Глава десятая

В ночь с понедельника на вторник я узнал, что все мои представления о себе ошибочны. В воскресенье утром нам с отцом предстояло собрать вещи и покинуть Кэрнхолм. На то, чтобы принять решение, в моем распоряжении было всего несколько дней. Оставаться или уезжать? Оба варианта казались мне неприемлемыми. Как мог я остаться здесь, начисто позабыв обо всем, чем жил раньше? Но и вернуться домой после всего, что я узнал на острове, представлялось немыслимым.

Хуже того, мне было абсолютно не с кем посоветоваться. О разговоре с папой нечего было и думать. Эмма часто и страстно уговаривала меня остаться в петле времени, совершенно не учитывая того, что это подразумевало полный отказ от моей предыдущей жизни (какой бы убогой она мне ни казалась). Она также не желала думать о том, что сделает с моими родителями внезапное и необъяснимое исчезновение единственного ребенка, и принимать в расчет удушающую скуку, от которой в петле страдали все без исключения. «Если ты будешь здесь, все будет намного лучше», – говорила она.

От мисс Сапсан толку было еще меньше. Ее единственный ответ заключался в следующем: она не может принимать за меня подобные решения. Хотя все, чего я хотел, это обсудить все «за» и «против». Тем не менее мне было ясно – она хочет, чтобы я остался. Мисс Сапсан не только считала, что это в моих собственных интересах, но и заботилась о безопасности всех остальных. Однако меня не вдохновляла перспектива на всю жизнь превратиться в их сторожевого пса. (Я подозревал, что дедушка испытывал сходные чувства, и это стало одной из причин, по которым он отказался возвращаться на остров после войны.)

Жизнь со странными детьми также означала, что я не окончу школу, не поступлю в колледж и вообще не сделаю больше ничего из того, что, как правило, делают нормальные люди в процессе взросления. В этом месте я обычно напоминал себе, что не отношусь к нормальным людям. К тому же я превратился в объект охоты, и это гарантировало мне весьма непродолжительную жизнь за пределами петли. Остаток своих дней мне предстояло провести, беспрестанно оглядываясь через плечо, мучаясь ночными кошмарами и ежесекундно ожидая нападения. Все это обещало быть пострашнее, чем невозможность закончить колледж.

И тут я задавался вопросом: а не существует ли третий вариант? Почему я не могу стать таким, как дедушка Портман, который пятьдесят лет успешно жил вне петли да еще и уничтожал пустот. Но в ответ на этот вопрос в моей голове включался издевательский голос:

Он прошел подготовку в армии, тупица. Он стал хладнокровным отморозком. У него был полный чулан обрезов. По сравнению с тобой твой дед был настоящим Рембо.

«Я мог бы записаться на уроки стрельбы, – пыталась отбиваться оптимистически настроенная часть моего рассудка. – Брать уроки карате, ходить в тренажерный зал».

Ты шутишь? Да ты даже в школе не мог за себя постоять! Тебе пришлось нанять собственного телохранителя. И даже если ты в кого-нибудь прицелишься, то скорее намочишь штаны, чем выстрелишь.

«Ничего подобного!»

Ты слабак! Ты неудачник! Поэтому он и не говорил тебе, кто ты на самом деле. Он знал, что тебе это не по плечу.

«Заткнись. Заткнись».

Я спорил сам с собой целыми днями, будучи не в состоянии принять решение. Уйти или остаться? Я был одержим этим вопросом без ответа.

Между тем папа окончательно остыл к идее написать книгу. Чем меньше он работал, тем меньше верил в успех, а чем меньше он верил в успех, тем больше времени проводил в баре. Я никогда не видел, чтобы он так пил – по шесть или семь бутылок пива за вечер. И я не хотел находиться рядом с ним, когда он был в таком состоянии. Он мрачнел и либо хранил угрюмое молчание, либо принимался рассказывать мне то, чего я не желал знать.

– Твоя мама все равно рано или поздно от меня уйдет, – заявил он однажды вечером. – Если мне в ближайшее время не удастся что-нибудь предпринять, она и в самом деле может уйти.

Я начал его избегать. Но не уверен, что он это заметил. Мне стало удручающе легко лгать ему о своих перемещениях.

Тем временем мисс Сапсан практически посадила всех странных детей под замок. Казалось, в доме и окрестностях действует закон военного времени с трибуналом, чрезвычайным положением и прочей атрибутикой. Дети помладше не могли никуда выйти без сопровождения. Старшие ходили парами. Мисс Сапсан настаивала на том, что она должна знать, кто и где находится. От нее стало трудно получить разрешение даже на то, чтобы просто выйти во двор.

Часовые круглосуточно охраняли оба входа в дом, сменяя друг друга каждые несколько часов. В любое время дня и большую часть ночи из окон выглядывали скучающие физиономии. Стоило им заметить, что кто-то приближается к дому, как они дергали за цепочку, и в комнате мисс Сапсан звонил колокольчик. Это означало, что, когда бы я ни пришел, она ожидала меня у входа с тем, чтобы учинить мне очередной допрос. Что происходит за пределами петли? Не заметил ли я чего-нибудь странного? Уверен ли, что за мной не следили?

Не было ничего удивительного в том, что у детей понемногу начинала съезжать крыша. Младшие стали буйными и непослушными, старшие хандрили и роптали на новые правила, причем достаточно громко для того, чтобы их услышали. В пространстве то и дело раздавались шумные вздохи, зачастую служившие единственным признаком того, что в комнату вошел Миллард. Пчелы Хью собирались в рой и нападали на всех подряд. В конце концов их изгнали из дома, после чего Хью стал проводить все свое время возле окна, стекло которого снаружи было облеплено пчелами.

Оливия заявила, что потеряла свои утяжеленные туфли, и взяла привычку ползать по потолку, как муха, роняя на людей зернышки риса. Когда они поднимали голову и замечали ее, она начинала хохотать так безудержно, что ее способность к левитации давала сбой и ей приходилось хвататься за люстру или карниз для штор, чтобы не свалиться вниз.

Но самым странным было поведение Еноха, удалившегося в свою лабораторию в подвале для проведения хирургических операций на своих глиняных солдатах. Результат этих экспериментов заставил бы содрогнуться даже доктора Франкенштейна. Енох ампутировал руки и ноги у двух солдат, чтобы превратить третьего гомункула в некое подобие жуткого человека-паука, или втискивал четыре куриных сердца в одну грудную клетку в попытке создать глиняного супермена с неистощимым запасом энергии. Одно за другим маленькие серые тельца в изнеможении падали и замирали, и вскоре подвал начал напоминать полевой госпиталь времен Гражданской войны.

Что касается мисс Сапсан, то она находилась в постоянном движении: беспрестанно курила и хромала из комнаты в комнату, пересчитывая детей, как будто опасалась, что они в любую секунду могут исчезнуть. Мисс Зарянка все еще была здесь. Время от времени она как будто приходила в себя и принималась бродить по дому, призывая своих бедных покинутых питомцев. Потом силы ее оставляли и она опускалась на пол, ее поднимали и относили обратно в постель. Все активно обсуждали трагические испытания, выпавшие на долю мисс Зарянки, выдвигая различные теории относительно того, зачем пустотам понадобилось похищать имбрин. Одни предполагали, что чудовища вместе с тварями задумали создать самую большую временную петлю в истории, способную поглотить всю планету. Другие были безосновательно оптимистичны, утверждая, что имбрины понадобились пустотам в качестве компаньонок, ведь жизнь пожирателя душ протекает в чудовищном одиночестве.

В конце концов в доме воцарилась унылая тишина. Проведя в заточении целых два дня, все впали в апатию. Мисс Сапсан твердо верила в то, что единственным средством от депрессии является соблюдение распорядка дня, и пыталась увлечь всех ежедневными уроками, приготовлением еды, уборкой дома, и без того сверкающего чистотой… Но дети машинально исполняли все ее распоряжения, после чего тяжело опускались в кресла и безрадостно пялились в закрытые окна, листали зачитанные до дыр книги или спали.

Я ни разу не видел, как действует своеобразный талант Горация, пока однажды вечером, стоя в карауле в мансарде, он не начал кричать. Я и еще несколько детей бросились наверх и увидели, что он в напряженной позе застыл на стуле и как будто смотрит страшный сон, в ужасе хватая руками воздух. Вначале его крики были совершенно нечленораздельны, но потом он начал говорить что-то о кипящих морях, о пепле, что дождем сыплется с неба, и бесконечном покрывале дыма, окутавшем всю землю. Всего за несколько минут подобных апокалиптических видений он совсем выбился из сил и забылся беспокойным сном.

Мои спутники все это наблюдали уже не раз. Видения посещали Горация достаточно часто, для того чтобы в альбоме мисс Сапсан появились фотографии. Во всяком случае дети знали, как вести себя в данной ситуации. Под руководством директрисы они подняли мальчика за руки и за ноги и отнесли в постель. Когда несколько часов спустя Гораций проснулся, он заявил, что ничего не помнит и что сны, которые он не помнит, редко сбываются. Остальные охотно приняли это объяснение, потому что им и без того хватало поводов для беспокойства. Я же чувствовал, что он чего-то недоговаривает.1

Если кто-то исчезает в таком крохотном городке, как Кэрнхолм, это не может остаться незамеченным. Поэтому, когда в среду утром Мартин не открыл музей, а вечером не заглянул по своему обыкновению пропустить перед сном стаканчик, люди заволновались, не заболел ли он. Жена Кева пошла его навестить и увидела, что входная дверь его домика открыта настежь, бумажник и очки лежат на кухонном столе, но самого хозяина в доме нет. И тут люди забили тревогу. На следующий день (Мартин так и не объявился) группа мужчин отправилась осматривать сараи и заглядывать под перевернутые лодки, обходя места, где холостой любитель выпить мог бы отсыпаться, перебрав бренди. Но только они начали свои поиски, как коротковолновая радиостанция приняла сообщение: тело Мартина выловили из океана.

