Глава 24

Если Пешавар напоминал мне старый Кабул, то до Исламабада Кабулу было далеко. Мой родной город мог стать таким разве что в будущем. Широкие чистые улицы, масса зелени, меньше народу на ухоженных базарах, современная элегантная архитектура, цветущие в тени деревьев кусты роз и жасмина… Фарид привез нас в маленькую гостиницу где-то в переулке у подножия Маргаллы[1]. По пути мы миновали знаменитую соборную мечеть Шаха Фейсала, по общему мнению, самую большую мечеть в мире[2]. При виде громадины Сохраб как-то встрепенулся, высунулся из окна и смотрел на грандиозные минареты, пока машина не свернула за угол. Кабульский отель, где ночевали мы с Фаридом, сравнения не выдерживал вовсе. Белье здесь было свежее, ковер чистый, полотенца в сверкающей ванной пахли лимоном, да тут еще шампунь, мыло, лезвия для бритья… И кровавых пятен на стенах не было. Зато на тумбочке между Двух кроватей стоял телевизор. – Смотри! – сказал я Сохрабу, включил телевизор (пульт, правда, отсутствовал) и сразу же наткнулся на детский канал: кудлатые овечки-куклы распевали что-то на урду. Сохраб сел на кровать, поджал колени к подбородку и принялся раскачиваться взад-вперед. Лицо у него было застывшее, зеленые глаза глядели на экран. А ведь я обещал купить Хасану телевизор, когда вырасту. – Я поехал, Амир-ага, – сказал Фарид. – Останься на ночь. Путь-то неблизкий. Поедешь завтра. – Ташакор. Только лучше уж я вернусь сегодня. А то буду волноваться, как там дети. – В дверях номера Фарид остановился. – Счастливо, Сохраб-джан. Ответа он так и не дождался. Пожалуй, мальчик его даже не слышал. Серебристые отблески освещали качающуюся фигурку. В коридоре я вручил Фариду конверт. Тот разорвал его и разинул рот. – Не знаю, как тебя благодарить, – сказал я. – Ты столько сделал для меня. – Сколько здесь? – Лицо у моего водителя было обалделое. – Чуть больше двух тысяч долларов. – Двух ты… – Нижняя губа у Фарида задрожала. Мы вместе вышли на улицу. Машина тронулась с места. На прощанье Фарид дважды нажал на клаксон и помахал мне рукой. Я махнул ему в ответ. Больше мы с ним не виделись. Я дотащился до номера. Сохраб лежал на кровати, свернувшись в калачик. Глаза у него были закрыты. Спит или нет? Телевизор он выключил сам. Я сел, кривясь от боли. Лоб был в ледяном поту. Долго еще мне мучиться? Ни лечь толком, ни встать, ни поесть. А с мальчиком что делать? Хотя в глубине души я уже знал ответ. Налив в стакан воды из графина, я запил две обезболивающие таблетки, полученные от Арманда (вода была теплая и горьковатая), подошел к окну, задернул шторы и лег. Грудь моя разрывалась от боли. Когда стало чуть полегче и уже можно было дышать, я натянул на себя одеяло и принялся ждать, когда пилюли подействуют. Когда я проснулся, уже темнело. В щели между занавесками алел закат. Простыни были мокрые от пота, в голове гудело. Опять мне что-то снилось, только что? Постель Сохраба была пуста. Сердце у меня екнуло. Я позвал его. Голос мой был слаб и дик. Нереальность происходящего ужаснула меня. За тысячи миль от дома, в темном гостиничном номере, наполненном болью, с уст моих срывается имя мальчика, с которым я и знаком-то всего несколько дней. Я опять позвал Сохраба. Тишина. С трудом стащил себя с кровати, заглянул в ванную, распахнул дверь номера, окинул взглядом крошечный коридор. Мальчика нигде не было. Заперев дверь, вцепился в перила лестницы и поковылял вниз, к стойке портье. Холл был оклеен розовыми обоями с фламинго, из кадки торчала пыльная искусственная пальма. Портье читал газету. Я описал ему Сохраба. Портье отложил газету и снял очки. Прямоугольной формы усики были тронуты сединой, легкий изысканный аромат каких-то тропических фруктов щекотал ноздри. – Мальчишки такие непоседы, – вздохнул он. – У меня своих трое. Носятся весь день напролет, а мамаша волнуется. Ну, что ты так на меня уставился? – Этот мальчик вряд ли где-то носится, – промычал я. – Да и сами мы нездешние. Как бы он не потерялся. Портье покачал головой: – Присматривать надо за детишками, господин хороший. – Я знаю. Только стоило мне уснуть, как его уже нет. – Мальчишки – они такие. – Ну да. – Пульс у меня участился. Вот ведь чурбан бесчувственный! Господин за стойкой принялся обмахиваться газетой. – Велосипеды им подавай. – Что? – Я про своих. Требуют купить им велосипеды. «Мы больше никогда ничего у тебя не попросим, папочка». Как же. – Он хрюкнул. – Мамаша меня убьет на месте. А Сохраб без сознания сейчас валяется где-нибудь в канаве. Или, связанный, в кузове грузовика. Кровь его падет на мои руки. Нет, не только. Вина ляжет и на этого типа тоже. – Прошу вас… – скосив глаза, я прочитал его имя на приколотом к голубой рубашке тэге, – господин Фаяз, скажите, вы его не видели? – Мальчика-то? Я рассвирепел: – Ну да, мальчика! Который приехал со мной. Ради бога, скажите мне наконец, попадался он вам на глаза или нет? Портье перестал обмахиваться и сузил глаза: – Друг мой, вы бы потише. Я не виноват, что он у вас потерялся. Лицо мое, наверное, приобрело малиновый оттенок. – Да, конечно. Извините. Это моя вина. Так вы его видели? Портье опять надел очки и развернул газету. – Нет, к сожалению, не видел. Я еще минутку постоял у стойки, стараясь взять себя в руки, затем направился к выходу. – Вы хоть представляете себе, где его искать? – Нет. – Меня колотила нервная дрожь. – Он чем-нибудь интересуется? Мои, например, без ума от