахим-хан знал в Пешаваре человека, основным занятием которого было изготовление бород. Порой его услугами пользовались даже западные журналисты, освещавшие ход войны. Рахим-хан настаивал, чтобы я провел в Пешаваре еще несколько дней: надо же хорошенько обдумать план действий. Но я торопился – боялся, что передумаю, ведь если тянуть и предаваться размышлениям, то картина моей благополучной жизни в Америке наверняка перевесит остальное, и я не отважусь на безрассудный поступок, означавший искупление грехов. А потом все то новое, что ворвалось в мою жизнь, потихоньку забудется и канет в Лету. Сорае я, разумеется, ничего не сказал про Афганистан, иначе она прилетела бы сюда первым же рейсом. Стоило нам пересечь границу, как бедность и нищета обступили нас со всех сторон. Разбросанные между скал кучками детских кубиков убогие деревушки, растрескавшиеся саманные хижины… Да что там хижины! Четыре деревянных столба и кусок брезента вместо крыши – вот и все жилище бедняка. Дети в лохмотьях пинали ногами шмат тряпок – играли в футбол. На сгоревшем советском танке, словно вороны, сидели старики. Женщина в коричневой одежде тащила на плече откуда-то издалека большой кувшин, осторожно переступая натруженными босыми ногами по разбитой проселочной дороге. – Как странно, – заметил я. – Что странно? – Кажусь себе туристом в собственной стране. – Я глядел на пастуха в окружении шести тощих коз. Фарид осклабился: – Ты все еще считаешь эту страну своей? – Она у меня в душе, – ответил я резче, чем следовало бы. – И это после двадцати лет жизни в Америке? Фарид осторожно объехал рытвину. – Мое детство прошло в Афганистане. Фарид фыркнул. – Тебе смешно? – спросил я. – Не обращай внимания. – Интересно узнать, почему ты фыркаешь? Глаза у шофера блеснули. – Хочешь знать? – ехидно спросил он. – Давай сыграем в угадайку, ага-сагиб. Ты, наверное, жил в большом доме за высоким забором, два или даже три этажа, большой сад, а за фруктовыми деревьями и цветами ухаживал садовник. Отец твой ездил на американской машине, и у вас были слуги, хазарейцы, скорее всего. Когда в доме устраивались приемы, комнаты украшали специально нанятые люди. На пиры приходили друзья, пили и болтали про свои поездки в Европу или Америку. И клянусь глазами моего старшего сына, ты сейчас впервые в жизни надел паколь. – Фарид ухмыльнулся. Зубы у него были гнилые. – Я все верно описал? – Зачем ты так? – Ты ведь сам спросил. – Фарид указал на бредущего по тропе старика в лохмотьях, который, сгорбясь, тащил на спине мешок с соломой: – Вот настоящий Афганистан, ага-сагиб, тот, который я знаю. А ты всегда был здесь туристом. Откуда тебе знать, как живут люди? Рахим-хан предупреждал меня, чтобы я не рассчитывал на теплую встречу со стороны тех, кто остался и перенес все тяготы войны. – Мне жаль, что твоего отца убили, – сказал я. – Мне жаль, что твои дочки погибли. Мне жаль, что ты потерял пальцы на руке. – А что мне толку с твоих слов? Ты-то зачем вернулся сюда? Продашь отцовский участок и с денежками в кармане упорхнешь обратно в Америку к мамочке? – Моя мама умерла, когда рожала меня. Фарид молча закурил. – На обочину! – Что?! – Сверни на обочину и остановись! – просипел я. – Меня сейчас вырвет. И я выскочил из машины и замер, зажмурившись. Близился вечер. Дорога спускалась в долину Ланди-Хана, сожженные солнцем вершины и голые бесплодные склоны сменились пейзажами, куда более радующими глаз. За Торхамом вдоль дороги появились сосны, правда, их было как-то меньше, чем помнилось мне, и многие деревья стояли без хвои. Мы подъезжали к Джелалабаду. Ночевать мы собирались у брата Фарида. Еще до захода солнца мы въехали в Джелалабад, столицу провинции Нангархар. Когда-то город был знаменит прежде всего своими фруктами и мягким теплым климатом. Каменные дома и многоэтажные здания по-прежнему украшали центр города, но пальм поубавилось. Зато тут и там появились развалины. Фарид свернул в узкий незамощенный переулок и остановился у пересохшей канавы. Я выскользнул из машины, распрямил