Я был в пабе с отцом, когда туда пришел обнаруживший беднягу рыбак. Едва перевалило за полдень, но ему из принципа налили бокал пива, и через несколько минут он уже рассказывал свою историю.

– Я выбирал сети у мыса Бакланов, – начал он. – Они были очень тяжелыми, и это показалось мне странным, потому что обычно я вылавливаю там креветок и прочую мелочевку. Я уж было решил, что зацепился за краболовку, и, схватив багор, начал шарить им под лодкой. И тут почувствовал, что там что-то есть. – Мы все подались вперед, как будто слушали страшную историю в каком-то жутком детском саду. – Это был Мартин. Выглядело все так, будто он свалился с утеса и попал в зубы акулам. Один Господь ведает, что он делал среди ночи на утесах в домашнем халате и трусах.

– Он не был одет? – спросил Кев.

– Он был одет для чтения в постели, – ответил рыбак. – Но не для прогулки под дождем.

Все поспешно пробормотали заупокойные молитвы и принялись строить различные предположения. Спустя несколько минут паб превратился в сборище пьяных коллег Шерлока Холмса.

– Он был пьян, – заявил один из завсегдатаев.

– А если он вышел на утесы, то мог увидеть убийцу овец и погнаться за ним, – предположил другой.

– А как насчет того странного нового типа? – напомнил всем рыбак, нашедший тело Мартина. – Того, в палатке.

Папа выпрямился на стуле и вступил в разговор.

– Я с ним столкнулся, – сообщил он, – позавчера вечером.

Я удивленно обернулся к нему.

– Ты мне ничего не говорил.

– Я шел в аптеку и спешил, чтобы успеть до закрытия, а этот парень шагал в другую сторону, то есть из города. И тоже очень спешил. Я, проходя мимо, зацепил его плечом, просто так, чтобы позлить. Он остановился и уставился на меня. Пытался запугать. А я попер на него с вопросами – кто он, мол, такой и что тут делает. Я объяснил ему, что здесь принято о себе рассказывать.

Кев навалился грудью на барную стойку.

– И что же?

– Сначала мне показалось, что он хочет мне двинуть, но потом он просто развернулся и ушел.

Собеседники тут же засыпали моего отца вопросами: чем занимаются орнитологи, почему этот тип живет в палатке и так далее. Мне все это уже было известно. У меня был только один вопрос, который мне не терпелось задать.

– Ты ничего странного в нем не заметил? Я имею в виду его лицо.

Отец на секунду задумался.

– Вообще-то, заметил. Он был в солнцезащитных очках.

– Ночью?

– Престранно, ты не находишь?

Я сглотнул подступившую к горлу тошноту и задался вопросом, не угрожало ли папе нечто гораздо худшее, чем обычная потасовка. Я знал, что должен как можно скорее рассказать об этом эпизоде мисс Сапсан.

– А, чушь собачья, – махнул рукой Кев. – На Кэрнхолме уже лет сто никто никого не убивал. Да и кому понадобилось бы убивать старину Мартина? В этом нет никакого смысла. Готов со всеми поспорить – когда придет результат вскрытия, там будет сказано, что он напился до чертиков.

– А вот это будет не скоро, – покачал головой рыбак. – На нас прет шторм. Самый сильный за последний год. Метеоролог сказал, что он задаст нам жару.

– Метеоролог, – фыркнул Кев. – Да этот придурок не знает погоды даже в текущий момент.

* * *

Склонные к пессимизму островитяне часто делали самые мрачные предсказания относительно того, что матушка-природа уготовила для Кэрнхолма. В конце концов, вся их жизнь находилась в полной власти стихий. Но на этот раз их самые худшие опасения оправдались сполна. Дождь и ветер, терзавшие остров всю последнюю неделю, в эту ночь превратились в тугое кольцо шторма, которое, взбивая море в зловещую пену, сомкнулось вокруг Кэрнхолма. Слухи о том, что Мартина убили, и жуткая погода заставили островитян замкнуться в своих домах так же, как это сделали дети в петле времени. Плотно закрыв ставнями окна и заперев двери на засовы изнутри, они отказывались покидать свои жилища. Лодки раскачивались на волнах, грохоча замками и цепями, но ни одна из них не покинула бухту. Выход в море в такую бурю означал бы самоубийство. А поскольку полиция с большой земли не могла забрать тело Мартина, пока море не успокоится, перед жителями поселка встал неприятный вопрос – что делать с трупом? В конце концов было решено отнести его в лавку рыботорговца, располагавшего самым большим на острове запасом льда, и положить в ванну вместе с лососем, треской и другой рыбой. Которую так же, как и Мартина, выловили из моря.

Отец строго-настрого запретил мне покидать «Тайник Священников», что входило в полное противоречие с требованием мисс Сапсан докладывать обо всех странных происшествиях на острове. Более странного случая, чем загадочная смерть одного из жителей поселка, придумать было невозможно. Поэтому в этот вечер я притворился больным и заперся у себя в комнате, после чего вылез в окно и по водосточной трубе спустился на землю. Я оказался единственным, у кого не хватило здравого смысла оставаться в укрытии, – улицы были пустынны. Плотно натянув на голову капюшон куртки, я бросился бежать по главной дороге, не опасаясь того, что меня кто-то заметит.

Когда я вошел в детский дом, мисс Сапсан хватило одного взгляда на меня, чтобы понять – что-то стряслось.

– Что случилось? – спросила она, впиваясь в меня покрасневшими от недосыпа и тревоги глазами.

Я рассказал ей абсолютно все, включая обрывочные факты и дошедшие до моих ушей слухи. Директриса побледнела. Схватив за руку, она притащила меня в гостиную, затем пригнала туда всех, кого смогла найти, после чего снова убежала разыскивать тех немногих, кто проигнорировал ее крики. Дети сгрудились в комнате, растерянно и встревоженно озираясь по сторонам.

Эмма и Миллард пристали ко мне с расспросами.

– Из-за чего она так паникует? – спросил парень.

Я шепотом рассказал им о смерти Мартина. Миллард шумно втянул в себя воздух, а Эмма озабоченно скрестила на груди руки.

– Что, все действительно так плохо? – спросил я. – То есть я хочу сказать, это ведь не могли сделать пустоты? Насколько я понял, они охотятся только за странными людьми, верно?

– Миллард, ты сам ему все расскажешь или это сделаю я? – застонав, ответила Эмма.

– Пустоты явно предпочитают странных людей и очень редко нападают на обычных. Но если у них нет выбора, они готовы жрать все, что угодно, лишь бы это было свежей плотью.

– По возрастающему количеству убийств можно определить, что поблизости промышляют пустоты, – добавила Эмма. – Поэтому они ведут в основном кочевой образ жизни. Если бы они постоянно не меняли место жительства, их было бы очень легко выследить и уничтожить.

– И как часто они это делают? – спросил я, чувствуя, что у меня по спине ползет холодок. – То есть я хотел спросить, могут ли они обходиться без пищи?

– О, они едят очень часто, – со вздохом ответил Миллард. – Главной задачей тварей является обеспечение пустот едой. Когда им представляется возможность, они убивают странных, но в основном добывают тела простых людей и животных, после чего всегда стремятся замести следы.

Он говорил об этом таким тоном, как будто читал лекцию о размножении довольно интересной разновидности грызунов.

– Но полиция должна ловить тварей! – воскликнул я. – То есть я хотел сказать, что поскольку они убивают людей, то…

– Некоторые из них попадаются, – кивнула Эмма. – Я уверена, что если ты следишь за новостями, то слышал об этом, и не раз. К примеру, у одного типа нашли в морозилке человеческие головы. А на плите у него стоял котел, в котором медленно варились потроха, как будто он готовил рождественский обед. Это было не так давно в твоем времени.

Я смутно припомнил сенсационный спецвыпуск новостей о серийном убийце и каннибале из Милуоки, которого задержали при обстоятельствах, очень похожих на те, которые только что описала Эмма.

– Ты говоришь о… Джеффри Дамере[1]?

– Да, кажется, этого джентльмена звали именно так, – подтвердил Миллард. – Захватывающий случай. Похоже, он так и не утратил вкуса к свежатине, хотя давным-давно перестал быть пустотой, превратившись в тварь.

– Я думал, что вам не позволяют узнавать новости из будущего, – удивился я.

Эмма спокойно улыбнулась.

– Птица придерживает только хорошую информацию о будущем, зато не скупится на чернуху.

Тут вернулась мисс Сапсан, волоча за собой упирающихся Еноха и Горация. Все притихли и обернулись к ним.

– Мы только что получили известие о новой угрозе, – объявила она, кивая в мою сторону. – За пределами нашей петли при загадочных обстоятельствах погиб человек. У нас нет полной уверенности относительно причин его смерти, и мы не можем наверняка утверждать, что это представляет опасность именно для нас, но мы должны вести себя так, как если бы все это было именно так. До новых распоряжений никто не должен выходить из дома, даже для того, чтобы собрать овощи на огороде или сходить в деревню за гусем.

Раздался общий стон, и мисс Сапсан повысила голос.

– В последнее время нам всем пришлось трудно. Я обращаюсь ко всем с убедительной просьбой и в дальнейшем проявлять выдержку.

Вверх потянулись руки, но она категорически отказалась отвечать на какие бы то ни было вопросы и ушла проверять запоры на дверях. Я в панике бросился за ней. Если на острове действительно затаилась опасность, я мог погибнуть, едва покинув петлю. Но оставшись внутри петли, я бросал на произвол судьбы совершенно беззащитного отца. Кроме того, я знал, что если я исчезну, он сойдет с ума от беспокойства. Последнее почему-то казалось мне худшим из двух зол.

– Я должен уйти, – произнес я, догоняя мисс Сапсан.

Она втащила меня в пустую комнату и закрыла дверь.

