Четверг. Джулия

В машине Брайана Фитцджеральда звезды были везде. Таблицы лежали на пассажирском сиденье и на столике, на заднем сиденье был целый склад ксерокопий с изображением туманностей и планет. – Извините, – произнес он, краснея. – Я не думал, что у меня будут гости. Помогая расчистить место для себя, я нашла звездную карту, исколотую иголкой. – Что это? – поинтересовалась я. – Атлас неба. Что-то вроде хобби. – Когда я была маленькой, то однажды попробовала назвать каждую звезду именем кого-то из родственников. Самое удивительное, что, когда я уснула, имена еще не закончились. – Анну назвали в честь галактики, – сказал Брайан. – Это намного круче, чем получить имя в честь своего святого, – протянула я. – Однажды я спросила у мамы, почему звезды светятся. Она ответила, что это светятся ночники, чтобы ангелы не заблудились на небе. Но когда я задала тот же вопрос папе, он начал говорить что-то о газах. В конце концов я решила, что после еды, которой Бог угощает ангелов, они ночью бегают в туалет. Брайан громко рассмеялся. – Я тоже в свое время пытался рассказать детям об атомном синтезе. – И как? Он на секунду задумался. – Они, наверное, смогли бы найти Большую Медведицу с закрытыми глазами. – Впечатляет. Для меня все звезды одинаковы. – Это не так сложно, как кажется. Если увидеть часть созвездия – например, Пояс Ориона, то тогда сразу видно звезду Ригель на его ноге. – Он помолчал. – Но девяносто процентов Вселенной недоступно для наших глаз. – Тогда откуда вы знаете, что там что-то есть? Он сбавил скорость перед светофором. – Темная материя притягивает другие тела. Ее нельзя увидеть, нельзя почувствовать, но можно наблюдать, как что-то притягивается в том направлении.   Вчера вечером, через десять секунд после ухода Кемпбелла Иззи вошла в гостиную, где я как раз собиралась побаловать себя и поплакать от души, как и положено нормальной женщине хоть раз в месяц. – Да, – сухо сказала она. – Теперь я действительно вижу, что это сугубо деловые отношения. Я сердито посмотрела на нее. – Ты подслушивала? – Извини, но неужели при таких тонких стенах ты надеялась побыть со своим Ромео тет-а-тет? – Если тебе есть что сказать – говори, – предложила я. – Мне? – Иззи нахмурилась. – Но это же не мое дело, правда? – Не твое. – Отлично. Тогда я оставлю свое мнение при себе. Я закатила глаза. – Ну пожалуйста, Изабелл. – Я думала, ты не попросишь. – Она присела рядом со мной на диван. – Знаешь, Джулия, когда бабочка впервые видит яркий свет, он кажется ей прекрасным. Во второй раз она бежит от него подальше. – Во-первых, не надо сравнивать меня с насекомым. Во-вторых, летит подальше, а не бежит. В-третьих, нет никакого второго раза. Бабочка умерла. Иззи ухмыльнулась. – Ты такой адвокат. – Я не позволю Кемпбеллу ранить меня. – Тогда попроси, чтобы тебя перевели. – Это же не армия. – Я обняла диванную подушку. – И я не могу это сделать, особенно сейчас. Он подумает, что я слабая и теряю профессионализм из-за глупого, тупого… случая. – Ты не можешь. – Иззи покачала головой. – Он – эгоцентричный придурок, который пожует тебя и выплюнет. А у тебя настоящий дар влюбляться в мерзавцев, от которых нужно бежать сломя голову. Мне не хочется сидеть здесь и слушать, как ты пытаешься убедить себя в том, что у тебя нет никаких чувств к Кемпбеллу, в то время как пятнадцать лет ты залечивала рану, которую он тебе нанес. Я изумленно посмотрела на нее. – Ничего себе! Она пожала плечами. – Думаю, мне просто надо было выговориться. – Ты ненавидишь всех мужчин? Или только Кемпбелла? Иззи сделала вид, что задумалась. – Только Кемпбелла, – в конце концов ответила она. Больше всего мне хотелось сейчас остаться в гостиной одной и швырнуть что-то. Например, пульт от телевизора, или стеклянную вазу, или еще лучше – свою сестру. Но я не могла выгнать Иззи из дома, в который она переехала всего несколько часов назад. Я встала и взяла со стойки ключи. – Я ухожу. Ложись, не жди меня.   