мышцы и вдохнул полной грудью. В старые добрые времена ветерок донес бы с орошаемых полей сладкий запах сахарного тростника, весь город был пропитан им. Я закрыл глаза и принюхался. Приятные ароматы отсутствовали начисто. – Идем, – поторопил меня Фарид. Мимо голых тополей и разрушенных саманных стен мы пробрались по засохшей грязи к обветшавшему домику. Оглянувшись, Фарид постучал в дверь. Выглянула молодая женщина в белом платке, подняла на меня зелено-голубые глаза и отшатнулась. Но тут взгляд ее упал на Фарида. Лицо женщины осветила радость. – Салям алейкум, Кэка Фарид! – Салям, Мариам-джан. – Фарид впервые за весь день улыбнулся и поцеловал ее в макушку. Женщина отступила в сторону, пропуская нас в дом. На меня она глядела с опаской. Низкий потолок, совершенно голые стены, пара светильников в углу, соломенная циновка на полу. Обувь полагалось снять, что мы и сделали. У стены на тюфяке, прикрытом одеялом с обмахрившимися краями, скрестив ноги, сидели три мальчика. Высокий, широкоплечий бородач встал, чтобы поздороваться с нами. Они с Фаридом обнялись и расцеловались. – Это Вахид, мой старший брат, – представил бородача Фарид. – А это Амир-ага, он приехал из Америки. Вахид усадил меня рядом с собой, напротив мальчиков, которые так и повисли на Фариде. Как я ни противился, Вахид велел старшему сыну принести еще одеяло, чтобы мне было удобно на полу. Мариам занялась чаем. – Как доехали? Не повстречали грабителей на перевале Хайбер? – шутливым тоном спросил Вахид. Хайбер во все века был знаменит своими разбойниками с большой дороги. – Хотя какой уважающий себя дозд покусится на колымагу моего брата. Фарид устроил шутливую возню – повалил младшего сына Вахида на пол и принялся щекотать его здоровой рукой. Мальчик визжал и брыкался. – Какая ни есть, а машина, – возразил Фарид обиженно. – Как там поживает твой осел? – На моем осле ездить куда удобнее, чем на твоем механизме. – Хар хара мшиенаса, – съехидничал Фарид. – Осла узнаешь не скоро. Братья засмеялись, и я вместе с ними. Из соседней комнаты послышались тихие женские голоса. С моего места было хорошо видно, что там происходит. Мариам и пожилая женщина в коричневом хиджабе – наверное, ее мать – разливали чай по чашкам. – Чем ты занимаешься в Америке, Амир-ага? – спросил Вахид. – Я писатель. Хихикнул Фарид или мне показалось? – Писатель? – неподдельно удивился Вахид. – Ты пишешь про Афганистан? – Писал когда-то. Но сейчас работаю над другими темами. В моем последнем романе «Пепелище» университетский преподаватель застает жену в постели со студентом и уходит в табор к цыганам. Пресса у произведения была неплохая – некоторые обозреватели именовали роман «хорошим», а один критик даже удостоил его определения «захватывающий». Но мне почему-то вдруг стало стыдно. Хоть бы Вахид не спросил, о чем я сейчас пишу. – Может, тебе стоит опять взяться за Афганистан и рассказать всему миру, что творят талибы в нашей стране? – предложил Вахид. – Знаешь… не уверен, что справлюсь. Я ведь не публицист. – Вот оно что, – смутился Вахид. – Тебе, конечно, виднее. Кто я такой, чтобы давать тебе советы? Вошли Мариам и ее мать с чаем. Я вскочил с места, прижал руки к груди и согнулся в поклоне: – Салям алейкум. – Салям, – поклонилась мне в ответ пожилая женщина. Нижняя часть ее лица была прикрыта хиджабом. Не глядя мне в глаза, женщина поставила передо мной чашку с чаем и неслышно вышла из комнаты. Я сел и отхлебнул черного ароматного напитка. Вахид прервал напряженное молчание: – Что привело тебя обратно в Афганистан? – А что их всех приводит в Афганистан, дорогой братец? – Фарид говорил с Вахидом, но глаз не сводил с меня. В них читалось презрение. – Бас! – цыкнул на него Вахид. – Всегда все одно и то же, – не унимался Фарид. – Продать участок, дом, взять денежки и смыться, словно крыса. Как раз хватит, чтобы съездить с семьей в Мексику. – Фарид! – взревел Вахид. Все вокруг вздрогнули от неожиданности. – Как ты себя ведешь? Ты у меня дома, Амир-ага – мой гость, своим поведением