Глава 20

А ведь Фарид меня предупреждал. А как же. Только, как оказалось, впустую. Мы ехали по усеянному рытвинами шоссе Джелалабад – Кабул. По этой же дороге тряслись мы с отцом в крытом брезентом грузовике – только в противоположном направлении. В ту ночь Бабу чуть не застрелил обкурившийся русский солдат, и я сполна познал, что такое тревога, ужас и гордость. Целых две войны оставили свой след на петляющем меж скал серпантине – сгоревшие танки, съеденные ржавчиной опрокинутые военные грузовики, взорванный бронетранспортер на склоне горы… Какие-то мелкие эпизоды из первой войны я видел сам – вторая предстала передо мной на экране телевизора. И вот теперь я глядел на нее глазами Фарида. Лавируя между рытвинами, отчаянно вертя баранку туда-сюда, Фарид был в своей стихии. После ночевки в доме Вахида он стал куда разговорчивее. Сейчас я сидел на пассажирском сиденье рядом с ним, и нам было удобнее общаться. Водитель даже пару раз улыбнулся. Чуть ли не в каждой деревне, через которые мы проезжали, Фарид кого-нибудь знал. Теперь почти все его знакомые были либо в могиле, либо в Пакистане в каком-нибудь лагере беженцев. – Мертвым-то проще, – утверждал Фарид. Черные обгоревшие стены без крыш. Ни души, только спящий пес. – И здесь у меня был приятель. Велосипеды чинил – отличный был мастер. Талибы застрелили его, убили всю его семью и сожгли деревню. Наша машина с ревом прокатила через пепелище. Пес даже не шелохнулся. В старые времена дорога от Джелалабада до Кабула занимала часа два. Мы с Фаридом тащились целых четыре. А уж когда приехали… Еще у водопада Магипар Фарид предупредил меня: – Кабул теперь совсем другой. Его не узнать. – Мне говорили. «Услышать – не то что увидеть», – читалось во взгляде Фарида. Да уж. Когда столица предстала перед нами, я был совершенно уверен, что мы попали не туда, что это какой-то другой город. Выражение, появившееся у меня на лице, было Фариду не в новинку – ведь он то и дело возил сюда старых кабульцев. И физиономии у всех были такие же обалдевшие. Он угрюмо хлопнул меня по плечу: – Добро пожаловать на родину. Куда ни посмотри – груды камней и нищие. В мое время тоже были попрошайки – Баба, выходя из дома, всегда брал с собой пригоршню мелочи и никому не отказывал в милостыне. Теперь нищие кучами сидели на каждом углу – грязные, в жутких лохмотьях, с протянутыми руками. И большинство – дети, худенькие и печальные, некоторые не старше пяти-шести лет. Безмолвные матери, закутанные с головой, прижимали их к себе, а дети тянули нараспев: «Бакшиш, бакшиш». Безотцовщина, с запозданием понял я. Все война и война – мужчины теперь в дефиците. Мы тихо ехали к Карте-Се по улице Джа-де Майванд, некогда одной из самых оживленных в городе. Пересохшая река Кабул осталась на севере. На холмах виднелись остатки стен старого города. Чуть дальше к востоку находилась горная цепь Ширдарваза и древняя крепость Бала Хиссар. Ее в 1992 году занял доблестный полководец Достум[1], и с этих склонов моджахеды целых четыре года засыпали Кабул реактивными снарядами, – последствия обстрелов я теперь видел собственными глазами. В старые времена именно отсюда раздавались залпы «топе чашт» – «полуденной пушки», возвещающей середину дня, а в течение священного месяца Рамадана также наступление ночи. Выстрелы были слышны во всем городе. – В детстве я частенько проходил по Джаде Майванд, – пробормотал я. – Здесь были магазины, гостиницы и рестораны. И неоновое освещение. Я покупал воздушных змеев у старого мастера Сайфо. У него была своя