Я не часто хожу куда-то по вечерам, поэтому никогда не была в баре «Кот Шекспира», хотя это всего в четырех кварталах от моего дома. В баре было темно, полно народа и пахло смесью пачули и гвоздики. Я протолкнулась внутрь, взгромоздилась на стул у барной стойки и улыбнулась сидящему рядом мужчине. Мне хотелось заняться сексом на заднем ряду в кинотеатре с кем-нибудь, кто не знает даже моего имени. Мне хотелось, чтобы парни подрались за честь угостить меня. Я хотела показать Кемпбеллу, что он теряет. У сидящего рядом мужчины были голубые глаза, собранные в хвост черные волосы и улыбка Керри Гранта. Он вежливо кивнул мне, потом отвернулся и начал целоваться с каким-то блондином. Я оглянулась и увидела то, чего сначала не заметила: в баре было полно мужчин, но танцевали, флиртовали и заигрывали они друг с другом. – Что вы будете? – У бармена были ярко-розовые волосы, прическа, как у дикобраза, а в носу кольцо, как у быка. – Это гей-бар? – Нет, это клуб офицеров Вест-Пойнта. Ты хочешь выпить или нет? – Он показал на бутылку текилы за своей спиной и взял низкий стакан. Я порылась в сумочке и достала пятидесятидолларовую купюру. – Давай всю, – посмотрев на бутылку, я нахмурилась. – Держу пари, Шекспир никогда не имел кота. – Кто нагадил тебе в душу? – спросил бармен. Прищурившись, я посмотрела на него. – Ты не гей. – Конечно гей. – Если бы ты был геем, то скорее всего понравился бы мне. Как это было с… – Я посмотрела на увлеченную пару рядом, потом на бармена и пожала плечами. Он покраснел, потом отдал мне деньги, и я запихнула их обратно в кошелек. – Кто сказал, что нельзя купить себе друга? – пробормотала я. Через три часа я осталась в баре одна, не считая Семерки. Бармен называл себя так с прошлого августа, когда решил избавиться от всего, к чему обязывало имя Нейл. «Семерка» не несет абсолютно никакого скрытого смысла, сказал он мне, и именно это ему нравилось. – Может, надо было выбрать «Шестерку», – заметила я, когда бутылка текилы опустела. – Тогда можно было менять на «Девятку». Семерка как раз закончил складывать стаканы. – Все. Тебе хватит. – Он называл меня Бриллиантом, – вспомнила я, и этого было достаточно, чтобы расплакаться. Бриллиант – это просто камень, подвергшийся влиянию высокой температуры и огромного давления. Исключительные вещи всегда прячутся там, куда никто и не думает взглянуть. Но Кемпбелл взглянул. А потом бросил, напомнив мне, что увиденное не стоило его времени и усилий. – У меня тоже когда-то были розовые волосы, – сказала я Семерке. – А у меня когда-то была нормальная работа, – ответил он. – И что случилось? Он пожал плечами. – Я выкрасил волосы в розовый цвет. А с тобой что случилось? – А я отрастила свой цвет. Семерка вытер стойку, на которую я нечаянно разлила текилу. – Никто не ценит того, что есть, – произнес он.   Анна сидела за кухонным столом одна с большой миской хлопьев. Она широко открыла глаза, увидев своего отца со мной, но больше никак не отреагировала. – Ночью был пожар, да? – спросила она, шумно вздохнув. Брайан пересек кухню и обнял ее. – Да, сильный. – Поджигатель? – Вряд ли. Он поджигает пустые здания, а там был ребенок. – Которого ты спас, – угадала Анна. – Точно. – Он посмотрел на меня. – Я хотел отвезти Джулию в больницу. Поедешь с нами? Она посмотрела в миску. – Не знаю. – Эй! – Брайан поднял ее подбородок. – Никто не собирается запрещать тебе видеться с Кейт. – Но никто особенно и не обрадуется, увидев меня там, – сказала она. Позвонил телефон, и Брайан снял трубку, послушал кого-то, а потом улыбнулся. – Отлично. Отлично. Конечно, я приеду. – Он передал трубку Анне. – Мама хочет с тобой поговорить. Затем извинился и пошел переодеваться. Поколебавшись, Анна взяла трубку. Она ссутулилась, пытаясь создать кусочек личного пространства. – Алло? – И тут же обрадованно спросила: – В самом деле? Правда? Спустя некоторое время она