ты меня позоришь! Фарид открыл было рот, но передумал и не сказал ничего, только устроился поудобнее у стены. Его пронзительный взгляд так и преследовал меня. – Извини нас, Амир-ага, – уже спокойно сказал Вахид. – У него с детства язык опережает разум. – Это моя вина, – попытался улыбнуться я. – Я ничуть не обижен. Мне следовало с самого начала объяснить ему, зачем я вернулся на родину. Я не собираюсь продавать недвижимость. Мне надо найти в Кабуле одного мальчика. – Мальчика, – повторил Вахид. – Именно так. Я вытащил снимок из кармана брюк. Стоило взглянуть на улыбающегося Хасана, как сердце у меня заныло и на глаза навернулись слезы. Я протянул фото Вахиду. – Вот этого мальчика? – уточнил он. Я кивнул. – Хазарейца? – Да. – Он тебе чем-то дорог? – Его отец был мне очень дорог. Он рядом с ним на снимке. Его убили. Вахид сощурился: – Он был тебе друг? Скажи «да», шептал мне внутренний голос, будто не желая, чтобы я выдал тайну Бабы. Только лгать больше не хотелось. – У нас один отец. – Признание далось мне с трудом. – Только матери разные. – Прости за любопытство. – Ничего страшного. – Как ты с ним поступишь, когда отыщешь? – Заберу его в Пешавар. Есть люди, которые о нем позаботятся. Вахид вернул мне фото и положил на плечо свою могучую руку. – Ты честный человек, Амир-ага. Настоящий афганец. Внутри у меня все сжалось. – Я горжусь тем, что дал тебе приют под своей крышей, – торжественно сказал Вахид. Я смущенно поблагодарил и посмотрел на Фарида. Потупив глаза, тот теребил края циновки. Немного погодя Мариам с матерью подали нам по миске шорвы из овощей и по лепешке. – Прости, что не предлагаю тебе мяса, – извинился Вахид. – Сейчас только талибы едят мясо. – Как вкусно, – сказал я совершенно искренне. – Угоститесь вместе с нами. – Мы все хорошо поели перед вашим приходом, – отказался Вахид. Нам с Фаридом оставалось только закатать рукава и начать макать хлеб в миски. Смуглые коротко стриженные ребятишки не отрываясь смотрели мне на руки. Младший прошептал что-то старшему на ухо. Брат кивнул в ответ, раскачиваясь взад-вперед. Их заинтересовали мои кварцевые часы, понял я. После трапезы, когда Мариам принесла нам в глиняном горшке воды вымыть руки, я спросил Вахида, можно ли мне сделать его детям хадиа, подарок. Он долго не соглашался, но наконец разрешил. Я отстегнул часы и протянул их младшему. Тот застенчиво пробормотал «ташакор». – Они показывают, который теперь час во всех крупных городах мира, – пояснил я. Мальчики вежливо поклонились, по очереди примеряя хитрый прибор. Только скоро часы надоели и, никем не востребованные, так и остались лежать на полу. – Почему ты мне не сказал? – шепотом спросил Фарид, когда мы с ним улеглись на целую кипу соломенных циновок, которые жена Вахида собрала для нас по всему дому. – О чем? – Зачем ты приехал в Афганистан. – Из голоса Фарида исчезли резкие интонации, характерные для него чуть ли не с первой минуты нашего знакомства. – Ты не спрашивал. – Ты обязан был сказать. – Но ведь ты не спрашивал. Он перекатился на другой бок и сунул руку под голову. Теперь его лицо было обращено ко мне. – Может, я помогу тебе найти мальчика. – Спасибо, Фарид. – Нельзя сразу плохо думать о людях, не разобравшись. Я был не прав. Я вздохнул. – Не расстраивайся. Так мне и надо. Руки у него скручены за спиной, грубая веревка впилась до костей, глаза завязаны. Он стоит на коленях над сточной канавой, полной зловонной воды, голова низко склонена, он раскачивается в молитве, кровь сочится из разбитых коленей и сквозь ткань штанов пачкает гравий. В лучах заходящего солнца его длинная тень колеблется и пляшет. Разбитые губы шевелятся. Подхожу ближе. «Для тебя хоть тысячу раз подряд», – повторяет он снова и снова. Поклон – и назад. Поклон – и назад. Он поднимает голову, и я вижу шрам над верхней губой. Рядом с нами стоит кто-то еще. Сперва я вижу только ствол автомата, а потом за ним вырисовывается фигура человека в камуфляже, с черной чалмой на голове. В глазах у человека пустота. Он отступает