– Будь добр, говори потише, – прошипела она. – И еще: ты будешь считаться с моими требованиями. То, что я сказала, касается и тебя. Ни один человек не выйдет за пределы этого дома.

– Но…

– До сих пор из уважения к твоему особенному положению я предоставляла тебе беспрецедентную степень свободы, позволяя приходить и уходить по своему усмотрению. Но тебя уже могли выследить, а это ставит под удар моих подопечных. Я не позволю тебе подвергать их – или себя самого – еще большей опасности.

– Как же вы не понимаете?! – разгневанно воскликнул я. – Паромы не ходят. Эти люди угодили в западню. Мой отец угодил в западню. Если на острове действительно находится тварь, а я думаю, что так оно и есть, то они с папой уже едва не подрались. Если он только что скормил пустотам совершенно незнакомого человека, то как вы думаете, кто станет следующим?

Ее лицо было как будто высечено из камня.

– Безопасность горожан – не моя забота, – отрезала она. – Я не желаю подвергать опасности своих детей. Ни ради островитян, ни ради кого-либо еще.

– Речь идет не просто о горожанах. Я говорю о своем отце. Неужели вы думаете, что меня остановит пара запертых дверей?

– Возможно, не остановит. Но если ты настаиваешь на том, чтобы уйти, то я настаиваю на том, чтобы ты уже никогда не возвращался.

Я был так потрясен, что рассмеялся ей в лицо.

– Но я вам нужен, – напомнил я ей.

– Да, нужен, – кивнула она. – Очень нужен.

* * *

Я ринулся наверх и ворвался в комнату Эммы, где застал картину такого отчаяния, что она могла бы сойти за одну из иллюстраций Нормана Роквелла, если бы он изображал людей, отбывающих срок заключения. Бронвин невидящим взглядом уставилась в окно. Енох пыхтел на полу, строгая кусок твердой глины. Эмма сидела на краю кровати, упершись локтями в колени. Она одну за другим выдергивала из блокнота страницы и воспламеняла их касанием пальцев.

– Ты вернулся! – произнесла она, когда я вошел в комнату.

– Я и не уходил. Мисс Сапсан меня не отпустила.

Я изложил им свою дилемму.

– В общем, если я попытаюсь уйти, я буду изгнан.

Блокнот в руках Эммы вспыхнул.

– Она не имеет права! – воскликнула девушка, не замечая языков пламени, лижущих ее пальцы.

– Она может делать все, что захочет, – напомнила ей Бронвин. – Она – Птица.

Эмма бросила тетрадь на пол и затоптала огонь.

– Я пришел, чтобы сказать вам: я ухожу, хочет она этого или нет. Я отказываюсь становиться узником и не желаю зарывать голову в песок, пока мой отец подвергается смертельной опасности.

– Тогда я иду с тобой, – заявила Эмма.

– Ты шутишь, – вскинула голову Бронвин.

– Нет, не шучу.

– Ты просто дура, – вмешался Енох. – Ты превратишься там в старую сморщенную сливу. И ради чего? Ради него?

– Не превращусь, – отрезала Эмма. – Для того чтобы время тебя догнало, необходимо провести за пределами петли очень много часов. А мы ведь туда ненадолго, верно, Джейкоб?

Я покачал головой.

– Это плохая идея.

– Что плохая идея? – спросил Енох. – Она даже не знает, ради чего собирается рисковать жизнью.

– Директрисе это не понравится, – констатировала очевидный факт Бронвин. – Эм, она нас убьет.

Эмма встала и закрыла дверь.

– Нас убьет не Птица, – прошептала она, – а эти существа. Но даже если они этого не сделают… Та жизнь, которую мы сейчас ведем, мне кажется страшнее смерти. Птица прижала нас так крепко, что мы уже и вздохнуть не можем. И все это только потому, что у нее не хватает духу взглянуть в лицо тому, что нам угрожает.

– Или не угрожает, – вставил Миллард, о присутствии которого я до этого момента и не догадывался.

– Ей это все равно не понравится, – упрямо повторила Бронвин.

Эмма воинственно вскинула голову и шагнула к подруге.

– Ты еще долго собираешься прятаться под юбкой этой женщины?

– А ты уже забыла, что случилось с мисс Зарянкой? – напомнил ей Миллард. – Ее воспитанников убили, а мисс Коноплянку похитили. И все это случилось после того, как они покинули петлю. Если бы они остались дома, с ними не случилось бы ничего дурного.

– Ничего дурного, говоришь? – с сомнением в голосе переспросила Эмма. – Да, пустоты не могут проникать в петли, зато это могут делать твари. Именно они и выманили тех детей из петли. Ты хочешь, чтобы мы прижали задницы в ожидании момента, когда они постучат в нашу дверь? Что, если на этот раз они не станут прикидываться кем бы то ни было, а сразу пустят в ход оружие?

– Вот что я сделал бы на их месте, – подал голос Енох. – Дождался бы, пока все заснут, спустился, как Санта-Клаус, по каминной трубе и БА-БАХ! – Он выстрелил в подушку Эммы из воображаемого пистолета. – Мозги на стене.

– Спасибо за красочное описание, – с очередным вздохом отозвался Миллард.

– Мы должны нанести удар прежде, чем они поймут, что нам известно об их присутствии, – заявила Эмма. – И пока у нас есть возможность застать их врасплох.

– Но нам не известно об их присутствии! – возразил Миллард.

– Мы все узнаем.

– И как ты собираешься это делать? Бродить по острову, пока не найдешь пустоту? А потом что? «Прошу прощения, мы только хотели поинтересоваться вашими намерениями. Вы хотите нас скушать?»!

– У нас есть Джейкоб, – напомнила ему Бронвин. – Он их видит.

Я почувствовал, как у меня сжимается горло. Я понял, что если они действительно организуют вылазку из петли, то я в определенной мере буду нести ответственность за безопасность каждого из них.

– Пока что я видел только одного, – предостерег их я. – Поэтому я не могу считаться экспертом.

– А если он ничего не увидит? – спросил Миллард. – Это может означать как то, что их там нет, так и то, что они хорошо прячутся. А вы как ничего не знали, так и не будете знать.

Услышав это, все нахмурились. Миллард был прав.

– Похоже, логика в очередной раз восторжествовала, – заметил он. – Я пойду раздобуду овсянки на ужин. Говорю на тот случай, если кто-то из будущих мятежников пожелает ко мне присоединиться.

Скрипнув пружинами, он, видимо, встал с кровати и направился к двери. Но не успел он выйти, как Енох вскочил на ноги с воплем:

– Я знаю!

Миллард остановился.

– Что ты знаешь?

Енох обернулся ко мне.

– Тот парень, который якобы стал жертвой пустоты… Ты знаешь, куда его положили?

– Его отнесли в рыбную лавку.

Енох с довольным видом потер руки.

– В таком случае я знаю, как нам все выяснить.

– И как же? – заинтересовался Миллард.

– Мы спросим у него самого.

* * *

Мы создали экспедиционную группу. Ко мне присоединились Эмма, которая наотрез отказалась отпускать меня одного, Бронвин, которая боялась гнева мисс Сапсан, но при этом считала, что нам необходима ее, Бронвин, защита, и Енох, чей план нам предстояло осуществить. Миллард, невидимость которого могла нам очень пригодиться, не захотел участвовать в этой затее, и нам пришлось его подкупить, чтобы он хотя бы не выдал нас.

– Если мы отправимся в будущее все вместе, – рассуждала Эмма, – Птица не сможет прогнать Джейкоба. Ей придется прогонять всех четверых.

– Но я не хочу, чтобы меня выгоняли! – воскликнула Бронвин.

– Не бойся, Вин, она этого ни за что не сделает. В этом вся суть. А если мы успеем вернуться до отбоя, то она вообще не заметит, что мы куда-то отлучались.

У меня были свои сомнения относительно этого плана, но все сошлись на том, что попробовать стоит.

Это напоминало побег из тюрьмы. После ужина, воспользовавшись царящим в доме хаосом и рассеянностью мисс Сапсан, Эмма сделала вид, что идет в гостиную, а я отправился в кабинет. Через несколько минут мы встретились в конце коридора на втором этаже, где прислоненная к стене лестница вела к люку на чердак. Эмма взобралась по лестнице первой, я последовал за ней и вскоре закрыл за собой люк. Мы оказались в крохотной темной комнатушке под крышей. Там было маленькое оконце, открыв которое мы с трудом выбрались на плоский участок крыши.

Шагнув в прохладу ночи, мы увидели, что Бронвин и Енох уже ждут. Девушка едва не раздавила нас, по очереди сжав в объятиях, и выдала всем черные дождевики, которые стащила, чтобы защищаться от бури, бушующей за пределами петли. Я открыл рот, желая поинтересоваться, как мы собираемся попасть на землю, как вдруг увидел парящую над краем крыши Оливию.

– Кто хочет поиграть в парашютиста? – широко улыбаясь, спросила она.

Оливия была босой, а вокруг ее талии обвивалась веревка. Мне стало любопытно, к чему она привязана, и, заглянув вниз, я увидел Фиону, высунувшуюся из окна первого этажа с веревкой в руках. Заметив меня, она помахала рукой. У нас явно были сообщники.

– Ты первый, – буркнул Енох.

Я нервно попятился от края крыши.

– Хватайся за Оливию и прыгай, – добавила Эмма.

– Я не помню, чтобы наш план включал в себя необходимость переломать себе ноги.

– Глупый, ничего ты не переломаешь, если будешь держаться за Оливию. Это весело. Мы делали это тысячу раз. – Она на мгновение задумалась. – Ну, во всяком случае один раз мы точно это делали.

Я не видел альтернативы подобному экстриму и, собрав всю свою смелость, подошел к краю крыши.

– Не бойся! – ободрила меня Оливия.

– Легко тебе говорить, – пожаловался я. – Ты не можешь упасть.

Она протянула руки и обняла меня. Я обхватил ее.