повесила трубку. Села, взяла еще ложку хлопьев и оттолкнула тарелку. – Это мама звонила? – поинтересовалась я, садясь напротив. – Да. Кейт пришла в себя, – ответила Анна. – Это хорошая новость. – Наверное. Я оперлась локтями на стол. – А почему это может быть плохой новостью? Но Анна не ответила. – Она спросила, где я была. – Мама? – Кейт. – Ты разговаривала с ней о своем судебном иске, Анна? Не обращая на меня внимания, она взяла коробку с хлопьями и начала обрывать пластиковую обертку. – Несвежие, – сказала она. – Всегда остается воздух или плохо запечатывают коробку. – Кто-нибудь сказал Кейт о том, что происходит? Анна прижала коробку, пытаясь закрыть ее, как показано на картинке, но у нее не получалось. – Мне ведь эти хлопья даже не нравятся. Когда она сделала вторую попытку, коробка выпала из рук, и все содержимое рассыпалось по полу. – Черт! – она залезла под стол, пытаясь собрать хлопья руками. Я тоже опустилась на пол рядом с Анной и наблюдала, как она ссыпает хлопья в коробку. На меня она не смотрела. – Мы купим для Кейт еще, когда она вернется домой, – осторожно заметила я. Анна остановилась и взглянула на меня. Без обычной замкнутости она выглядела совсем девчонкой. – Джулия, а если она меня ненавидит? Я убрала прядь волос с ее лица. – А если нет?   – Вывод такой, – рассуждал Семерка вчера. – Мы никогда не влюбляемся в тех, в кого нужно. Я посмотрела на него, достаточно заинтригованная, чтобы собраться с силами и отлепить лицо от барной стойки. – Я не одна такая? – Нет, черт возьми. – Он отодвинул в сторону чистые стаканы. – Ну, подумай: Ромео и Джульетта пошли против системы, и видишь, чем это закончилось? Супермен влюбился в Луизу Лейн, хотя ему, конечно, больше подходит Женщина-Кошка. Доусон и Джои[1] – продолжать? Не говоря уже о Чарли Брауне[2] и рыжеволосой малышке. – А ты? – спросила я. Он пожал плечами. – Я уже сказал. Это происходит со всеми. – Он облокотился о барную стойку и был теперь так близко, что я видела темные корни его розовых волос. – Мою ошибку звали Липа. – Я бы тоже ушла от того, у кого вместо имени название дерева, – посочувствовала я. – Парень или девушка? Но ухмыльнулся. – Этого я не скажу. – Ну и чем же она тебе не подошла? Семерка вздохнул. – Ну, она… – Ага! Ты сказал она! Он закатил глаза. – Да, детектив Джулия. Из-за тебя меня отсюда выгонят. Довольна? – Не особенно. – Я отправил Липу обратно в Новую Зеландию. У нее закончилась рабочая виза. Нужно было либо прощаться, либо жениться. – И что с ней было не так? – Абсолютно ничего, – признался Семерка. – Она убирала, как домовой. Никогда не позволяла мне мыть посуду, слушала все, что я хотел сказать. Она была ураганом в постели и была без ума от меня. Веришь или нет, но я был для нее единственным. Просто все это было на девяносто восемь процентов. – А еще два? – Знаешь, – он начал переставлять чистые стаканы на дальний конец стойки. – Чего-то не хватало. Я не понимал, чего именно, но не хватало. Если рассматривать отношения как живой организм, то одно дело, когда отсутствующие два процента – ноготь мизинца. Но когда их не хватает в сердце – это совсем другое. – Он повернулся ко мне. – Я не плакал, когда она садилась в самолет. Мы прожили вместе четыре года. А когда она уходила, я ничего не чувствовал. – А у меня другая проблема, – поделилась я с ним. – У моих отношений было сердце, но не было тела, в котором жить. – И что случилось потом? – А что еще могло случиться? Оно разбилось.   