американских боевиков, особенно с Арнольдом Шварценеггером. – Мечеть! – воскликнул я. – Огромная мечеть! Когда мы проезжали мимо, Сохраб как-то ожил. Смотрел на нее во все глаза. – Шах Фейсал? – Да. Можете меня туда отвезти? – А вы знаете, что это самая большая мечеть в мире? – Нет, но… – Один только ее двор вмещает сорок тысяч человек. – Отвезете меня туда? – Да тут и километра не будет. Но он уже выходил из-за стойки. – Я заплачу за услугу. Портье вздохнул и покачал головой. – Подождите здесь. И он скрылся за дверью. Вернулся он скоро, в других очках и с ключами в руках. На его месте за стойкой расположилась маленькая круглолицая женщина в оранжевом сари. – Денег я с вас не возьму, – гордо заявил Фаяз. – Отвезу так. Я ведь сам отец. Что мне делать, когда стемнеет? Обратиться в полицию, сообщить им приметы Сохраба? Под укоризненным взглядом Фаяза отвечать на рутинные вопросы? И видеть, что за ними кроется одно: кому какое дело до мертвого афганского ребенка! Слава богу, обошлось. Сохраб сидел на зеленом газончике посреди автостоянки. До мечети было метров сто. Фаяз подъехал поближе и помог мне выйти. – Мне пора возвращаться. – Ничего страшного, мы немного пройдемся, – успокоил я его. – Очень вам благодарен, господин Фаяз. От всего сердца. Он наклонился ко мне поближе: – Можно мне вам сказать кое-что? – Конечно. Лицо его скрывали сумерки, только очки блестели. – Дело в том, что вы, афганцы… такие беспечные. Меня терзала боль. Челюсть тряслась. Казалось, вместо внутренностей у меня колючая проволока. Но все-таки я засмеялся. – Что такого я сказал? – недоуменно спросил Фаяз. А я давился смехом, мычал, хрюкал и фыркал. – Ненормальные, – пробормотал портье. Хлопнула дверь машины. Взвизгнули на повороте шины. Задние фонари мигнули в сгущающейся темноте. – Как ты меня напугал! – Я сел на траву рядом с мальчиком и привалился спиной к дереву, чтобы не так донимала боль. Сохраб не сводил глаз с гигантского шатра мечети Шаха Фейсала. Подъезжали и отъезжали автомобили, правоверные, одетые в белое, степенно поднимались и спускались по ступенькам. Мы молчали. С минарета мечети, сияющей сотнями огней, доносился призыв к молитве. Во мраке храм блистал, словно бриллиант, посылая в небо столб света. Светилось и лицо мальчика. – Ты когда-нибудь был в Мазари-Шарифе? – неожиданно спросил он. Колени его были поджаты к подбородку. – Очень давно, Я уж и не помню ничего. – Когда я был маленький, папа возил меня туда. Мама и Саса тоже ездили с нами. Папа купил мне на базаре коричневую обезьянку с хвостиком крючком. Не настоящую, надувную. – В детстве у меня, наверное, тоже была такая. – Мы с папой тогда побывали в Голубой Мечети. Сколько рядом с ней было голубей! И они совсем не боялись людей. Саса дала мне хлеба, и я покрошил его птицам. Они как накинулись все разом! Здорово было. – Наверное, ты очень тоскуешь по родителям, – сказал я. Видел он, как талибы их убивали, или нет? – А ты скучаешь по своим папе и маме? – склонил голову набок Сохраб. – Я-то? Маму я не помню. А отец умер несколько лет назад. По нему я скучаю, да. Иногда сильно. – Ты помнишь, какой он был? Мне вспомнилась могучая шея Бабы, его черные глаза, копна каштановых волос. Сесть ему на колени было все равно что на два бревна. – Помню. И помню его запах. – А я стал забывать их лица. Это плохо? – Нет, – ответил я. – Время все стирает. И тут меня словно что-то толкнуло. Вот же она, фотография Хасана и Сохраба, у меня в нагрудном кармане! – Держи, – протянул я мальчику снимок. Он взял фото в обе руки, повертел перед носом, замер и смотрел долго-долго. Не заплакал, молодец. Мне вдруг вспомнилась фраза, которую я где-то слышал или читал. «В Афганистане много детей, но мало детства». – Возьми себе, – устало сказал я. – Фотография твоя. – Спасибо. Послышался цокот копыт, мимо нас проехал запряженный лошадью экипаж. Звенели колокольчики на сбруе. – Я последнее время много думал о мечетях, – вымолвил Сохраб. – Да? Почему вдруг? – Просто они не шли у меня из головы. – Он взглянул на меня. Только сейчас из глаз у него полились слезы. – Можно тебя спросить, Амир-ага? – Разумеется. – А Господь… – Сохраб всхлипнул, – Господь низвергнет меня в ад за то, что я сделал тому человеку? Я попытался его обнять. Мальчик отшатнулся. – Конечно, нет. Как мне хотелось прижать его к себе, приласкать, утешить, объяснить, что ему не в чем себя винить. Слишком сурово судьба обошлась с ним самим. Лицо у Сохраба немного разгладилось. – Папа мне говорил, что нельзя никому причинять зло, даже плохим людям. Вдруг они просто не умеют иначе. И потом, самый плохой человек может однажды исправиться. – Не всегда, Сохраб. Он вопросительно посмотрел на меня. – Асефа, человека, который обидел тебя, я знаю с детства. Наверное, ты сам это понял из нашего с ним разговора. Когда-то давно (лет мне было, как сейчас тебе) он пытался… побить меня. Хасан меня спас. Он был очень смелый и встал за меня горой. И вот однажды Асеф жестоко оскорбил твоего папу. Это была месть с его стороны. А я не сделал ничего, чтобы помочь Хасану, как он когда-то помог мне. – Почему люди так цепляются к папе? – спросил Сохраб дрожащим голоском. – Он в жизни никому не сделал ничего плохого. – Твой папа был очень хороший человек, ты прав. Только вот что я стараюсь тебе втолковать, Сохраб-джан. В этом мире есть плохие люди, которые никогда не станут хорошими. Иногда приходится давать