– Давай, поехали, – прошептала она.

Я закрыл глаза и шагнул в бездну. Вместо падения, которого я опасался, мы плавно, как рождественские снежинки, опустились на землю.

– Это было здорово, – сообщила мне Оливия. – А теперь отпусти меня.

Я разжал объятия, и она с возгласом «Ух ты!» взмыла обратно. Заговорщики зашикали на летунью, а потом стали по очереди обнимать ее и опускаться вниз, присоединяясь ко мне. Вскоре мы уже крадучись направлялись через двор к залитому лунным светом лесу. Из окна нам вслед махали Фиона и Оливия. Возможно, это был только плод моего воображения, но мне показалось, что кусты-животные тоже машут нам вдогонку, и Адам грустно кивает головой на прощанье.

* * *

Когда мы остановились на краю болота, чтобы перевести дух, Енох сунул руку за пазуху куртки, оттопыривающейся на груди, и извлек оттуда несколько завернутых в марлю свертков.

– Разбирайте, – скомандовал он. – Я не собираюсь тащить все это один.

– Что это? – спросила Бронвин, разворачивая марлю, под которой обнаружился кусок коричневатого мяса с торчащими из него трубками. – Фу! Оно воняет! – воскликнула она, удерживая сверток на расстоянии вытянутой руки.

– Успокойся, это всего лишь овечье сердце, – шикнул на нее Енох, суя мне в руки точно такой же сверток.

Он действительно вонял формальдегидом и даже через марлю казался неприятно влажным.

– Если мне придется это нести, меня вырвет, – заявила Бронвин.

– Хотел бы я на это посмотреть, – обиженно пробормотал Енох. – Засунь его в карман дождевика и пошли скорее.

По едва заметной полоске твердой почвы мы пересекли болото. За эти дни я прошел здесь столько раз, что совершенно забыл, каким опасным может быть это место и сколько жизней оно поглотило на своем веку. Шагнув в туннель кургана, я приказал всем застегнуться.

– Что, если мы кого-то встретим? – спросил Енох.

– Держитесь как ни в чем не бывало, – посоветовал я. – Я скажу им, что вы мои друзья из Америки.

– Что, если мы увидим тварь? – спросила Бронвин.

– Бегите.

– А если Джейкоб увидит пустоту?

– А в этом случае, – подала голос Эмма, – бегите так, будто за вами гонится сам дьявол.

Мы друг за другом нырнули в курган, оставив позади безмятежную летнюю ночь. Все было тихо, пока мы не дошли до последней пещеры, где давление воздуха, а вместе с ним и окружающая температура, резко упало, и на нас обрушился чудовищный вой. Это завывала буря. Мы несколько мгновений прислушивались к этим яростным воплям у входа в туннель. Казалось, разъяренному животному только что бросили в клетку полуживой от ужаса «обед». Нам ничего не оставалось, кроме как шагнуть навстречу ненастью.

У выхода мы опустились на колени и выползли в огромную черную дыру, где нас встретили проливной дождь и пронизывающий ветер. Звезды полностью скрылись за грозовыми тучами, но вместо них мрак ночи рассеивали вспышки ослепительно-белых молний. Они на мгновение вырывали из темноты наши дрожащие фигурки, после чего окружающий мир становился как будто еще темнее. Эмма пыталась зажечь огонь, но каждое движение ее кисти давало лишь слабую искру, которая шипела и гасла, не успев разгореться и напоминая поломанную зажигалку. В итоге мы просто поплотнее укутались в дождевики и бросились бежать, преодолевая сопротивление шквального ветра и с трудом вытаскивая ноги из болотной жижи. Болото распухло, поглотив дорожку, и нам пришлось идти скорее по памяти, чем руководствуясь зрением.

В поселке дождь, будто умоляя о чем-то, барабанил во все двери и окна, но люди заперлись внутри своих домов, и залитые водой улицы были пустынны. Никто не видел, как мы бежим мимо куч сорванной ураганом черепицы, мимо одинокой заблудившейся овцы, дикими воплями призывающей на помощь, мимо опрокинувшегося надворного туалета, извергающего на дорогу свое содержимое. Наконец мы подбежали к рыбной лавке. Дверь была заперта, но Бронвин выбила ее двумя мощными ударами, и мы вошли внутрь. Сунув руки в рукава плаща, Эмма обогрела и высушила пальцы, и ей наконец-то удалось зажечь огонь. Из-за стеклянной перегородки такими же стеклянными глазами смотрел на нас осетр. Я обогнул стойку, за которой Дилан целыми днями бормотал проклятия, чистя и разделывая рыбу, и толкнул ржавую боковую дверь. За ней находился ледник – небольшой сарай с грубыми дощатыми стенами, земляным полом и оцинкованной крышей. Сквозь неплотно пригнанные, дребезжащие от ветра доски в сарай просачивался дождь. Эмма осветила своим огнем небольшое помещение. Оглядевшись, мы увидели на деревянных подмостках с дюжину прямоугольных, заполненных льдом корыт.

– В котором из них его тело? – спросил Енох.

Я пожал плечами.

– Не знаю.

Мы бродили между корытами, пытаясь догадаться, в котором из них находится то, что мы ищем, но все они выглядели совершенно одинаково – эдакие заполненные льдом гробы без крышек. Мы поняли: чтобы найти Мартина, нам придется обыскать все корыта подряд.

– Только не я, – заявила Бронвин. – Я не хочу его видеть. Я не люблю мертвых.

– Я тоже их не люблю, но мы вынуждены этим заняться, – ответила Эмма. – Это наше общее дело.

Каждый из нас выбрал себе корыто, и мы начали рыться там, как собаки в цветочных клумбах, пригоршнями загребая лед и высыпая его на пол. Я опустошил уже половину своего корыта и перестал ощущать кончики пальцев, как вдруг Бронвин взвизгнула и бросилась прочь, зажимая руками рот.

Мы окружили ее корыто, чтобы взглянуть, что она обнаружила. Изо льда торчала застывшая кисть руки с волосатыми пальцами.

– Похоже, ты нашла нашего друга! – воскликнул Енох.

Мы стояли, закрыв лица руками, и сквозь растопыренные пальцы наблюдали за тем, как он методично освобождает ото льда всю руку до плеча, затем торс и наконец все изувеченное тело Мартина.

Нашим глазам предстало ужасное зрелище. Его конечности были вывихнуты под самыми немыслимыми углами. Живот был вспорот, а внутренности отсутствовали. Теперь пустую брюшную полость занимал лед. Когда из-подо льда появилась его голова, мы все стиснули зубы и шумно втянули в себя воздух. Половина лица представляла собой фиолетовый кровоподтек, а кожа свисала клочьями, напоминая жуткую карнавальную маску. Вторая половина тоже была изувечена, но позволяла опознать его обладателя. Сохранилась часть нижней челюсти, поросшей колючей бородой, а также фрагменты щеки, лба и один подернувшийся мутной пленкой, безучастно уставившийся на нас зеленый глаз. Одет Мартин был только в трусы и махровый халат. Он никак не мог отправиться на утесы ночью, в полном одиночестве и таком виде. Кто-то или что-то его туда затащило.

– Он очень плох, – произнес Енох, осматривая Мартина с видом хирурга, оценивающего состояние почти безнадежного пациента. – Я вас сразу предупреждаю – у нас может ничего не выйти.

– Мы должны попытаться, – ответила Бронвин, вместе с нами смело подходя к корыту. – Мы проделали весь этот путь не для того, чтобы уйти, ничего не предприняв.

Енох распахнул плащ и извлек из внутреннего кармана один из приготовленных свертков. Овечье сердце напоминало вывернутую наизнанку коричневую рукавицу кэтчера.

– Если он оживет, его это не обрадует, – обратился к нам Енох. – Поэтому держитесь подальше и не говорите, что я вас не предупреждал.

Мы все, за исключением Еноха, тут же сделали гигантский шаг назад. Енох подбежал к корыту и запустил одну руку в толщу льда, заполняющую грудную клетку несчастного. Он принялся вращать рукой, как будто искал в кулере банку тоника. Спустя мгновение он, похоже, что-то нащупал и, держа овечье сердце во второй руке, поднял его над головой Мартина.

Внезапно по телу Еноха пробежала дрожь, и овечье сердце начало сокращаться, рассеивая вокруг себя мелкую пыль консервирующего раствора. Енох часто и неглубоко дышал. Через него как будто шла какая-то энергия. Я всматривался в тело Мартина, чтобы уловить малейшие признаки жизни, но он оставался неподвижен.

Постепенно сердце в руке Еноха забилось медленнее, а потом сморщилось и приобрело сероватый оттенок, как мясо, слишком долго пролежавшее в морозилке. Енох бросил его на пол и протянул ко мне руку ладонью вверх. Я вытащил влажный вонючий сверток, который держал в кармане, и подал ему. Весь процесс повторился с самого начала: сердце билось и разбрызгивало жидкость, после чего увяло, как и предыдущее. Затем парень проделал это в третий раз, используя сердце, которое несла Эмма.

Теперь оставалось только сердце из кармана Бронвин – последний шанс Еноха. Подняв его над телом Мартина и с силой вонзая в него пальцы, он сосредоточился и напрягся. Когда сердце забилось и задрожало, как перегревшийся мотор, Енох закричал:

– Вставай, мертвец! Вставай!

Я уловил едва заметное движение. Что-то шелохнулось подо льдом. Я наклонился поближе, чтобы не пропустить первых признаков пробудившейся жизни. Очень долго не было ничего, но затем тело содрогнулось с такой силой, как будто сквозь него пропустили разряд тока напряжением в тысячу вольт. Эмма вскрикнула, и мы отскочили назад. Когда я снова отважился взглянуть на Мартина, его голова повернулась в мою сторону, а единственный мутный глаз завращался в глазнице, прежде чем уставиться на меня.

– Он тебя видит! – воскликнул Енох.