лавка рядом со зданием полицейского управления. – Полицейское управление и посейчас здесь, – сказал Фарид. – Стражей порядка в городе хватает. Только воздушных змеев на Джаде Майванд теперь не купить. Да и во всем Кабуле тоже. Улица смахивала на гигантскую песочницу, где играли малыши, пока их не спугнул ливень, – оплывшие груды строительного мусора словно кучи песка и редкие стены, иссеченные огненным дождем. Из развалин торчал изрешеченный пулями рекламный плакат «DRINK COCA-СО…», среди битого кирпича и искореженной арматуры сновали дети. Народу было немало, некоторые даже на велосипедах или в повозках, запряженных мулами. Одинокий дымок вдали, масса бродячих собак и пыль, пыль, пыль… – А где деревья? – спросил я. – Порубили – топить-то зимой чем-то надо. Да и шурави спилили немало. – Зачем? – На деревьях прятались снайперы. Меня охватила печаль – словно я наткнулся на дряхлого больного нищего, в котором после долгой разлуки с трудом можно узнать старого забытого друга. – Мой отец построил приют в Шари-Кохна, в старом городе. – Помню. Его разрушили пару лет назад. – Притормози, пожалуйста. Мне надо выйти. Фарид въехал в узкий проезд у полуразрушенного дома без дверей и остановился. – Когда-то здесь была аптека. Выбравшись из машины, мы направились обратно на Джаде Майванд и свернули направо. – Чем это так пахнет? – спросил я. У меня прямо глаза слезились. – Соляркой. Света в городе по большей части нет, так что многие завели себе дизель-генераторы. Или, на худой конец, керосиновые лампы. – А ты помнишь, чем здесь пахло в старые добрые времена? Фарид ухмыльнулся: – Кебабами. – Из ягнятины, – добавил я. – Ягнятина, – просмаковал слово Фарид. – Мясо молодого барашка в Кабуле сейчас едят только талибы. – Он схватил меня за рукав. – Ну вот, накликали. Бородатый патруль уже тут как тут. К нам приближался красный пикап. Я видел талибов и раньше. По телевизору, в Интернете, на обложках журналов, в газетах. Живьем – никогда. И вот они передо мной, метрах в десяти-пятнадцати, и напрасно я старался уверить себя, что странный привкус во рту – это не страх, чистейший и беспримесный. Сердце колотилось, руки сводило судорогой. Миновав нас, красная «тойота» остановилась. В кузове сидело несколько бородатых молодых людей с суровыми лицами, за плечами автоматы, на головах черные чалмы. Смуглый парень чуть за двадцать с густыми бровями оглядывал окрестности, постукивая хлыстом по борту машины. Наши взгляды встретились, и мне показалось, что с меня мигом содрали всю одежду. Хорошо еще, он долго меня не рассматривал, сплюнул коричневой от табака слюной и отвернулся. Теперь я снова мог дышать. Пикап дернулся и покатил дальше по улице, оставляя за собой облако пыли. – Ты что вытворяешь? – прошипел Фарид. – Что-то не так? – Никогда не смотри на них! Понял? А то уставился! – Я нечаянно, – пролепетал я. – Твой друг прав, ага. Это все равно что дразнить бешеную собаку. – На ступеньках изувеченного здания сидел старый босой нищий в грязнейшей чалме. Левого глаза у нищего не было. Скрюченной рукой попрошайка указал в сторону, куда отъехала красная машина: – Они раскатывают по городу и высматривают, к чему бы прицепиться. Рано или поздно кто-нибудь обязательно попадется им на глаза, и появится повод разогнать скуку и лишний раз сказать «Аллах Акбар». Хоть в наше время все стали законопослушные, всегда можно найти к чему придраться. Просто для забавы. – Если талибы рядом, всегда смотри себе под ноги, – рявкнул Фарид. – Ваш друг дает вам добрый совет, – подхватил