им отпор. Мне следовало разделаться с Асефом, еще когда я был мальчишкой. Ты сделал это за меня. Он получил по заслугам. – Думаешь, папа рассердился бы на меня? – Наверняка нет. В Кабуле ты спас мне жизнь. Он бы гордился тобой. Сохраб вытер лицо рукавом. Рыдания сотрясали его маленькое тело. – Я скучаю по отцу и по маме, – прохрипел он. – И я скучаю по Сасе и Рахим-хан-сагибу. Только… хорошо, что их со мной нет. Так мне порой кажется. – Почему это? – Я коснулся его руки, и мальчик резко отдернул ее. – Потому что… я не хочу, чтобы они видели меня таким. Я грязный. – Сохраб всхлипнул. – Я полон греха. – На тебе нет грязи, – возразил я. – Эти люди… – И не смей так думать о себе. –…они такое вытворяли… со мной… главный и два его помощника… – На тебе нет грязи и нет греха. – Я взял-таки его за руку, как он ни выдирался. – Я не обижу тебя. Обещаю. Обнять его. Привлечь к себе. Сохраб весь напрягся. Обмяк. Спрятал лицо у меня на груди. Между теми, кто вскормлен одной грудью, существует братство. Но оно есть и между мною и маленьким мальчиком, смочившим слезами мою рубаху. Нас навеки связала победа над Асефом. Когда же задать ему вопрос, который не дает мне уснуть по ночам? Может быть, сейчас и настал подходящий момент? – Поедешь со мной в Америку? Будешь жить со мной и моей женой. Сохраб не ответил. Ведь ему надо было выплакаться. Целую неделю я не заговаривал про Америку, будто этот вопрос меня вовсе не интересовал. И вот в один прекрасный день мы с Сохрабом взяли такси и отправились на смотровую площадку Дамани-Ко, «край горы». Отсюда, со скалистого выступа на склоне одного из холмов Маргаллы, открывался прекрасный вид на Исламабад с его зелеными проспектами и белыми зданиями. Таксист сказал нам, что оттуда можно разглядеть президентский дворец, а после дождя, когда воздух чист, видны даже земли за Равалпинди[3]. Глаза его в зеркале заднего вида перебегали с меня на Сохраба и обратно. Моя физиономия была уже не такая опухшая, зато желтизны прибавилось. Мы сели на скамеечку в тени эвкалипта, идеальное место для любителей пикников на природе. Был жаркий день, солнце стояло высоко, небо словно выцвело. На соседних лавках лакомились самсой и пакорой, слышалась знакомая мне индийская мелодия из какого-то старого фильма, по-моему, из «Пакизы». Ребятишки играли в мяч, заливисто смеялись, кричали. Вспомнилась крыса в кабинете директора детского дома в Карте-Се, и у меня вдруг дыхание перехватило. Во что мои соотечественники превратили родную землю! – Что с тобой? – спросил Сохраб. – Ничего страшного, – улыбнулся я. – Уже прошло. Мы расстелили на нагретом солнцем столе гостиничное полотенце и принялись играть в панджпар. Музыка не утихала, теперь мотивы шли все больше незнакомые. – Смотри, – Сохраб картами указал на ястреба, кружившего в неохватном небе. – Я и не знал, что в Исламабаде есть ястребы, – сказал я. – И я не знал. – Мальчик не отрывал глаз от птицы. – А там, где ты живешь, они есть? – В Сан-Франциско-то? Наверное. Только они как-то не попадались мне на глаза. Я надеялся, он спросит еще о чем-нибудь. Но Сохраб перетасовал карты и сказал, что хочет есть. Пришлось достать из бумажного пакета кофту. Сам-то я питался исключительно протертыми бананами и апельсинами – с этой целью пришлось одолжить у госпожи Фаяз на неделю блендер. Чашка вместо тарелки, соломинка вместо ложки. Сохраб подал мне салфетку и проследил, чтобы я хорошо вытер губы. Я благодарно улыбнулся, и он ответил мне улыбкой. – Твой папа и я были братьями, – неожиданно вырвалось у меня. Тогда, у мечети, я почему-то не смог ему об этом сказать. Только тайнам между нами места теперь не было. – У нас был один отец. Сохраб отложил лепешку. – Папа никогда не говорил, что у него есть брат. – Он и не знал. – Почему? – Ему не сказали. И мне никто ничего не сказал. Все выяснилось совсем недавно. У Сохраба сделалось такое лицо, будто он видит меня впервые в жизни. – А почему люди скрывали это от папы? – Я сам себе задавал этот вопрос. И ответ мне совсем не понравился. Скажем так: в глазах других мы не годились друг другу в братья. – Потому что он был хазареец? Я заставил себя посмотреть ему прямо в глаза. – Да. – А ваш отец одинаково любил тебя и папу? Озеро Карга. Мы пускаем камешки по воде, и плоский голыш Хасана рикошетит целых восемь раз. Баба хлопает Хасана по плечу. Больничная палата, с лица Хасана сняли повязки, волнение и радость отца. – Думаю, он любил нас одинаково, только каждого по-своему. – Ему было стыдно за папу? – Нет. Думаю, ему было стыдно за самого себя. Мы уехали со смотровой площадки ближе к вечеру, разморенные зноем. Всю дорогу я чувствовал на себе взгляд Сохраба. Возле магазина я попросил водителя остановиться и купить мне телефонные карты. Когда стемнело, мы лежали на кроватях у себя в номере и смотрели телевизор. Два служителя Аллаха с седеющими бородами и в белых чалмах отвечали на звонки правоверных со всего света. Мусульманин из Финляндии по имени Аюб поинтересовался, попадет ли его сын в ад за то, что его штаны висят на бедрах слишком низко, даже трусы видны. – Я однажды видел Сан-Франциско на картинке, – сообщил Сохраб. – Правда? – Там был красный мост и высокий дом с острой верхушкой. – Тебе бы на улицы посмотреть, – сказал я. – Они такие интересные? Муллы на экране оживленно обсуждали тему. – Они такие крутые, что, когда машина одолевает подъем, видишь только ее капот и