Самое смешное: Кемпбелла притягивало ко мне, потому что я не была похожа ни на кого в школе Виллера. А меня тянуло к Кемпбеллу, потому что мне очень хотелось как-то привязаться к этому месту. Я знаю, что о нас судачили, его друзья пытались понять, почему Кемпбелл тратит свое время на такую, как я. Не сомневаюсь, они думали, что меня просто ничего не стоит затащить в постель. Но мы этого не делали. После школы мы встречались на кладбище. Иногда разговаривали друг с другом стихами. Однажды мы даже попробовали разговаривать без буквы «с». Мы сидели спиной друг к другу и пытались прочитать мысли, притворяясь ясновидящими, будто он владел моим разумом, а я – его. Я любила его запах, когда он наклонялся, чтобы лучше слышать меня, – запах нагретого солнцем помидора или высыхающего мыла на капоте машины. Я любила ощущать его руку на своей спине. Я любила. – А что, если бы мы это сделали? – спросила я однажды вечером, оторвавшись от его губ. Он лежал на спине, глядя, как луна качается в гамаке из звезд. Одна его рука была отброшена за голову, а другой он прижимал меня к себе. – Что сделали? Я не ответила. Просто поднялась на локте и поцеловала его таким долгим поцелуем, что, казалось, земля под ним поддалась. – А-а, – прохрипел он. – Это. – Ты когда-нибудь пробовал? Он только улыбнулся. Я подумала, что, скорее всего, он спал с Маффи, Баффи или Паффи, или со всеми тремя сразу в раздевалке бейсбольной команды. Или после вечеринки у кого-то дома, когда от обоих пахло папиным бурбоном. Мне было интересно, почему тогда он не пытается переспать со мной. И я решила тогда, что причина в том, что я не Маффи, Баффи или Паффи, а Джулия Романо, которая недостаточно хороша. – Ты не хочешь? – спросила я. Это был один из тех моментов, когда я знала, что мы разговариваем не о том, о чем нужно. Я никогда раньше не переходила этот мост между словом и делом и, не зная, что сказать, прижала руку к его брюкам. Он отодвинулся. – Бриллиант, – проговорил он, – я не хочу, чтобы ты думала, будто я здесь только поэтому. Если вы встретите одинокого человека, не слушайте, что он вам говорит. Он один не потому, что ему так нравится, а потому, что пытался влиться в мир, но люди его все время разочаровывали. – Тогда почему ты здесь? – Потому что ты знаешь наизусть весь «Американский пирог», – ответил Кемпбелл. – Потому что, когда ты улыбаешься, виден твой кривоватый зуб. – Он посмотрел на меня долгим взглядом. – Потому что ты не такая, как все. – Ты любишь меня? – прошептала я. – А разве я не это только что сказал? В этот раз, когда я начала расстегивать пуговицы на его джинсах, он не отодвинулся. Он был таким горячим в моих ладонях, что я подумала, останется ожог. В отличие от меня, Кемпбелл знал, что нужно делать. Он целовал, скользил, толкал, разрывал меня на части. Потом остановился. – Ты не говорила, что ты девственница, – проговорил он. – Ты не спрашивал. Но он понял. Он задрожал и начал двигаться внутри меня – поэзия рук и ног. Я вытянулась и схватилась руками за надгробный камень, и высеченные на нем слова все еще стоят у меня перед глазами: «Нора Дин, родилась 1832, умерла 1838». – Бриллиант, – прошептал он, когда все закончилось. – Я думал… – Я знаю, что ты думал. – Как это бывает, когда ты отдаешься кому-то, он открывает тебя и видит, что получил не тот подарок, которого ожидал, но ему все равно приходится улыбаться, кивать и благодарить тебя?   Во всех моих неудачах в отношениях с мужчинами виноват Кемпбелл. Стыдно признаться, но, кроме него, у меня было только три с половиной мужчины, ни с одним из них я не стала более опытной. – Хочешь, угадаю, – сказал Семерка вчера. – Первый хотел с твоей помощью забыть прежнюю любовь, а второй был женат. – Откуда ты знаешь? Он рассмеялся. – Потому что ты – типичный случай. Я окунула мизинец в свой мартини. Из-за обмана зрения палец казался сломанным и кривым. – Еще один был из клуба, инструктор по виндсерфингу. – Этот, наверное, был стоящим. – Он был очень красивым, – ответила я. – А член размером с маленькую сосиску. – Да ну! – На самом деле я вообще ничего не чувствовала. Семерка ухмыльнулся. – Так это и была половинка? Я стала красной как рак. – Нет, был еще один парень. Я не знаю, как его зовут, – призналась я. – Я проснулась под ним после ночи вроде этой. – Ты – жертва сексуальных крушений, – медленно проговорил Семерка. Но это было не совсем так. Крушение – это случайность. А я бы прыгнула под колеса грузовика. Я бы даже привязала себя к паровозу. Какая-то часть меня верила, что появится супермен, но для начала нужно, чтобы жертва заслуживала спасения.   