нищий, закашлялся и отхаркнул мокроту в носовой платок. – Простите, не могли бы вы пожертвовать мне небольшую сумму? – Бас. Идем, – потянул меня за руку Фарид. Я подал старику сто тысяч афгани, что равнялось примерно трем долларам. Он потянулся за деньгами, и в нос мне ударил отвратительный запах кислятины и немытого тела. Меня затошнило. – Тысяча благодарностей за вашу щедрость, ага-сагиб. – Единственный глаз старика так и бегал, пока он торопливо прятал деньги в пояс. – Вы случайно не знаете, где в Карте-Се приют? – спросил я. – Его легко отыскать, от бульвара Даруламан надо двигаться на запад, – ответил он. – Детей перевели отсюда в Карте-Се, когда в старый детский дом угодило сразу несколько ракет. Все равно как если бы их забрали из клетки льва и кинули к тигру. – Спасибо, ага. – Я уже собирался уходить. – В первый раз, а? – Простите? – В первый раз видите талибов? Я промолчал. Старый нищий кивнул сам себе и осклабился. Зубов у него во рту оставалось немного. – Помню, как они входили в Кабул. Какой это был радостный день! Конец смертоубийству! Вах, вах! Но сказал поэт: как безмятежна любовь перед лицом беды! – Я знаю эти строки, – улыбнулся я. – Это Хафиз. – Точно, – подтвердил старик. – Мне ли не знать. Ведь я преподавал этот предмет в университете. – Да неужто? – С 1958 по 1996 год. – Нищий кашлянул. – Я преподавал поэзию Хафиза, Хайяма, Руми, Бедиля, Джами, Саади[2]. Довелось даже прочесть лекцию по мистике Бедиля в Тегеране в 1971 году. Когда я закончил, мне аплодировали стоя. Вот как! – Старик покачал головой. – Только вы ведь видели этих молодых парней в патрульной машине. Как вы думаете, на что им суфизм?[3] – Моя матушка была преподавательницей в университете, – сказал я. – И как ее звали? – София Акрами. Его единственный глаз сверкнул. – Пустынная колючка благоденствует, а весенний цветок скоро увядает. Такое изящество, такое достоинство и такая трагедия! Я присел рядом со стариком. – Вы были знакомы с моей матушкой? – Разумеется, – ответил нищий. – Мы с ней часто беседовали после занятий. Когда мы виделись с ней в последний раз, экзамены у студентов подходили к концу, лил дождь, и мы съели с ней по куску миндального пирожного с медом и выпили чаю. Беременность удивительно шла ей. Никогда не забуду слов, сказанных ею в тот день. – И что это были за слова? На все расспросы о матушке Баба отделывался двумя-тремя словами, вроде «она была замечательная женщина». А мне всегда хотелось подробностей: чем отливали ее волосы на солнце, какое мороженое было ее любимое, какие песни она напевала про себя, обкусывала ли она ногти? Память о супруге Баба забрал с собой в могилу. Может быть, одно упоминание о ней пробуждало в нем чувство вины и его начинала мучить совесть за то, что он сотворил вскоре после ее смерти? Или же утрата была слишком велика и липшее слово причиняло невыносимую боль? А может, сошлись обе причины? – Она сказала: «Мне так страшно». А я спросил: «Чего вы боитесь?» И она ответила: «Я слишком счастлива, доктор Расул. Такое счастье не к добру». «Почему?» – спросил я. И она сказала: «Как только дашь людям то, чего они от тебя ждут, блаженство закончится. Тебе просто не позволят больше радоваться». «Зачем же вы так?» – возмутился я. – Гоните от себя глупые мысли». Фарид тронул меня за плечо: – Нам пора, Амир-ага. Я отмахнулся от него. – А что еще она говорила? Черты лица попрошайки смягчились. – Если бы я помнил! Ваша матушка скончалась много лет тому назад, а память у меня стала такая же дырявая, как эти