небо. – Страшно, наверное. – Сохраб повернулся спиной к телевизору. – Только на первых порах. Быстро привыкаешь. – А снег там идет? – Нет. Зато тумана хоть отбавляй. Ты хорошо запомнил фото с красным мостом? – Да. – Иногда туман такой плотный, что моста совсем не видно. Из мглы торчат только две башни. – Ух ты! – В его улыбке было удивление. – Сохраб? – Да? – Ты подумал над тем, о чем я тебя спросил? Улыбка исчезла у него с лица. Муллы в телевизоре пришли к выводу, что сын Аюба отправится прямиком в ад. А нечего таскать такие неприличные штаны. – Я подумал, – выговорил Сохраб. – И что? – Мне страшно. – Понятное дело, – ухватился я за соломинку. – Но ты быстро выучишь английский и привыкнешь… – Я не об этом. Хотя… Только самое страшное другое… – Что? Сохраб сел на кровати и подтянул колени к подбородку. – Что, если я тебе надоем? Что, если я не понравлюсь твоей жене? Я сполз со своей койки и сел рядом с ним. – Ты никогда не надоешь мне, Сохраб. Обещаю. Ты ведь мой племянник, помни. А Сорая-джан очень добрая. Поверь мне, мы будем любить тебя. Это я тоже обещаю. Я взял его за руку. Сохраб поежился, но руку не отдернул. – Я не хочу опять в приют, – тихо сказал он. – Этого никогда не будет. – Я стиснул ему руку. – Ты поедешь домой вместе со мной. Он беззвучно заплакал. Через минуту его рука сжала мою. Мы кивнули друг другу. Дозвонился я с четвертой попытки. – Алло, – прозвучал в трубке голос Сораи. В Исламабаде половина восьмого вечера. Значит, в Калифорнии половина восьмого утра. Сорая уже час как на ногах и скоро уйдет на работу. – Это я. – Сидя на кровати, я смотрел на спящего Сохраба. – Амир! – радостно вскрикнула она. – У тебя все хорошо? Где ты? – В Пакистане. – Почему ты не звонил? Я так волновалась! Мама каждый день молилась и совершала назр. – Прости. Сейчас у меня все хорошо. Я сказал ей, что уезжаю на неделю, самое большее на две. А прошел уже почти месяц. – Скажи Хале Джамиле, пусть прекратит истребление овец, – улыбнулся я. – Почему «сейчас»? И что такое у тебя с голосом? – Не волнуйся за меня. Все замечательно. Честное слово, Сорая. Мне надо о многом рассказать тебе, я давно собирался. Но сперва самое важное. – Слушаю тебя, – сказала она уже более спокойным тоном. – Я вернусь не один. Со мной приедет маленький мальчик. Его надо будет усыновить. – Что? Я посмотрел на часы. – У меня на этой дурацкой телефонной карте всего пятьдесят семь минут, а мне столько всего надо тебе сказать… Сядь, пожалуйста. Судя по звукам, к телефону подтащили стул. – Ну, – сказала жена. И впервые за пятнадцать лет нашего брака я поведал ей все. Раньше я не мог без ужаса подумать о признании. А теперь у меня прямо камень с души упал. Мне кажется, сама Сорая испытала нечто подобное, когда рассказала мне о своем прошлом во время сватовства. Когда я закончил свой рассказ, она плакала. – Что ты на это? – спросил я. – Не знаю, что и подумать, Амир. Столько всего сразу… – Я понимаю. Она высморкалась. – В одном убеждена: он должен жить с нами. Я настаиваю. – Это точно? – Я закрыл глаза и улыбнулся. – И ты еще спрашиваешь? Ведь он твой шум, родственник, значит, и мой тоже. Ты не можешь выгнать его на улицу. – Она помолчала. – А какой он из себя? Я поглядел на спящего Сохраба. – Очень милый и серьезный. – Невинная душа. Хочу его видеть. – Сорая? – Да? – Достет дарум. Я люблю тебя. – И я тебя. – В ее голосе звучала улыбка. – Только будь осторожен. – Постараюсь. И вот еще что. Не говори родителям, кто он. Я сам. – Ладно. И мы закончили разговор. Тщательно постриженную лужайку перед американским посольством в Исламабаде украшали круглые цветочные клумбы и декоративные кусты. Само здание, невысокое и белое, мало чем выделялось из рядовой застройки. Металлодетекторы живо реагировали на каркас, скрепляющий мою челюсть, и на всех трех КПП меня обыскали. Когда же мы попали в само посольство, мне будто плеснули в лицо ледяной водой – кондиционеры работали на совесть. Я назвал свое имя секретарше – худощавой блондинке за пятьдесят в бежевой блузке и черных брюках, – и она улыбнулась мне. Впервые за много дней передо мной предстала женщина, одетая не в бурку или шальвар-камиз. Постукивая карандашом по столу, блондинка просмотрела список записавшихся на прием, нашла мое имя и предложила сесть. – Лимонаду не желаете? – Я – нет, спасибо. – А ваш сын? – Простите? – Вот этот милый молодой джентльмен, – улыбнулась она Сохрабу. – Да, будьте любезны. Благодарю вас. Мы с Сохрабом сели на кожаный диван, рядом с которым стоял американский флаг на длинном древке. Мальчик взял со стеклянного столика журнал и принялся невнимательно листать. – Что? – вдруг спросил он. – Не понял? – Ты улыбаешься. – Просто я думал о тебе. Мой племянник нервно усмехнулся, взял другой журнал и пролистал за полминуты. – Не бойся, – я коснулся его руки, – ты среди друзей. Успокойся и будь как дома. Хороший совет. Мне самому не помешало бы последовать ему. А то сижу как на иголках. Да тут еще шнурок развязался. Секретарша поставила перед мальчиком высокий стакан – лимонад со льдом: – Пожалуйста. Сохраб застенчиво улыбнулся. – Большое спасибо, – произнес он по-английски. Еще он знал, как будет «до свидания». Вот и весь его запас иностранных слов. – Не за что, – рассмеялась дама в брюках и, постукивая каблучками, вернулась за свой стол. – До свидания, – вежливо произнес Сохраб. Ручки у невысокого Реймонда Эндрюса были