на шаг, вскидывает автомат и упирает ствол в затылок коленопреклоненного. Свет играет на блестящей стали. Следует оглушительный выстрел. Взгляд мой скользит выше и выше. Из дыма проступает лицо человека с автоматом. Это – я. Просыпаюсь. В горле у меня застрял крик. Я вышел на улицу, стараясь не шуметь. Надо мною простиралось небо, густо усыпанное звездами, светилась серебром половинка луны. В темноте надрывались сверчки, ветерок шевелил ветви деревьев, земля под босыми ногами была такая холодная… И только сейчас, впервые после пересечения границы, я почувствовал, что вернулся. Столько лет прошло, и вот я снова дома. На этой земле мой прадед женился в третий раз и умер от холеры год спустя. Но новая жена успела родить ему сына, не то что две предыдущие. На этой земле мой дед ездил на охоту с королем Надир-шахом и убил оленя. На этой земле скончалась моя матушка. И на этой земле я старался завоевать любовь отца. Я сел у саманной стены. Нахлынувшее на меня внезапно чувство родины поразило меня самого. А я-то думал, все давно забыто и похоронено, ведь я уже так давно живу в другой стране, которая для людей, мирно спящих сейчас в доме у меня за спиной, нечто вроде иной галактики. И вот память ко мне вернулась, и при свете полумесяца Афганистан поднялся у меня из-под ног. Может быть, и моя родина меня вспомнит? Где– то там, за этими горами, лежит Кабул, настоящий, всамделишный город, не бледное воспоминание и не краткое сообщение «Ассошиэйтед Пресс» с пятнадцатой страницы «Сан-Франциско кроникл». Где-то за горами спит Кабул, где я со своим сводным братом запускал воздушных змеев. Город, где бессмысленно убили коленопреклоненного человека из моего сна. Город, где жизнь когда-то поставила меня перед выбором, а через четверть века опять привела сюда, чтобы я ответил за последствия. Из дома послышались голоса. Среди говоривших, несомненно, был Вахид. – Детям ничего не осталось… – Пусть мы голодны, но мы не хамы! Он наш гость! Что мне было делать? – Вахид старался говорить потише. – Надо завтра хоть чем-нибудь разжиться! А то чем я детей накормлю? – В женском голосе слышались слезы. Я на цыпочках прокрался в дом. Теперь мне было ясно, почему часы так скоро наскучили детям. Они и не на часы вовсе смотрели. Они наблюдали, как я ем. Мы уезжали рано. Садясь в машину, я поблагодарил Вахида за гостеприимство. Он ткнул пальцем в свою лачугу: – Это твой дом. Трое мальчишек, стоя в дверях, прощались с нами. У младшего на руке болтались мои часы. Отец с сыновьями скрылись в облаке пыли. Меня поразила мысль, что в другом мире, в том, где живу я, дети-попрошайки не бегают за машинами. На рассвете, когда никто не видел, я сунул под тюфяк комок банкнот. Нечто подобное я уже проделывал в своей жизни. Двадцать шесть лет тому назад.   [1] Паколь – традиционный афганский головной убор в виде коричневого шерстяного берета «две лепешки». В годы афганской войны являлся одним из атрибутов душманов. [2] Ахмад Шах-Масуд (1953—2001) – политический и военный деятель Афганистана, уроженец долины Панджшер. После организации в 1973 году попытки политического переворота бежал в Пакистан, после переворота 1978 года стал одним из самых активных организаторов повстанческих операций. Его популярность среди населения объяснялась прежде всего тем, что Шах-Масуд не был сторонником тотальной мобилизации. Свое прозвище, «Лев Панджшера», Шах-Масуд получил за эффективную партизанскую войну, которую он вел против советских войск и афганского правительства. После вывода советских войск стал одной из центральных фигур во властных кругах Афганистана. Позже ожесточенно воевал с движением Талибан, возглавив Северный альянс – объединение военных групп, противодействующих талибам. 9 сентября 2001 года Ахмад Шах-Масуд был тяжело ранен в результате взрыва бомбы, организованного двумя смертниками, выдававшими себя за саудовских журналистов. Умер 15 сентября 2001 года. Переходное правительство Афганистана посмертно присвоило ему титул «героя афганской нации».

Оглавление