Кейт Фитцджеральд уже была привидением. Ее кожа стала прозрачной, а волосы такими светлыми, что сливались с подушкой. – Как дела, детка? – пробормотал Брайан и наклонился, чтобы поцеловать ее в лоб. – Думаю, Богатырские Игры придется пропустить, – пошутила она. Анна топталась у двери рядом со мной. Сара протянула ей руку. Анна только этого и ждала и влезла на матрац Кейт, а я отметила про себя этот маленький жест матери. Потом Сара увидела на пороге меня. – Брайан, что она тут делает? Я ждала, что Брайан объяснит, но он, похоже, не собирался ничего говорить. Поэтому я нацепила улыбку и сделала шаг вперед. – Я узнала, что Кейт сегодня лучше, и подумала, что могу с ней поговорить. Кейт приподнялась на локтях. – Вы кто? Я ожидала, что Сара начнет нападать на меня, но заговорила Анна. – Я не думаю, что это удачная идея, – произнесла она, хотя знала, что именно поэтому я и приехала. – Я имею в виду, что Кейт все еще слаба. Мне понадобилась секунда, чтобы понять: в жизни Анны каждый, кто что-либо говорил, становился на сторону Кейт. И она делает все возможное, чтобы удержать меня на своей стороне. – Вы знаете, Анна права, – поспешно вмешалась Сара. – Кейт только пришла в себя. Я положила руку на плечо Кейт. – Не беспокойся. – Потом повернулась к ее матери. – Как я понимаю, это вы хотели, чтобы слушание… Сара перебила меня: – Мисс Романо, мы можем поговорить в коридоре? Мы вышли, и Сара подождала, пока медсестра с подносом в руках пройдет мимо нас. – Я знаю, что вы обо мне думаете, – начала она. – Миссис Фитцджеральд… Она покачала головой. – Вы на стороне Анны. Так и должно быть. Я была когда-то адвокатом и прекрасно понимаю. Это ваша работа, и вам нужно понять, почему мы стали такими, как есть. – Она потерла лоб. – Мое дело – заботиться о своих дочерях. Одна из них очень больна, а другая очень несчастна. Может, я еще чего-то не понимаю, но… Я знаю, что Кейт не поправится быстрее, если узнает, что вы пришли, потому что Анна не забрала свой иск. Поэтому я прошу вас не говорить ей об этом. Пожалуйста. Я медленно кивнула, и Сара повернулась, чтобы идти к палате Кейт. Взявшись за дверную ручку, она заколебалась. – Я люблю их обеих, – сказала она. И это уравнение мне предстояло решить.   Я сказала Семерке, что настоящая любовь – это преступление. – Только до восемнадцати, – ответил он, закрывая кассовый аппарат. К этому времени барная стойка стала частью меня, вторым телом, поддерживающим первое. – Из-за тебя у кого-то останавливается дыхание, – продолжала я, размахивая пустой бутылкой из-под ликера. – Ты отбираешь у кого-то способность сказать хоть слово. Ты крадешь сердце. Он помахал передо мной полотенцем. – Любой судья отправил бы это дело в мусорную корзину. – Тебя бы это не удивило. Семерка расправил полотенце, чтобы вытереть стойку. – Ну ладно. Может, это и тянет на мелкое преступление. Я прижалась щекой к холодной влажной поверхности. – Нет. Для жертвы это удар на всю жизнь.   Брайан и Сара повели Анну в кафе, оставив меня наедине со сгорающей от любопытства Кейт. Думаю, что можно посчитать по пальцам, когда ее мать осознанно становилась на чью-либо еще сторону. Я объяснила, что помогаю семье принять некоторые решения, касающиеся здоровья. – Вы из комитета по вопросам медицинской этики? – угадывала Кейт. – Или из юридической службы больницы? Вы похожи на адвоката. – А как выглядят адвокаты? – Как доктора, когда не хотят говорить о результатах твоих анализов. Я придвинула стул. – Что ж, рада слышать, что тебе уже лучше. – Да, мне сегодня лучше, чем вчера, – ответила Кейт. – Вчера от лекарств я бы перепутала Оззи и Шерон Осборн с Оззи и Харриет из музыкальной комедии. – Ты знаешь, каково на