маленькие, чистенькие, ухоженные, на безымянном пальце блестело обручальное кольцо. Рукопожатие вялое. «Наши судьбы теперь в этих руках», – подумал я, усаживаясь напротив чиновника. На стене у него за спиной рядом с топографической картой США висел рекламный плакат фильма «Отверженные». В горшке на подоконнике росли помидоры. – Закурите? – спросил Эндрюс глубоким баритоном, удивительным для такой тщедушной фигурки. – Нет, благодарю. На Сохраба едва взглянул. На меня и вовсе старается не смотреть. К чему бы это? Эндрюс достал из ящика стола початую пачку сигарет и щелкнул зажигалкой. Намазал руки лосьоном (баночка явилась из того же ящика). С зажатой в зубах сигаретой посмотрел на помидорный куст. Закрыл ящик и выдохнул дым. – Ну что же, – глаза его сощурились, – рассказывайте. Я почувствовал себя как Жан Вальжан перед инспектором Жавером[4]. Пришлось напомнить самому себе, что я на американской земле, что этот господин – не противник мне, а союзник и что помогать людям вроде меня – его работа. – Я намерен усыновить этого мальчика и увезти с собой в Штаты. – Рассказывайте, – повторил он, аккуратно стряхивая пепел в мусорную корзину. Я изложил ему версию, которая созрела у меня в голове, пока я разговаривал с Сораей. В Афганистан я прибыл, чтобы разыскать сына моего сводного брата. Мальчик проживал в детском доме в ужасающих условиях. Я заплатил директору энную сумму и забрал племянника. И вот мы в Пакистане. – Вы приходитесь ребенку дядей? – Да. Эндрюс взглянул на часы, протянул руку и повернул горшок с помидорами. – Кто-нибудь может удостоверить этот факт? – Да. Только я не знаю, где этот человек сейчас. Чиновник повернулся ко мне и кивнул. Лицо его ничего не выражало. Он хоть в покер-то играет своими нежными ручками? – Челюсть у вас закована в металл, как я предполагаю, вовсе не потому, что так велит мода? Да, Сохраб, вляпались мы с тобой. – В Пешаваре на меня напали грабители. – Я так и думал. – Он откашлялся. – Вы мусульманин? – Да. – Практикующий? – Да. По правде говоря, последний раз я молился Аллаху, когда доктор Амани сказал, что прогноз у Бабы неблагоприятный. И молитвы вспомнились сами собой, не зря в школе зубрил. – Хотя в вашем положении это не так уж и важно. – Он провел рукой по безукоризненно уложенным волосам. – Что вы имеете в виду? Я взял Сохраба за руку. Мальчик вопросительно смотрел то на меня, то на чиновника. – Ответ получится очень длинным. Можно для начала дать вам краткий совет? – Слушаю вас. Эндрюс затушил сигарету и сморщился. – Откажитесь от этой затеи. – Простите? – Не подавайте заявления об усыновлении. Ничего не выйдет. Вот вам мой совет. – Принято к сведению, – мрачно сказал я. – Может, объясните почему? – Значит, вам понадобился длинный ответ, – бесстрастно произнес Эндрюс и сдвинул руки вместе, будто собираясь пасть на колени перед образом Девы Марии. – Предположим, все в вашем рассказе правда, хотя даю голову на отсечение, вы кое о чем умолчали. А кое-что добавили. Но не это важно. Вы здесь, он тоже здесь, все остальное побоку. Так вот, ваше заявление столкнется с серьезными препятствиями. Начать с того, что этот ребенок – не сирота. – А кто же он тогда? – С юридической точки зрения он сиротой не является. – Его родителей расстреляли прямо на улице. Соседи это видели. Хорошо еще, Сохраб не понимает по-английски! – У вас имеется свидетельство о смерти? – О смерти? Это в Афганистане-то? Там у большинства населения нет свидетельств о рождении. Глаза у чиновника так стеклянными и остались. – Сэр, не я составляю законы. Как бы вы ни возмущались, вам придется доказывать, что его родители умерли. Мальчик должен быть официально признан сиротой. – Но… – Я еще не закончил. Ведь вам нужен длинный ответ. Следующая сложность – взаимодействие с властями страны, где ребенок родился. Это и вообще не просто, а если речь идет об Афганистане – тем более. Американского посольства в Кабуле нет. Это очень затрудняет дело. Вопрос становится почти неразрешимым. – Так что же мне делать? Выкинуть мальчика на улицу? – Я этого не говорил. – Его изнасиловали. – Мне вспомнились колокольчики и подведенные глаза. – Очень сожалею. – Полнейшее равнодушие, словно про погоду говорит. – Но для Службы иммиграции и натурализации это не повод для выдачи молодому человеку визы. – Что вы хотите этим сказать? – Если желаете как-то помочь своей родине, переведите деньги какой-нибудь достойной благотворительной организации. Или идите добровольцем в обслугу лагеря беженцев. Но в данный конкретный момент мы не рекомендуем гражданам США усыновлять афганских детей. – Идем, Сохраб, – сказал я на фарси и поднялся с места. Мальчик скользнул ко мне и прижался головой к моему бедру. На фото Хасан с сыном стояли в такой же позе. – Можно еще вопрос, мистер Эндрюс? – Слушаю. – У вас есть дети? Сощурился. Моргнул. Впервые за все время. – Так есть или нет? Вопрос очень простой. Молчание. – Так я и думал. На вашем месте должен сидеть человек, который понимает, каково это – хотеть ребенка. Я направился к выходу, Сохраб за мной. – А вам можно задать вопрос? – ожил Эндрюс. – Валяйте. – Вы успели пообещать мальчику, что возьмете его с собой в Америку? – И что, если успел? Он покачал головой: – Давать обещания детям – дело опасное. – Вздохнул и опять открыл ящик стола. – Так вы не отступитесь? – Не отступлюсь. Эндрюс протянул мне визитку: – Тогда советую обратиться к хорошему адвокату по делам