стены. Простите меня. – Может, придет на ум какая-нибудь мелочь, все равно что. Старик улыбнулся: – Постараюсь вспомнить. Обещаю. Приходите ко мне попозже. – Огромное спасибо, – от всего сердца поблагодарил я. Еще бы. Теперь мне было известно, что матушка любила миндальные пирожные с медом и что однажды она сказала: «Я слишком счастлива». И узнал я все это от чужого оборванного старика на улице. Невероятное совпадение. Но мы с Фаридом не проронили об этом ни слова, когда шли обратно к своей машине. Мы твердо знали: в Афганистане, а уж особенно в Кабуле, такое стечение обстоятельств в порядке вещей. Баба частенько говаривал: «Оставь двух совершенно незнакомых афганцев на десять минут одних, и они сочтутся родственниками». Старик остался сидеть на ступенях разрушенного войной здания. Удалось ли ему вспомнить еще что-нибудь о маме, мне не суждено было узнать. Больше мы с ним так и не увиделись. Новый приют – похожее на казарму невысокое строение с рябыми стенами и забитыми досками окнами – отыскался в северной части Карте-Се, на берегу пересохшей реки Кабул. По пути Фарид сказал мне, что этот район очень сильно пострадал от военных действий. Выйдя из машины, я убедился в этом воочию. Сплошь изрытые воронками улицы, полуразрушенные брошенные дома и развалины. Разбитый телевизор торчал из груды щебня, поодаль ржавел остов автомобиля, на уцелевшей стене красовалась надпись «Да здравствует Талибан!». Нам открыл худенький плешивый человечек с неопрятной седой бородой. Поношенный твидовый пиджак, крошечная тюбетейка, очки с треснувшими стеклами на кончике носа, бегающие черные глазки. – Салям алейкум, – приветствовал он нас. – Салям алейкум. – Я показал ему фотографию. – Мы разыскиваем этого мальчика. Человечек в очках едва взглянул на снимок. – К сожалению, я никогда его не видел. – Эй, дружок, ты бы хоть на фото посмотрел, – вмешался Фарид. – А то неудобно получается. – Пожалуйста, – добавил я. Человечек взял у меня фотографию и поднес поближе к глазам. – Извините. Я знаю в лицо каждого воспитанника, но этот ребенок мне незнаком. Простите, у меня масса дел. И он захлопнул калитку и задвинул засов. Я забарабанил в дверь: – Ага! Ага, прошу тебя, открой. Мы не сделаем ему ничего плохого. – Я же сказал вам, его здесь нет, – последовал ответ. – Сделайте милость, уходите. – Дружок, мы не талибы, – негромко, но отчетливо произнес Фарид. – Мы хотим забрать мальчика в безопасное место. – Я приехал из Пешавара, – убеждал я. – Мой друг знаком с американцами, у которых приют для детей-сирот. Человечек стоял за калиткой и слушал, это точно. Колебался, что ли? – Я дружил с отцом Сохраба, – распинался я. – Его звали Хасан. Имя матери мальчика – Фарзана. Свою бабушку он называл Саса. Он умеет читать и писать. И он хорошо стреляет из рогатки. Ага, есть надежда вытащить мальчика из этого кошмара. Прошу вас, откройте. Тишина. – Я – его дядя. Заскрежетал засов, калитка приоткрылась. Черные глаза смотрели то на меня, то на Фарида. – Вы ошиблись только в одном. – В чем же это? – По части рогатки он настоящий мастер. С ней он неразлучен. Рогатка всегда у него за поясом. – Заман, директор детского дома, – представился человечек. – Прошу в мой кабинет. Мы прошли сквозь толпу босоногих детишек, сгрудившихся в темном замызганном коридоре, миновали ряд комнат с земляным полом, едва прикрытым вытертыми коврами. Окна были заслонены кусками пластика вместо занавесок, плотными рядами стояли голые железные кровати, часто даже без тюфяков. – Сколько сирот здесь