Я снова наклонился вперед. От мертвеца несло землей, водорослями и чем-то еще, гораздо хуже. Лед осыпался с его синей искалеченной руки, которая вдруг приподнялась, задрожала в воздухе и опустилась на мое плечо. Я с трудом подавил желание ее стряхнуть.

Его губы приоткрылись, а нижняя челюсть зашевелилась. Я наклонился поближе, чтобы услышать, что он говорит, но слышать было нечего. Иначе и быть не может, – подумал я. – Ведь его легкие, должно быть, лопнули. И тут он издал едва слышный звук. Я поднес ухо к его замороженным губам. Как ни странно, но в этот момент я вспомнил сточную канаву возле своего дома. Если прижать ухо к решетке и дождаться перерыва в движении, можно различить шепот подземного ручья, закованного в асфальт при постройке города, но все еще живого, струящегося в мире вечного мрака.

Все ребята стояли очень близко, но я был единственным, кто мог слышать голос мертвеца. Первым, что он произнес, было мое имя.

– Джейкоб.

Меня пронизал ужас.

– Что?

– Я был мертв. – Его речь была медленной и тягучей, как патока. Он тут же поправился: – Я мертв.

– Расскажите мне, что случилось, – попросил я. – Вы помните?

Воцарилась тишина. Только ветер свистел снаружи. Потом он произнес что-то, чего я не расслышал.

– Повторите, что вы сказали, Мартин, я вас очень прошу.

– Он меня убил, – прошептал мертвец.

– Кто?

– Мой старик.

– Вы хотите сказать – Огги? Ваш дядюшка?

– Мой старик, – повторил Мартин. – Он вырос и стал сильным, очень сильным.

– Кто стал сильным, Мартин?

Его глаз закрылся, и я решил, что он замолк уже навсегда. Я посмотрел на Еноха. Он кивнул. Сердце у него в руке продолжало биться.

Прикрытый веком глаз Мартина дернулся. Он снова заговорил, медленно, но отчетливо, как будто декламируя стихи.

– Сотню поколений он спал, свернувшись, как плод в таинственном лоне земли, оплетенном корнями деревьев, пока лопата фермера не подняла его наверх, – грубая рука повитухи со странным урожаем на ладони.

Мартин замолк. Его губы дрожали.

– Что он говорит? – шепотом спросила Эмма, не сводившая с меня глаз.

– Не знаю, – ответил я. – Но это похоже на стихи.

Голос Мартина задрожал и одновременно окреп. Теперь его слышали и все остальные.

– Он возлежит здесь в черноте – чернее сажи нежное лицо, усохли руки, ноги, в головешки обратясь, в обломки кораблекрушенья… Остатки плоти – что увядшая лоза!

Наконец-то я узнал эти стихи. Их написал сам Мартин, посвятив болотному мальчику.

– О, Джейкоб! Я так хорошо о нем заботился! – произнес он. – Я протирал стекло. Я дал ему дом! Я относился к нему, как к собственному ребенку, пострадавшему от чужой жестокости. Я подарил ему столько тепла и заботы, но… – Он затрясся. По его щеке покатилась и тут же замерзла слеза. – Но он меня убил.

– Вы имеете в виду болотного мальчика? Старика?

– Отправьте меня обратно, – взмолился Мартин. – Мне больно.

Его холодные пальцы сжимали мое плечо, а голос звучал все тише.

Я посмотрел на Еноха, прося его о помощи. Он крепче стиснул сердце и покачал головой.

– Времени почти не осталось, дружище. Поторопись.

И тут я кое-что понял. Хотя Мартин явно описывал болотного мальчика, его убил вовсе не он. Они становятся видны всем остальным, когда едят, – рассказывала мне мисс Сапсан. – То есть когда уже слишком поздно. Мартин увидел пустоту. Ночью, под дождем, когда это страшное существо рвало его на куски. Он принял его за самый ценный экспонат своего музея.

Во мне проснулся былой ужас, обволакивая страхом все мои внутренности. Я обернулся к друзьям.

– Это сделала пустота, – произнес я. – И она где-то на острове.

– Спроси его, где именно, – предложил Енох.

– Мартин, где она? Я должен знать, где ты его увидел.

– Пожалуйста, мне больно.

– Где ты его увидел?

– Он пришел к моей двери.

– Старик?

Его дыхание странным образом участилось. На него больно было смотреть, но я вынудил себя не отворачиваться. Я проследил за направлением взгляда его единственного глаза, который повернулся в глазнице и устремился куда-то мне за спину.

– Нет, – ответил Мартин. – Это был он.

И тут по нам скользнул луч света и громкий голос рявкнул:

– Кто здесь?

Эмма сжала ладонь, и пламя, зашипев, погасло. Обернувшись, мы увидели, что в дверях стоит мужчина с фонарем в одной руке и пистолетом в другой.

Енох выдернул руку изо льда, а Эмма и Бронвин стали плечом к плечу возле корыта, закрывая своими телами Мартина.

– Мы не хотели сюда вламываться, – произнесла Бронвин. – Честное слово, мы уже уходим.

– Всем оставаться на местах! – снова заорал мужчина. Его голос был невыразителен и лишен какого бы то ни было акцента. За лучом света я не видел его лица, но, взглянув на многочисленные слои курток, сразу понял, что перед нами «орнитолог».

– Мистер, мы целый день ничегошеньки не ели, – заныл Енох, в кои-то веки зазвучав, как двенадцатилетний подросток. – Мы только хотели взять пару рыбешек, а больше ничего.

– В самом деле? – усмехнулся мужчина. – Хорошую вы себе выбрали рыбку. Дайте взглянуть. – Он помахал фонарем, как будто пытаясь раздвинуть нас при помощи его луча. – В сторону!

Мы расступились, и он осветил изувеченное тело Мартина.

– Бог ты мой, какая странная рыба! – воскликнул он, ничуть не удивившись чудовищному зрелищу. – Должно быть свежая, раз все еще шевелится.

Он посветил в лицо Мартину, губы которого беззвучно двигались. Но это был уже просто рефлекс, потому что жизнь, данная ему Енохом, медленно покидала тело.

– Кто вы? – спросила Бронвин.

– А это зависит от того, у кого спрашивать, – отозвался «орнитолог». – А поскольку я знаю, кто вы такие, то это вообще не имеет ни малейшего значения. – Указывая лучом фонаря на каждого из нас, он заговорил, будто читая секретное досье. – Эмма Блум, искра, брошенная у стен цирка после неудачной попытки родителей продать ее циркачам. Бронвин Брантли, берсерк[2], не догадывалась о собственной силе до того самого вечера, когда сломала шею своему подонку отчиму. Енох О’Коннор, воскрешатель мертвых. Родился в семье гробовщиков, которые не могли понять, почему от них уходят клиенты.

Я видел, как мои друзья по очереди съеживаются от его слов. Наконец он направил фонарь в мою сторону.

– И Джейкоб. Странная у тебя компания, однако.

– Откуда вы знаете мое имя?

Он откашлялся, а когда заговорил снова, его голос изменился самым радикальным образом.

– Неужели ты так быстро меня забыл? – с новоанглийским акцентом произнес он. – Но с другой стороны, я всего лишь бедный водитель автобуса, зачем тебе меня помнить?

Это было совершенно невозможно, но этот человек в точности копировал голос мистера Баррона, водителя школьного автобуса, возившего нас, когда мы учились в средних классах. Этого неприятного раздражительного человека ненавидели все без исключения. Как-то раз нам в руки попала его фотография, которую мы продырявили скобками степлера столько раз, что мистер Баррон начал походить на собственное чучело, расположившееся на водительском сиденье. Я как раз пытался вспомнить фразу, которую он произносил каждый день, когда я выходил из автобуса, как вдруг «орнитолог» мерзко пропел:

– Приехали, Портман! Выходим!

– Мистер Баррон? – удивленно спросил я, пытаясь разглядеть его лицо за ярким лучом фонаря.

Незнакомец засмеялся и откашлялся. Его акцент снова изменился.

– Может, он, а может, садовник, – произнес он, растягивая слова на манер уроженцев Флориды. – Вашим деревьям не помешает стрижка. Дорого не возьму!

Он детально воспроизвел голос человека, годами подстригавшего нашу лужайку и чистившего наш бассейн.

– Как вы это делаете? – ахнул я. – Откуда вы знаете этих людей?

– Все очень просто. Эти люди – это все я, – произнес он, вновь делая свою речь абсолютно плоской.

Он расхохотался, наслаждаясь моей растерянностью.

До меня постепенно начало доходить. Видел ли я хоть раз глаза мистера Баррона? Вряд ли. Он всегда носил гигантские старомодные солнцезащитные очки, закрывавшие почти пол-лица. Садовник тоже носил темные очки и широкополую шляпу в придачу. Присматривался ли я внимательно хоть к одному из них? Сколько других ролей сыграл в моей жизни этот хамелеон?1

– Что происходит? – спросила Эмма. – Кто этот человек?

– Заткнись! – оборвал ее мужчина. – Будешь говорить, когда я тебе скажу.

– Вы за мной следили, – произнес я. – Это вы убили овец. Это вы убили Мартина.

– Кто, я? – с невинным видом переспросил он. – Лично я никого не убивал.

– Но ведь вы тварь, верно?

– Это их словечко.

Я ничего не мог понять. Я не видел того садовника с тех пор, как три года назад мама наняла другого человека. Мистер Баррон исчез из моей жизни еще после восьмого класса. Неужели они… он… и в самом деле за мной следили?

– Как вы узнали, где меня найти?

– Ну как же, Джейкоб, – заговорил он, в очередной раз изменив голос, – ты сам мне об этом рассказал. По секрету, конечно.

Теперь у него был мягкий акцент образованного культурного жителя Среднего Запада. Он наклонил фонарь так, чтобы свет упал на его лицо.

Борода, с которой я видел его на днях, исчезла. И не узнать его было невозможно.