иммиграции. Омар Фейсал работает здесь, в Исламабаде. Скажите, что вы от меня. – Спасибо, – пробормотал я и взял карточку. – Желаю удачи. Выходя из кабинета, я оглянулся. Ярко освещенный солнцем, Реймонд Эндрюс смотрел в окно, пальцы его нежно гладили помидорный куст. – Всего наилучшего, – попрощалась с нами секретарша. – Ваш босс мог бы быть и полюбезнее, – пожаловался я. Как она отреагирует? Округлит глаза и скажет что-нибудь вроде: «Известное дело. Все жалуются»? Она понизила голос: – Бедный Рей. После смерти дочери он просто сам не свой. Я вопросительно поднял бровь. – Самоубийство, – прошептала дама в брюках. В такси на пути в гостиницу Сохраб прижался головой к окну, не отрывая глаз от проплывающих мимо элегантных зданий, осененных эвкалиптами. Его дыхание то и дело туманило стекло. Сейчас спросит меня, как прошла беседа. Но он так и не спросил. За закрытой дверью ванной шумно лилась вода. С первого дня нашего пребывания в гостинице Сохраб взял в привычку мыться перед сном не меньше часа. В Кабуле-то горячего водоснабжения было не сыскать днем с огнем. Пока он отмокал в благоухающей пене (ну теперь-то ты чистый, Сохраб), я позвонил Сорае. Рассказал о нашем разговоре с Реймондом Эндрюсом. Спросил: – Что скажешь? – Давай считать, что он не прав. Она звонила в несколько международных агентств по усыновлению. За афганского ребенка никто из них не берется, но ведь еще не вечер. – Как родители восприняли новость? – Мадар рада за нас. Ты же знаешь, как она к тебе относится, что бы ты ни сделал, ей все по душе. Падар… ну, по нему никогда не поймешь. Он не торопится раскрывать душу. – А ты сама рада? Она переложила трубку в другую руку. – Мальппу-племяннику будет хорошо с нами, уж мы постараемся. Только бы нам было хорошо с ним. – Я того же мнения. – Меня одолевают мысли: какое блюдо ему понравится больше всего? Какой предмет в школе он полюбит? Вот дура-то, правда? – Сорая засмеялась. Сохраб наконец закрыл кран. Слышно было, как мальчик плещется в ванне. – Ты молодчина, – восхитился я. – Да, чуть не забыла! Я ведь позвонила Кэке Шарифу! Это он читал стихи на нашей нике (написаны они были почему-то на фирменном бланке какой-то гостиницы). Это его сын держал у нас над головами Коран, когда мы с Сораей, озаряемые фотовспышками, выходили на сцену. – И что сказал дядюшка? – Он постарается что-нибудь для нас сделать, переговорит с приятелями из службы иммиграции. – Вот это новость так новость! – обрадовался я. – Жду не дождусь, когда ты увидишься с Сохрабом. – Я жду не дождусь, когда увижусь с тобой. Трубку я повесил с улыбкой. Вот и Сохраб вышел из ванной. После нашей беседы с Реймондом Эндрюсом он и десяти слов не проронил. Буркнет что-то невразумительное и опять молчит. Забравшись в кровать, мальчик натянул одеяло до подбородка и почти сразу уснул. Я протер пятачок на запотевшем зеркале и побрился. Старомодные бритвы в гостинице, еще с «безопасными» лезвиями. В ванне я валялся, пока вода не остыла и кожа не покрылась мурашками. Образы из прошлого и мысли о будущем уносили меня далеко-далеко… Редкозубая улыбка Омара Фейсала – смуглого круглолицего брюнета с ямочками на щеках – была сама любезность. Под мышкой адвокат держал раздутый поношенный портфель без ручки, на локтях коричневого вельветового костюма красовались кожаные заплаты. Чуть ли не каждую фразу он начинал со смеха и извинений. Что-то вроде: Простите, я буду в пять. Ха-ха. Когда я ему позвонил, он настоял, что сам ко мне подъедет. – Таксисты в этом городе – народ ушлый. – Его английский был безупречен. – Почуют иностранца – сразу сдерут втридорога. И вот Омар у нас в номере, источает улыбки и извинения, сопит и потеет. Стоило ему полезть в портфель за блокнотом, как на мою кровать высыпалась целая куча бумаг. Число просьб о прощении удесятерилось. Одним глазом Сохраб смотрел на телеэкран (звук был выключен), другим – на адвоката. Я сказал мальчику утром, что к нам придет юрист, и Сохраб не стал задавать липших вопросов, только кивнул и прилип к телевизору. – Вот он. – Желтый блокнот в руках у Фейсала. – Надеюсь, мои дети унаследуют организационные способности матери. Извините, наверное, вы не это хотели услышать от перспективного адвоката. Ха-ха-ха. – Реймонд Эндрюс очень высокого мнения о вас. – Мистер Эндрюс. Да, да. Достойнейший человек. Позвонил мне и рассказал про вас. – Неужели? – Да, да. – Значит, положение, в котором я оказался, вам известно. Фейсал смахнул с верхней губы капельки пота. – Мне известна версия мистера Эндрюса. С застенчивой улыбкой он повернулся к Сохрабу и произнес на фарси: – А это, наверное, юноша, из-за которого весь сыр-бор. – Разрешите представить вам Сохраба, – сказал я. – А это господин Фейсал, адвокат, о котором я тебе говорил. Сохраб соскользнул с кровати и пожал Омару руку. – Салям алейкум, – произнес он тоненьким голоском. – Алейкум салям, Сохраб. А ты знаешь, что тебя назвали в честь великого воина? Сохраб молча кивнул, вернулся на свою кровать и лег на бок, не отрывая глаз от телевизора. – Я и не знал, что вы так хорошо говорите на фарси, – сказал я по-английски. – Ваше детство прошло в Кабуле? – Родился я в Карачи, но долгие годы жил в Кабуле. Шаринау, рядом с мечетью Хаджи Якуба. А вырос я в Беркли. В конце шестидесятых отец открыл там музыкальный магазин. Свободная любовь, банданы, мини-юбки, все такое. – Он наклонился ко мне поближе: – Я был в