живет? – спросил Фарид. – Около двухсот пятидесяти. Куда больше, чем мы можем принять. Но они не все сироты. Многие остались без отца, а матерям нечем их кормить, ведь талибы запрещают им работать. И они приводят детей сюда. Со всей округи. – Он печально развел руками. – Здесь лучше, чем на улице, но ненамного. Это ведь нежилое здание – здесь когда-то был склад ковров. Водогрея нет, и колодец высох. – Директор понизил голос: – Сколько раз я просил у талибов денег, чтобы выкопать новый колодец! А они и не почесались. Только теребят свои четки и бормочут, что у них нет средств. Нету – и все. Заман указал на длинные ряды кроватей: – Нам не хватает коек и не хватает тюфяков. Хуже того, у нас и одеял мало. – Директор показал пальцем на девочку, которая вместе с двумя другими прыгала через скакалку. – Видите ее? Прошлой зимой мы укрывали несколько детей одним одеялом. Ее брат простудился и умер. Мы шли по бесконечному коридору. – По моим подсчетам, риса нам и на месяц не хватит. Когда запасы иссякнут, дети будут питаться одним чаем и хлебом. На завтрак и ужин. Об обеде, как я понял, и речь не заходила. Директор внезапно остановился и повернулся к нам лицом: – Здесь очень мало места, почти нет еды, нет белья, одежды, нет чистой воды. Зато детишек, лишенных детства, в изобилии. И им еще повезло, вот ведь в чем весь ужас. Детский дом переполнен. Каждый день мне приходится отказывать матерям. – Он сделал шажок в мою сторону. – Так, говорите, для Сохраба есть надежда? Дай-то Бог! Только… не слишком ли поздно? – То есть как? Глаза у Замана забегали. – Ступайте за мной. Четыре голые потрескавшиеся стены, циновка на полу, стол и два складных стула – вот вам и весь директорский кабинет. Стоило нам с Заманом сесть, как из дыры в стене выскочила серая крыса и потрусила к открытой двери. Я даже ноги поджал. – Что значит «слишком поздно»? – Не хотите ли чаю? Я сейчас заварю. – Нет, спасибо. Лучше поговорим. Не до угощений. Заман скрестил руки на груди. – Должен сказать вам нечто крайне неприятное. Не говоря уже о связанных с этим опасностях. – И кто окажется в опасности? – Вы. Я. И разумеется, Сохраб. Если еще не поздно. – Да в чем дело, наконец? – Сперва я задам вам вопрос. Вам очень нужно разыскать племянника? С уличными мальчишками Хасан всегда дрался за меня, один против двух, а то и трех. А я топтался рядом в нерешительности: и хотелось, и кололось… В темном коридоре за открытой дверью дети, собравшись в круг, пустились в пляс. Девочка с ампутированной ниже колена ногой, сидя на тюфяке, смотрела на них и улыбалась, а дети шлепали по ее ладошкам… Фарид тоже смотрел на танцующих, его изуродованная рука дрожала. Мне вспомнились мальчики Вахида, и я понял, что не уеду из Афганистана без Сохраба. – Где он? Заман достал карандаш и принялся вертеть в пальцах, мрачно глядя на меня. – Только не вмешивайте меня в это дело. – Даю слово. Директор швырнул карандаш на стол. – Даже если вы сохраните все в тайне, мне несдобровать. Впрочем, так тому и следует быть. Все равно я проклят за грехи. Но если что-то можно сделать для Сохраба… Я вам скажу, я вам верю. Вы, похоже, готовы на все. В воздухе повисло молчание. – Примерно раз в месяц сюда наведывается один высокопоставленный талиб, – выдавил наконец Заман, – и приносит наличные деньги. Немного, но все лучше, чем ничего. Взамен он обычно берет девочку. Правда, не всегда. Иногда мальчика. – И ты позволяешь? – Фарид придвинулся вплотную к директорскому столу. Заман отшатнулся к стене. – А у меня есть выбор? – Ты же