– Доктор Голан.

Грохот ливня по цинковой крыше заглушил мой хриплый шепот.

Я вспомнил наш телефонный разговор, состоявшийся несколько дней назад. Этот шум на заднем плане. Он сказал, что находится в аэропорту. Вот только приехал туда он не для того, чтобы встретить сестру, а для того, чтобы прилететь сюда, ко мне. Я попятился и уперся спиной в корыто с телом Мартина. Передо мной все плыло, а по телу быстро распространялось странное оцепенение.

– Сосед, – пробормотал я. – Старик, поливавший лужайку в ту ночь, когда умер мой дедушка. Это тоже были вы.

Он улыбнулся.

– Но ваши глаза…

– Контактные линзы, – усмехнулся он и, подцепив край линзы большим пальцем, уронил ее на пол, демонстрируя белое глазное яблоко. – Поразительно, чего только теперь не делают. И, предупреждая дальнейшие расспросы, сразу отвечу: да, я дипломированный психотерапевт с собственной практикой. Меня давно занимает то, что происходит в умах обычных людей. И несмотря на то что наши сеансы основывались на лжи, я не считаю их пустой тратой времени. Более того, я уверен, что и в дальнейшем мог бы тебе помогать. Или, скорее, мы могли бы помогать друг другу.

– Джейкоб, прошу тебя, не слушай его, – взмолилась Эмма.

– Не волнуйся, – успокоил я ее. – Когда-то я ему доверял. Но не повторю этой ошибки.

Голан продолжал, как будто и не слышал меня.

– Я могу предложить тебе безопасность, деньги. Я могу вернуть тебе твою жизнь, Джейкоб. Все, что от тебя потребуется, – это работать на нас.

– Нас?

– На меня и Малтуса, – пояснил он и, обернувшись назад, позвал: – Малтус, иди сюда, поздоровайся.

В проеме двери позади него возникла какая-то тень. Мгновение спустя на нас нахлынула волна невообразимого смрада. Бронвин попятилась, и ее едва не вырвало. Эмма стиснула кулаки, как будто готовясь броситься на врага. Я коснулся ее руки и одними губами произнес: Подожди.

– Вот и все, что я тебе предлагаю, – продолжал Голан, стараясь говорить как можно непринужденнее. – Находить таких людей, как ты сам. Взамен ты сможешь не бояться Малтуса и таких, как он. Ты будешь жить дома, а в свободное время путешествовать со мной по всему миру. Мы будем щедро тебе платить, а твоим родителям скажем, что ты мой научный ассистент.

– Если я соглашусь, что будет с моими друзьями? – спросил я.

Он лишь небрежно отмахнулся рукой с пистолетом.

– Они уже давно сделали свой выбор. Самое главное – это то, что существует великий план, и ты, Джейкоб, будешь способствовать его осуществлению.

Думал ли я над его предложением? Полагаю, что да, пусть и в течение всего нескольких секунд. Доктор Голан предлагал мне именно то, чего я хотел: третий вариант. Будущее, которое не ограничивалось двумя другими: останься здесь навсегда или уйди и умри. Но одного взгляда на заострившиеся от тревоги лица моих друзей мне хватило, чтобы отвергнуть этот соблазн.

– Итак? – поинтересовался Голан. – Каков будет твой ответ?

– Я скорее умру, чем стану вам помогать.

Он начал пятиться к двери.

– Что ж, Джейкоб, очень жаль, что у нас больше не будет наших сеансов. Впрочем, я не считаю это полной неудачей. Вашей четверки вполне хватит для того, чтобы наконец вывести Малтуса из его недостойного состояния, в котором он так долго находился.

– О нет, – захныкал Енох. – Я не хочу, чтобы меня съели.

– Не реви, это унизительно, – оборвала его Бронвин. – Нам просто придется их убить, вот и все.

– Жаль, что я не могу остаться и полюбоваться тем, что будет здесь происходить, – уже от самой двери донесся голос Голана. – Я обожаю подобные зрелища.

Затем он исчез, а мы остались наедине с этим существом. Я слышал, как оно дышит в темноте, как капает на пол его липкая слюна. Мы дружно сделали шаг назад, потом еще один и замерли, прижавшись спиной к стене, как приговоренные к расстрелу на месте казни.

– Мне нужен свет, – прошептал я Эмме, которая от потрясения, вероятно, забыла о своих способностях.

Через мгновение ее рука вспыхнула, и я увидел притаившееся между корытами чудовище. Я оказался лицом к лицу со своим кошмаром. Оно стояло, совершенно голое, ссутулив безволосые плечи, с которых вялыми складками свисала серовато-черная кожа, покрытая какими-то пятнами. Его глаза были воспалены, а с век капал гной. Я в ужасе разглядывал его кривые ноги, косолапые ступни, скрученные в бесполезные клешни руки. Все его тело было иссушенным и изможденным, как будто принадлежало глубокому старику. Зато челюсти – его главная черта – изобиловали острыми, как разделочные ножи, зубами, такими длинными, что плоть его рта не могла их скрыть, и губы были постоянно раздвинуты в безумной улыбке.

И вдруг эти жуткие зубы разомкнулись, а рот разверзся, выпуская наружу три гибких языка толщиной с мое запястье. Языки размотались футов на десять, если не больше, и замерли, подрагивая и извиваясь в воздухе. Существо прерывисто дышало сквозь два окруженных чешуей отверстия в лице, как будто пробуя нас на запах и размышляя, каким способом нас лучше поглотить. То, что убить нас было легче легкого, стало единственной причиной, по которой мы все еще оставались живы. Существо никуда не спешило, подобно гурману наслаждаясь предвкушением вкусного обеда.

Остальные не видели его так, как я, но на стену падала тень от самого чудища и его похожих на веревки языков. Они тут же узнали ее. Эмма напрягла руку, и пламя вспыхнуло еще ярче.

– Что оно делает? – шепотом спросила она. – Почему оно на нас не нападает?

– Оно с нами играет, – ответил я. – Оно знает, что мы в ловушке.

– Ничего подобного, – пробормотала Бронвин. – Дайте мне только дотянуться до его хари. Я ему все зубы вышибу.

– На твоем месте я бы постарался держаться от его зубов как можно дальше, – шепотом отозвался я.

Пустота проковыляла на несколько шагов вперед. Ее языки размотались еще дальше и разделились, протянувшись одновременно ко мне, Еноху и Эмме.

– Пошел вон! – вскрикнула Эмма, факелом выбрасывая руку вперед.

Язык отдернулся от ее пламени, а потом застыл, напоминая готовящуюся к броску змею.

– Мы должны попытаться добежать до двери! – крикнул я. – Пустота у третьего корыта слева, поэтому держитесь правее!

– Мы не успеем туда добежать, – заплакал Енох.

Один из языков прикоснулся к его щеке, и он отчаянно вскрикнул.

– Бежим на счет «три»! – закричала Эмма. – Раз!

И тут Бронвин бросилась на эту мерзость, завывая, как банши[3]. Существо взвизгнуло и отпрянуло, его обвисшая кожа натянулась. Оно уже собиралось метнуть в нее свой чудовищный язык, но девушка опередила его: она налегла всем весом на огромное корыто с телом Мартина, просунула под него руки, приподняла, а затем и полностью подхватила его. Через мгновение корыто пролетело по воздуху и с ужасающим грохотом обрушилось на пустоту.

Бронвин развернулась и ринулась к нам.

– ПРОЧЬ! – закричала она, и едва я успел отскочить в сторону, как необыкновенная девушка врезалась в стену, пробив дыру в трухлявых досках.

Енох, как самый маленький из нас, нырнул в отверстие первым, за ним выбралась Эмма. Я не успел ничего возразить, потому что Бронвин схватила меня за плечи и вышвырнула в темноту и дождь. Приземлившись на живот прямиком в лужу, полную ледяной воды, я пришел в дикий восторг – я был все еще жив!

Эмма и Енох помогли мне вскочить на ноги, и мы бросились бежать. Мгновение спустя Эмма громко позвала подругу и остановилась. Мы обернулись, осознав, что нашей спасительницы с нами нет.

Мы звали ее, вглядываясь в темноту, но не осмеливаясь вернуться.

– Смотрите! – вдруг закричал Енох, и мы увидели Бронвин, которая прислонилась к углу сарая-ледника.

– Что она делает?! – воскликнула Эмма. – БРОНВИН! БЕГИ!

Мне показалось, что она обнимает угол строения. Потом силачка отошла назад, разбежалась и врезалась плечом в угловую опору. Сооружение зашаталось и рухнуло, как домик, сложенный из спичек. Взметнулись в воздух клубы ледяной крошки и древесной трухи, которые тут же подхватил и, смешивая с дождем, понес по улице ураганный ветер.

Мы закричали и запрыгали, а Бронвин уже мчалась к нам с ликующей улыбкой на лице. Вдруг она остановилась и, обернувшись к тому, что осталось от ледника, обняла себя за плечи и засмеялась, не обращая внимания на ветер и ледяной дождь. Впрочем, наша радость была недолгой, потому что до нас внезапно дошел весь ужас только что происшедшего. И тогда Эмма обернулась ко мне с вопросом, который, видимо, терзал их всех.

– Джейкоб, откуда эта тварь так много знала о тебе… и о нас?

– Ты называл его доктором.

– Он был моим психиатром.

– Психиатром! – вскинул руки Енох. – Этого нам только не хватало! Он не только выдал нас твари, так еще и оказался психом!

– А ну забери свои слова обратно! – крикнула Эмма, что было силы толкая его в грудь.

Он тоже хотел ее толкнуть, но я встал между ними.

– Прекратите! – закричал я, расталкивая их в стороны. Я обернулся к Еноху: – Ты ошибаешься. Я не псих. Это он заставил меня так думать, хотя с самого начала знал, что я не сумасшедший, а странный. Но в одном ты прав. Я действительно вас выдал. Я рассказывал дедушкины истории совершенно незнакомому человеку.