сегодня состояние твоего здоровья? Кейт кивнула. – После пересадки костного мозга не произошло отторжения трансплантата, что, с одной стороны, хорошо, потому что это ударило по лейкемии, но, с другой стороны, появились проблемы с кожей и органами. Врачи давали мне стероиды и циклоспорин, и это помогло контролировать ситуацию. Но в то же время посадило мне почки, и проблему нужно решить в течение месяца. Это всегда так: как только заделаешь одну дырку в плотине, тут же появляется другая. Во мне все время что-то разваливается. Она говорила спокойно, будто я спросила ее о погоде или о больничном меню. Я могла бы поинтересоваться, разговаривала ли она с нефрологом о пересадке почки или как она чувствует себя после такого множества болезненных процедур. Именно этого Кейт от меня и ждала. Вероятно, потому мой следующий вопрос был совсем другим. – Кем ты хочешь стать, когда вырастешь? – Никто никогда меня об этом не спрашивал. – Она внимательно посмотрела на меня. – А почему вы думаете, что я вырасту? – А почему ты считаешь, что не вырастешь? Разве не для этого ты делаешь все процедуры? Когда я уже было решила, что она не ответит, Кейт заговорила. – Я всегда хотела стать балериной. – Ее руки взлетели вверх, словно она встала в позицию. – Знаете, что есть у балерин? «Нарушение пищеварения», – подумала я. – Абсолютный контроль. Когда речь идет о теле, они всегда знают, что произойдет и когда. – Потом, будто вернувшись обратно в палату, она пожала плечами. – В любом случае… – Расскажи мне о своем брате. Кейт рассмеялась. – Как я понимаю, вы еще не имели удовольствия познакомиться с ним? – Еще нет. – Вы все поймете в первые тридцать секунд знакомства. Он постоянно лезет туда, куда не следует. – Ты имеешь виду наркотики, алкоголь? – Не только, – ответила Кейт. – Вашей семье трудно с этим справиться? – В принципе, да. Хотя не думаю, что он делает это специально. Это его способ обратить на себя внимание, понимаете? Представьте, что вы белка, живущая в клетке со слоном. Разве кто-то подойдет к клетке со словами: «Эй, смотри какая белка!»? Нет, потому что есть кто-то, которого замечают в первую очередь. – Кейт провела пальцами по трубке, выходящей из ее груди. – Иногда он ворует в магазине, иногда напивается. В прошлом году отправлял письма с сибирской язвой. Так Джесси и живет. – А как Анна? Кейт начала собирать одеяло на коленях в аккуратные складки. – Был год, когда все праздники, даже День Памяти, я пролежала в больнице. Это, конечно, не было запланировано, просто так получилось. В моей палате на Рождество стояла елка, в столовой были пасхальные яйца на Пасху, мы переодевались в костюмы на Хеллоуин. Анне было около шести лет, и она закатила истерику, потому что в День независимости не разрешили приносить бенгальские огни. – Кейт посмотрела на меня. – Она убежала. Не далеко, ее поймали в вестибюле. Она тогда сказала мне, что собиралась найти себе другую семью. Я уже говорила, ей было только шесть, и никто не воспринял этого всерьез. Но я всегда думала, как это – быть нормальной? Поэтому я прекрасно понимала, почему она это сделала. – Когда ты себя хорошо чувствуешь, вы с Анной ладите? – Наверное, как и другие сестры. Мы ссоримся из-за дисков, обсуждаем хорошеньких ребят. Воруем друг у друга красивый лак для ногтей. Я кричу, если она трогает мои вещи, она поднимает на уши весь дом, если я беру ее вещи. Иногда она классная. Иногда мне хочется, чтобы ее не было в нашей семье. Это звучало так знакомо, что я улыбнулась. – У меня есть сестра-близнец. Каждый раз, когда я так говорила, мама спрашивала, могу ли я действительно представить себя единственным ребенком. – И вы могли? Я рассмеялась. – Ну… конечно, иногда я могла представить себе жизнь без нее. Кейт даже не улыбнулась. – Видите, – сказала она. – Анне тоже приходилось представлять жизнь без меня.   [1] Герои известного сериала. [2] Герой комиксов и мультфильмов.

Оглавление