директор. Это твоя работа – следить, чтобы с детьми не приключилось ничего плохого. – Положить этому конец выше моих сил. – Ты торгуешь детьми! – взревел Фарид. – Фарид, успокойся! – закричал я. Поздно. Быстрое движение – и стул летит в сторону. Директор пригвожден к полу. Колени Фарида упираются ему в грудь, руки сошлись на горле. Бумаги со стола разлетаются по всей комнате. Заман хрипит. Вцепляюсь Фариду в плечи и пытаюсь оттащить. Не получается. Лицо у Фарида налито кровью, из груди рвется звериный рык: – Я убью его! Только не мешай! – Оставь его! – Задушу! А ведь и впрямь задушит. У меня на глазах. Надо что-то делать. – Дети же смотрят, Фарид. Опомнись, наконец! Шею он ему, что ли, свернул? Нет, обошлось. Фарид оборачивается и видит детей. Взявшись за руки, они в молчании смотрят на него, у некоторых слезы на глазах. Фарид разжимает тиски и поднимается с пола. Глядя на поверженного Замана, он смачно плюет ему в лицо. Затем подходит к двери и закрывает ее. Заман с трудом встает, рукавом вытирает плевок. Губы у него окровавлены. Задыхаясь и кашляя, он натягивает тюбетейку, надевает очки. Стекла не вылетели, только трещинок прибавилось. Директор снимает очки и закрывает лицо руками. Долго-долго никто не произносит ни слова. – Он забрал Сохраба месяц назад, – хрипит Заман. – И ты называешь себя директором? – опять взрывается Фарид. Заман отрывает руки от лица. – Вот уже полгода мне не платят жалованья. Все свои сбережения я потратил на детский дом. Я продал все, что у меня было, только бы этот забытый Богом приют хоть как-то дышал. Думаете, у меня нет родственников в Пакистане или Иране? Я мог бы бежать из страны, как все прочие. Но я остался. Из-за них. – Заман показывает на дверь. – Если я не дам ему одного ребенка, он заберет десятерых. И я не препятствую, да будет Аллах судией ему и мне. Я беру эти мерзкие грязные деньги, иду на базар и покупаю еду для детей. Фарид смотрит в пол. – А что происходит с детьми, которых он уводит с собой? Заман трет глаза. – Некоторые возвращаются. – Кто он такой? Как мне его найти? – спрашиваю я. – Отправляйтесь завтра на стадион «Гази». В перерыве матча вы его увидите. Он единственный носит темные очки, – отвечает Заман. Руки у него трясутся. – А теперь уходите. Дети перепуганы. Он провожает нас к выходу. Машина отъезжает. В зеркало заднего вида вижу Замана. Он стоит у калитки в окружении толпы детей, ручонки самых маленьких вцепились ему в пиджак. Очки опять у него на носу.   [1] Генерал Абдул Рашид Достум (Дустум) – один из главных участников исторических переворотов и мятежей последнего десятилетия в Афганистане. Бывший коммунист, предавший Наджибуллу, впоследствии активный участник антиталибской коалиции. Одно время под его контролем была чуть не половина Афганистана. [2] Бедиль (1644—1720 или 1721) – персоязычный поэт Индии, суфий. Создатель усложненного, так называемого «индийского стиля». Абдурахман Нуриддин ибн Ахмад, прозванный Джами (1414—1492), – персидский и таджикский поэт и философ-суфий. В своих произведениях утверждает достоинство человека, идеалы добра, справедливости и любовь как движущую силу Вселенной. Автор философской поэмы об Александре Македонском – «Книги мудрости Искандера» (1486—1487) и книги притч «Бахаристан» («Весенний сад», 1487), содержащей образцы народной мудрости и морали. [3] Суфизм – мистическое течение в исламе, учение о постепенном приближении к познанию Бога посредством мистической любви. Суфизм оказал огромное влияние на всю исламскую культуру.

Оглавление