– Ты ни в чем не виноват, – возразила Эмма. – Откуда ты мог знать, что мы существуем на самом деле?

– Да все он знал! – закричал Енох. – Эйб ему все рассказал. Он даже фотографии наши ему показал!

– Голан знал все, кроме того, где вас найти, – продолжал я. – И я привел его прямиком сюда.

– Но он тебя перехитрил, – произнесла Бронвин.

– Я просто хочу попросить у вас прощения.

– Все хорошо, – успокоила меня Эмма. – Мы живы.

– Пока живы, – уточнил Енох. – Но этот маньяк все еще здесь. Учитывая, как ему не терпелось скормить нас своей ручной пустоте, можно предположить, что он уже и сам обнаружил вход в петлю.

– О Господи, ты прав, – ахнула Эмма.

– В таком случае мы должны попасть туда раньше, чем он, – заключил я.

– И раньше вот этого чудища, – добавила Бронвин.

Мы обернулись и увидели, что она показывает на разрушенный ледник. Куча изломанных досок уже начала шевелиться.

– Думаю, оно снова погонится за нами, а у меня закончился запас домов, которые я могла бы на него уронить.

– Бежим! – крикнул кто-то из нас.

Но мы уже и без того мчались со всех ног по дороге, спеша попасть в единственное недоступное пустоте место – в петлю времени. В кромешной темноте мы выбежали за город – смутные синеватые очертания домов сменились полями и склонами холмов. Потом рванули вверх на кряж по размытой потоками воды, предательски скользкой тропинке.

Енох поскользнулся и упал. Мы подхватили его, поставили на ноги и побежали дальше. Мы были уже наверху, когда ноги Бронвин разъехались, она тоже упала и заскользила назад по склону горы. Ей удалось остановиться только футов через двадцать. Мы с Эммой бросились ей на помощь и взяли под руки, помогая подняться. Я обернулся назад, ожидая увидеть мчащуюся вслед за нами пустоту, но увидел только черноту, рассекаемую струями дождя. В кромешной тьме было мало проку от моего таланта видеть пустот. Но когда мы снова, тяжело дыша, взобрались на кряж, длинный зигзаг молнии рассек ночь и я ее увидел. Она находилась значительно ниже нас, но стремительно карабкалась по склону, вонзая свои мощные языки в грязь, подтягиваясь наверх и напоминая огромного паука.

– Скорее! – закричал я, и, шлепнувшись на задницы, мы заскользили вниз, пока спуск не закончился и мы снова не обрели возможность бежать.

Опять сверкнула молния. Существо было еще ближе, чем в прошлый раз. Я понял, что нам от него не убежать. Наша единственная надежда заключалась в попытке его перехитрить.

– Если оно нас поймает, то убьет всех! – крикнул я. – Но если мы разделимся, ему придется выбирать. Я поведу его кружным путем и постараюсь завести в болото. Все остальные должны как можно скорее вернуться в петлю!

– Ты сошел с ума! – закричала Эмма. – Если кто и должен задержаться, так это я! Я могу сражаться с ним огнем.

– Только не под таким дождем, – напомнил ей я. – Кроме того, как ты будешь сражаться с тем, кого не видишь?

– Я не позволю тебе пойти на верную смерть! – крикнула в ответ она.

Спорить было некогда, поэтому Енох и Бронвин кинулись бежать дальше, а мы с Эммой свернули с тропы, рассчитывая на то, что существо последует за нами, что оно и сделало. Чудище было уже так близко, что мне больше не нужны были молнии, чтобы понять, где оно находится, – хватало и панического ощущения в животе.

Взявшись за руки, мы бежали по полю, спотыкаясь и оступаясь, падая и подхватывая друг друга, как в каком-то чудовищном эпилептическом танце. Я озирался в поисках камней, которые можно было бы использовать в качестве оружия, как вдруг из темноты возникло какое-то сооружение – маленькая, ушедшая в землю лачуга с разбитыми окнами и сорванными с петель дверями. Я был в такой панике, что не сразу узнал ее.

– Мы должны спрятаться! – задыхаясь, прохрипел я.

Пожалуйста, пусть это существо окажется тупым, – молился я, пока мы бежали к строению. – Пожалуйста, пожалуйста, пусть оно окажется тупым. Мы сделали большой круг, рассчитывая заскочить в хижину незамеченными.

– Погоди! – крикнула Эмма, когда мы подошли к домику с обратной стороны.

Она выхватила из-за пазухи марлю, которую дал ей Енох, и быстро обвязала ее вокруг поднятого с земли камня, изготовив некое подобие пращи. Затем подержала ее в руках, пока та не занялась, и отшвырнула в сторону, подальше от нас. Камень, тускло мерцая, пролетел по воздуху и погрузился в трясину в стороне от тропинки.

– Ложный след, – пояснила она.

Мы повернулись и доверили себя благословенной темноте лачуги.

* * *

Проскользнув мимо повисшей на одной петле двери, мы шагнули в темноту. Когда наши ноги с тошнотворным чавканьем погрузились в запашистое море навоза, я наконец понял, куда мы попали.

– Где мы? – прошептала Эмма.

Шумный вздох какого-то животного заставил нас обоих вздрогнуть от неожиданности. Хижина была заполнена овцами, так же, как и мы, укрывшимися от опасности, угрожающей им в ночи. Привыкнув к темноте, мы увидели, что со всех сторон на нас смотрят тускло поблескивающие глаза, десятки глаз.

– Это то, что я думаю? – шепотом поинтересовалась Эмма, осторожно приподнимая одну ногу.

– Не думай об этом вообще, – ответил я. – Пошли, нам надо отойти подальше от этой двери.

Я взял ее за руку и повел вглубь домика. Мы с трудом пробирались сквозь лабиринт робких, шарахающихся от малейшего прикосновения животных. Пройдя по узкому коридору, мы вошли в комнату с одним высоким окном и уцелевшей дверью, чем не могли похвастать все остальные помещения. Мы забились в самый дальний угол, опустились на колени, скрывшись за неспокойной стеной овец, и замерли в ожидании.

Мы пытались миновать навоз, но на самом деле выхода у нас не было. Постепенно я начал различать в темноте очертания ящиков и коробок, составленных в углу, а также ржавых инструментов, висящих на стене позади нас. Я присмотрелся, пытаясь найти что-нибудь достаточно острое для того, чтобы послужить в качестве оружия. Увидев что-то, напоминающее огромные ножницы, я приподнялся.

– Собрался стричь овец? – поинтересовалась Эмма.

– Это лучше, чем ничего.

Как раз в тот момент, когда я снимал ножницы со стены, из-за окна послышался какой-то звук. Овцы встревоженно заблеяли, и тут в лишенное стекол окно проник длинный черный язык. Я опустился на пол, стараясь производить как можно меньше шума. Эмма зажала рот рукой, чтобы заглушить звук собственного дыхания.

Напоминая перископ, язык обшаривал комнату, как будто ощупывая воздух. К счастью, мы укрылись в самой вонючей комнате на острове. Весь этот овечий аромат, видимо, замаскировал наш запах, потому что спустя минуту язык исчез, и мы услышали звук удаляющихся шагов.

Эмма отняла руку ото рта и судорожно вздохнула.

– Кажется, оно проглотило наживку, – прошептала она.

– Я хочу, чтобы ты знала, – заговорил я, – если мы выкарабкаемся, я остаюсь.

Она схватила меня за руку.

– Ты это серьезно?

– После того, что произошло, я не могу вернуться. Если я хоть чем-то могу быть полезен, я обязан вам помочь. До моего появления вы были в полной безопасности.

– Если мы выкарабкаемся, то я ни о чем не жалею, – прошептала она, прислоняясь к моему плечу.

И тут какой-то непостижимый магнит потянул мою голову к лицу Эммы. Но когда наши губы уже должны были соприкоснуться, тишину взорвали перепуганные овечьи вопли, доносящиеся из соседней комнаты. Мы резко отстранились друг от друга. Жуткий шум привел овец вокруг нас в отчаянное движение. Толкаясь и блея, они прижали нас к стене.

Это чудовище оказалось умнее, чем я думал.

Мы услышали, как оно приближается к нам, расталкивая овец на своем пути. Если у нас и была возможность убежать, то мы ее упустили. Поэтому, вжавшись в смрадный пол, мы молились, чтобы пустота нас не заметила.

Вдруг я почувствовал запах, еще более тошнотворный, чем царящая в домике вонь. Он доносился из входа в комнату. Овцы попятились от двери и сбились в кучу, как стая рыб, прижав нас к стене так сильно, что нам трудно было дышать. Мы схватились друг за друга и затаили дыхание, опасаясь издать хоть малейший звук. Пауза показалась нам невыносимо долгой. Мы не слышали ничего, кроме блеяния овец и топота их копыт. Затем раздался хриплый крик, внезапный и отчаянный, и так же внезапно оборвался с омерзительным хрустом ломаемых костей. Мне не надо было поднимать голову, чтобы узнать – это существо только что разорвало овцу.

Начался хаос. Насмерть перепуганные животные толкались и отшвыривали нас к стене столько раз, что у меня все поплыло перед глазами. Пустота издала душераздирающий вопль и начала одну за другой поднимать овец к своим слюнявым челюстям, вгрызаясь в каждую всего один раз и отбрасывая ее в сторону, подобно прожорливому королю на средневековом пиру. Существо проделывало это снова и снова, убийствами прокладывая дорогу к нам. Меня парализовал ужас. Поэтому я не вполне могу объяснить то, что произошло вслед за этим.

Все мои инстинкты требовали, чтобы я прятался до последнего, еще глубже зарывшись в навоз. Но внезапно мое сознание пронзила ясная и четкая мысль – я не допущу, чтобы мы умерли в этом дерьме. Я толкнул Эмму за самую большую овцу, которую только увидел, и рванулся к выходу.