Вудстоке. – Кайф, – сказал я. Адвокат так смеялся, что опять весь вспотел. – За исключением нескольких мелочей, я представил мистеру Эндрюсу верную картину, – продолжал я. – Вас я ознакомлю с ее полным вариантом, без цензурных изъятий. Фейсал лизнул палец, открыл в блокноте чистую страницу и снял с ручки колпачок. – Очень вам буду признателен. Давайте с этого момента говорить только по-английски. – Согласен. И я рассказал ему обо всем. О встрече с Рахим-ханом, о дороге до Кабула, о приюте, о публичном побивании камнями на стадионе «Гкзи». – Господи, – прошептал он. – У меня такие милые воспоминания о Кабуле. Трудно поверить, что там сейчас творятся такие ужасы. – А вы давно там были? – Порядочно. – Ничего общего с Беркли, должен заметить. – Продолжайте. Рассказ мой перешел на поединок с Асефом. Я рассказал о Сохрабе, рогатке, бегстве в Пакистан. Когда я закончил, Фейсал что-то записал, глубоко вздохнул и мрачно посмотрел на меня. – Вам предстоит жестокая битва, Амир. – И у меня есть надежда на победу? Фейсал спрятал ручку. – Боюсь, вы уже слышали это от Реймонда Эндрюса. Победа крайне маловероятна. Хотя в принципе возможна. И куда пропала вся его веселость? – Значит, беспризорникам вроде Сохраба никогда не обрести семью? Эти ваши предписания и законоуложения просто бесчеловечны! – Плетью обуха не перешибешь, Амир. И против фактов не попрешь. А факты таковы: текущее иммиграционное законодательство, требования агентств по усыновлению и политическая ситуация в Афганистане не в вашу пользу. – Непостижимо. – Меня душила злость. – То есть все как раз предельно ясно. Но все равно это выше моего понимания. Омар нахмурил лоб. – К последствиям любого бедствия – а Талибан куда хуже землетрясения, уж вы мне поверьте, Амир, – можно отнести практическую невозможность доказать, что тот или иной ребенок остался сиротой. Разберись, поди, может, у этого конкретного мальчика родители живы и просто бросили его из-за невозможности прокормить. Или, может, он в одном лагере беженцев, а папа с мамой – в другом. С этим сталкиваешься на каждом шагу. Так что иммиграционная служба визу не выдаст, пока официально не будет доказано, что ребенок подпадает под определение «сирота». Как ни нелепо, вам необходимо представить свидетельства о смерти. – И кто мне их в Афганистане даст? – Более того. Даже если доказано, что родители погибли, Служба иммиграции придерживается мнения, что пусть уж лучше ребенка усыновят в его родной стране. Хотя бы право наследования останется за ним. – Что наследовать-то? – воскликнул я. – Талибы подмели все подчистую. Вы видели, что они сделали с гигантскими статуями Будды в Бамиане? – Простите, Амир, я излагаю точку зрения официального органа. – Фейсал посмотрел на Сохраба и улыбнулся. – Ребенка можно усыновить только согласно законодательству его страны. И если в стране смута, как сейчас в Афганистане, властям не до приемных родителей с их бедами. Я вдохнул и протер глаза. Мигрень начиналась сразу же за веками. – Предположим даже, что случилось чудо и ваше дело официально рассмотрят афганские чиновники. – Омар скрестил руки на выступающем животике. – Скорее всего, последует отказ. Мусульманские страны, даже маленькие, не любят отдавать своих детей за границу. Ведь шариат в большинстве из них не признает усыновлений. – По-вашему, мне не стоит связываться с этим делом? – Я вырос в США, Амир. Америка меня научила: отступать, не ввязавшись в битву, значит обосраться. Но как юрист я обязан представить вам факты. А они подсказывают мне еще вот что: ни одно агентство не пошлет своего представителя в Афганистан для оценки условий жизни ребенка. Сохраб сидел на кровати, подтянув колени к подбородку (любимая поза Хасана), и исподтишка наблюдал за нами. – Я его дядя, это принимается в расчет? – Если есть доказательства. Соответствующие документы или свидетели. – Документов нет, – утомленно произнес я. – Сохраб узнал обо всем от меня, да и сам я до недавнего времени пребывал в неведении. У меня только один свидетель, да и тот, возможно, уже умер. – М-да. – Омар, у меня есть какие-то варианты? – Говоря откровенно, очень мало. – Так что же мне делать, ради всего святого? Фейсал набрал воздуху в грудь, постучал авторучкой по подбородку. Выдохнул. – Вы можете подать заявление на усыновление и надеяться на лучшее. Вы можете попытаться усыновить ребенка по его собственному желанию. Для этого вам придется прожить вместе с Сохрабом в Пакистане два года, день в день. Вы можете попросить политического убежища от его имени. Процедура длительная, и вам придется доказывать факт политического преследования. Вы можете подать просьбу о выдаче гуманитарной визы. Вопрос этот в компетенции Генерального прокурора, и ее не всем дают. – Адвокат помолчал. – Есть и еще вариант, для вас, пожалуй, самый выгодный. – Говорите же! – Вы можете отдать мальчика в детский дом здесь, а потом обратиться с просьбой об усыновлении. Пока суд да дело, все эти формы «Ай-600» и обстоятельства семейной жизни, он будет в безопасности. – Что еще за формы? – Простите. Форма «Ай-600» – стандартная процедура анкетирования Службы иммиграции. Обстоятельства семейной жизни изучает агентство по усыновлению. Надо же убедиться, что вы с женой – не буйные сумасшедшие. – Но я обещал Сохрабу никогда больше не отдавать его в детский дом! – Как я сказал, этот вариант для вас самый подходящий. Мы поговорили еще немного, и я проводил его до машины. Солнце садилось. Старый «фольксваген»-жук просел под тяжестью толстяка-юриста. Фейсал опустил стекло и окликнул меня. – Да? – Я подошел поближе. – Вы подумайте хорошенько. Если действовать, то только так. Как жалко, что рядом со мной нет Сораи! Когда я вернулся в номер, телевизор был выключен. Я опустился на свою кровать и попросил Сохраба сесть рядом. – Господин Фейсал считает, что у меня есть возможность забрать тебя с собой в Америку. – Правда? – Сохраб слабо улыбнулся, впервые за все дни, что мы провели вместе. – Когда едем? – В этом-то все и дело. Придется немного потерпеть. Но с его помощью мы добьемся своего. Я погладил мальчика по голове. С улицы донесся слабый призыв муэдзина. – Сколько потерпеть? – спросил Сохраб. – Не знаю. Какое-то время. Сохраб повел плечами. Улыбка его сделалась шире. – Ничего. Можно и подождать. Это как кислые яблоки. – Яблоки? – Однажды, совсем маленький, я забрался на яблоню и наелся зеленых яблок. У меня разболелся живот, его раздуло как барабан. Мама сказала, что если бы я подождал, пока яблоки созреют, живот бы не прихватило. И теперь, когда мне очень хочется чего-то, я всегда вспоминаю ее слова. – Зеленые яблоки, – пробормотал я. – Ты умница, Сохраб-джан. Такой разумный мальчик мне еще не попадался. У Сохраба даже уши покраснели от похвалы. – И ты возьмешь меня на красный мост, который часто окутан туманом? – Обязательно возьму. – И мы поедем по крутым улицам, где из машины видно только капот и небо? – Проедемся по всем до единой. – Я постарался сморгнуть слезы. – А английский язык трудный? – Через год ты будешь говорить так же свободно, как на фарси. – Правда? – Да. – Я взял его за подбородок и повернул лицом к себе. – Только вот что, Сохраб… – Что? – Господин Фейсал считает, что нам будет проще уехать, если… если ты согласишься некоторое время побыть в детском доме. – В детском доме? – Улыбка исчезла у него с лица. – В приюте? – Совсем недолго. – Нет. Ни за что. Прошу тебя. – Сохраб, это правда будет недолго. Даю слово. – Ты обещал мне, что никогда не отдашь меня в такое место, Амир-ага. – Голос у Сохраба пресекся, по щекам потекли слезы. Хорошо же я выгляжу в глазах мальчика! – Это же Исламабад, не Кабул. Здесь все будет совсем по-другому. Я буду часто навещать тебя. Время пролетит быстро. Очень скоро я заберу тебя оттуда, и мы улетим в Америку. – Нет! Нет! Только не в приют! Я боюсь! Там меня будут обижать! – Тебя никто больше не обидит. Никогда и нигде. – Это неправда! Они всегда говорят: «Мы не сделаем тебе ничего плохого!» И всегда врут! Ради Аллаха, не отдавай меня в приют! Я смахнул слезы у него со щеки и мягко сказал: – Яблоки, помнишь? Это как кислые яблоки. – Ничего подобного! Это место совсем не такое! Только не в приют! Умоляю тебя! – Ш-ш-ш-ш. – Я прижал к себе дрожащее маленькое тельце. – Ш-ш-ш-ш. Все будет хорошо. Мы вместе вернемся домой. Вот увидишь, все будет хорошо. – Обещай, что не отдашь меня туда! Ради Аллаха, Амир-ага! Дай слово! – В сдавленном голосе Сохраба сквозил ужас. Дать слово и нарушить? Я крепко обнял мальчика и принялся укачивать. Через некоторое время он затих, слезы высохли, дрожь прекратилась. Немного погодя Сохраб мирно засопел, тело его обмякло. Ужас усыпляет детей, вспомнились когда-то прочитанные строки. Я отнес его в постель и уложил, потом лег сам. За окном пылал закат. Когда меня разбудил телефонный звонок, небо было совершенно черное. Я протер глаза и включил торшер. Половина одиннадцатого вечера. Я проспал почти три часа. – Алло? Усталый голос господина Фаяза: – Звонок из Америки. – Спасибо. Свет в ванной горел: Сохраб совершал вечернее омовение. Щелчок в трубке. Радостный голос Сораи: – Салям! – Привет. – Как прошло совещание с адвокатом? Я рассказал ей о предложении Омара Фейсала. – Не забивай себе голову, – сказала жена. – Мы поступим иначе. Звонил Кэка Шариф. Он говорит, главное, привезти Сохраба в США. А уж дядюшка позаботится, чтобы мы уже не расставались. Он тут посоветовался с приятелями и почти уверен, что Сохраб получит гуманитарную визу. – Серьезно? Да здравствует Кэка Шариф! – А мы выступим в качестве опекунов. Только надо все провернуть очень быстро. Виза действительна в течение года, времени для всех формальностей по усыновлению достаточно. – Неужели у нас все получится? – Похоже на то. – Вот ведь радость! Люблю тебя. – И я тебя. Я повесил трубку и поднялся с кровати. – Сохраб! У меня замечательная новость! – Я постучал в дверь ванной. – Только что из Калифорнии звонила Сорая. Нет нужды связываться с детским домом, Сохраб. Мы летим в Америку, ты и я! Слышишь меня? Мы отправляемся в Америку! Я распахнул дверь. Из груди моей исторгся крик. Я стоял на коленях и кричал. Кричал со сжатыми зубами. Кричал так, что, казалось, разорвется горло. Когда приехала «скорая», я тоже кричал. Так мне потом сказали.   [1] Маргалла – горы, возвышающиеся над столицей Пакистана и являющиеся национальным парком, где водятся редкие виды животных и птиц. «Визитная карточка» Исламабада. [2] Мечеть Шаха Фейсала, которая может вместить до 100 000 верующих, была построена на деньги короля Саудовской Аравии Фейсала. [3] Равалпинди – большой город на реке Лех, рядом с Исламабадом; пока строился Исламабад, являлся столицей Пакистана, сейчас он практически слился с Исламабадом. [4] Жан Вальжан и инспектор Жавер – персонажи романа Виктора Гюго «Отверженные».

Оглавление