Дверь находилась в десяти футах от меня и была закрыта, а между мной и ею колыхалось море обезумевших от страха животных, но я как заправский лайнбэкер упрямо прокладывал себе путь вперед. Врезавшись в дверь плечом, я распахнул ее и с криком: «Иди сюда, урод! Попробуй меня поймать!» – выкатился под дождь.

Я знал, что мне удалось привлечь его внимание, потому что оно издало жуткий вой, и овцы ринулись из дома вслед за мной. Я вскочил на ноги и, убедившись, что оно охотится за мной, а не за Эммой, помчался к болоту.

Я чувствовал его у себя за спиной. Я мог бы бежать и быстрее, но у меня в руках все еще были ножницы. Я не мог заставить себя с ними расстаться. А потом земля под ногами начала зыбко проседать, и я понял, что выбежал на болото.

Дважды пустота подбиралась так близко, что ее языки хлестали меня по спине. Но каждый раз, когда я был уверен, что один из них вот-вот захлестнется вокруг моей шеи и оторвет мне голову, она спотыкалась и отставала. Единственной причиной, по которой я добежал до кургана с головой на плечах, было то, что я совершенно точно знал, куда ставить ноги. Благодаря Эмме я оказался способен промчаться по скрытой в болоте тропе даже в такую сумасшедшую безлунную ночь.

Я вскарабкался на земляное возвышение, рванулся к каменному входу и нырнул в туннель. Внутри было темно, хоть глаз выколи, но это не имело значения, – чтобы оказаться в безопасности, мне было необходимо добраться до последней пещеры. Дабы не терять времени, я даже не стал подниматься на ноги и продолжал ползти на четвереньках. Я проделал уже половину пути, и у меня зародилась робкая надежда, что все обойдется, как вдруг почувствовал, что дальше ползти не могу, – один из языков обвил мою лодыжку.

Двумя другими пустота ухватилась за камни у входа в туннель и использовала их как рычаги, не позволявшие ей скользить по грязи. Запечатав своим телом входное отверстие, она третьим языком начала подтягивать меня к себе. Я трепыхался, как рыба на крючке, но ничего не мог поделать.

Я цеплялся за землю, но она была усыпана гравием, и мои пальцы проскальзывали, как сквозь песок. Я перевернулся на спину, свободной рукой хватаясь за каменные стены, но мое скольжение было слишком стремительным. Я попытался отрезать язык ножницами, но они оказались чересчур тупыми и потому бессильными против мускулистой жилистой плоти. Поэтому я зажмурился, не желая, чтобы эти распахнутые челюсти стали последним, что я увижу на земле, и обеими руками стиснул выставленные вперед ножницы. Время словно растянулось, так, как, говорят, оно делает это во время автокатастроф, железнодорожных крушений и падений из самолета. Но я запомнил только момент, когда с разгона врезался в это чудовище.

От удара у меня перехватило дыхание, и тут же я услышал вопль врага. Мы вместе вылетели из туннеля и по склону кургана скатились в болото. Открыв наконец глаза, я увидел, что мои ножницы по самые рукоятки погружены в глазницы пустоты. Она верещала, как десять одновременно кастрируемых кабанов, металась, увязая в грязи, изливая потоки черной вязкой жидкости на ржавые рукоятки ножниц.

Я чувствовал, что существо умирает. Жизнь медленно покидала это жуткое тело, а хватка языка на моей лодыжке ослабевала. Я ощущал, что со мной тоже происходят изменения: тугой узел, в который страх стянул мои внутренности, постепенно развязывался. Наконец чудовище вытянулось и застыло. Трясина равнодушно сомкнулась над его головой, скрыв от меня эту мерзость. Теперь единственным напоминанием о его существовании служило блестящее пятно темной крови.

Я чувствовал, что болото засасывает и меня. Чем больше я сопротивлялся, тем более желанной добычей становился. Какой странной находкой станет наша парочка через тысячу лет, – размышлял я.

Я попытался добраться до твердой почвы, но добился обратного результата, погрузившись еще глубже. Трясина буквально карабкалась вверх по моему телу. Она достигла груди, подмышек, петлей охватила мое горло.

Я начал звать на помощь, и чудесным образом она явилась – в форме того, что сначала показалось мне летящим навстречу светлячком. Затем я услышал голос Эммы и громко закричал в ответ.

Рядом упала ветка дерева. Я схватился за нее, и Эмма начала тащить. Когда я наконец выбрался из болота, то дрожал так сильно, что не мог удержаться на ногах. Эмма опустилась на землю, и я буквально свалился в ее объятия.

Я его убил, – думал я. – Я действительно его убил. Все то время, прожитое в страхе, я и мечтать не мог о том, что смогу убить одно из этих чудовищ!

Я вдруг почувствовал себя сильным. Теперь я мог себя защитить. Я знал, что никогда не стану таким сильным, как мой дед, но я не был и бесхребетным слабаком. Я мог их убивать.

Я решил опробовать это слово на вкус.

– Его больше нет. Я его убил.

Я засмеялся. Эмма обняла меня, прижавшись щекой к моей щеке.

– Я знаю, что он гордился бы тобой, – прошептала она.

Мы целовались, и это были ласковые и приятные поцелуи. Дождь капал с наших носов и затекал в приоткрытые рты. Мне показалось, что Эмма отстранилась слишком скоро.

– То, что ты мне сегодня сказал… это было серьезно?

– Я останусь, – подтвердил я. – Если мне позволит мисс Сапсан.

– Позволит. Я об этом позабочусь.

– Прежде чем мы начнем об этом заботиться, нам надо найти моего психиатра и отнять у него пистолет.

– Точно, – кивнула она, и ее лицо стало жестким. – Тогда не будем терять время.

* * *

Оставив позади дождь, мы выбрались в мир, полный дыма и шума. Петля еще не переустановилась, и болото было изрыто воронками от бомб, небо ревело самолетными двигателями, стена оранжевого пламени наступала на далекие деревья. Я хотел было предложить подождать, пока сегодня не превратится во вчера и все это не исчезнет, а уж затем пробираться к дому. Но вдруг меня обхватили чьи-то мускулистые руки.

– Вы живы! – воскликнула Бронвин.

С ней были Енох и Хью, и когда она выпустила меня из объятий, они подошли, чтобы пожать мне руку и осмотреть с ног до головы.

– Прости, что я назвал тебя предателем, – попросил Енох. – Я рад, что ты не умер.

– Я тоже, – ответил я.

– Ты цел? – спросил Хью, еще раз окидывая меня критическим взглядом.

– Две руки и две ноги, – отозвался я, размахивая конечностями, чтобы продемонстрировать ему их целостность. – И вы можете больше не переживать из-за той пустоты. Мы ее убили.

– К черту скромность! – гордо заявила Эмма. – Ее убил ты.

– Потрясающе, – ответил Хью, но ни он, ни двое его спутников не смогли выдавить из себя улыбки.

– Что случилось? – забеспокоился я. – Погодите. Почему вы все не в доме? Где мисс Сапсан?

– Она исчезла, – ответила Бронвин. Ее губы дрожали. – И мисс Зарянка тоже. Он их похитил.

– О Боже! – ахнула Эмма. – Мы опоздали.

– Он пришел с пистолетом, – продолжал рассказывать Хью, глядя в землю, – и попытался захватить в заложницы Клэр. Но она цапнула его своим задним ртом, и он выпустил ее и тогда схватил меня. Я сопротивлялся, но он ударил меня по голове рукояткой пистолета. – Хью потрогал голову за ухом и показал нам испачканные кровью пальцы. – Он запер нас всех в подвале и сказал, что если мисс Сапсан и мисс Зарянка немедленно не превратятся в птиц, он проделает в моей голове дополнительную дырку. Поэтому они сделали то, что он им говорил, и он запихнул их в клетку.

– У него была с собой клетка? – изумилась Эмма.

Хью кивнул.

– Да. Я всегда считал себя хорошим стрелком, но он затолкал меня вместе со всеми остальными в подвал, а сам убежал и унес птиц.

– Вот так мы их и застали, когда вернулись, – с горечью в голосе подвел итог Енох. – Они прятались в подвале, как толпа трусов.

– Мы не прятались! – запротестовал Хью. – Он нас запер! Иначе он расстрелял бы нас всех.

– Хватит! – рявкнула Эмма. – Куда он побежал? Почему вы за ним не погнались?

– Мы не знаем, куда он отправился, – ответила Бронвин. – Мы надеялись, что вы его увидите.

– Нет, мы его не видели! – ответила Эмма, в отчаянии пиная камень.

Хью извлек что-то из кармана рубашки. Это была маленькая фотография.

– Он сунул это мне в карман перед тем, как уйти. Сказал: вот что будет, если мы попытаемся его преследовать.1

Бронвин выхватила фото из пальцев Хью.

– О Боже! – ахнула она. – Неужели это мисс Ворон?

– Я думаю, что это мисс Ворона, – ответил Хью, растирая лицо ладонями.

– Вот и все! Им конец! – простонал Енох. – Я знал, что когда-нибудь этот день наступит!

– Миллард был прав, – с несчастным видом произнесла Эмма. – Нам нельзя было уходить.

На дальний край болота упала бомба. Прогремел приглушенный взрыв, взметнулась к небу болотная жижа.

– Погодите, – остановил их я. – Во-первых, мы не знаем наверняка, что это мисс Ворон или мисс Ворона. С таким же успехом это может быть снимок самой обычной вороны. И если бы Голан собирался убить мисс Сапсан и мисс Зарянку, зачем ему морочить себе голову с похищением? Если бы он хотел, чтобы они умерли, он убил бы их сразу. – Я обернулся к Эмме. – А если бы мы не ушли, нас бы заперли в подвале вместе со всеми остальными, а по острову все еще рыскала бы пустота!

– Не пытайся меня утешать! – взвилась она. – Это ты виноват во всем, что здесь происходит!

– Десять минут назад ты говорила, что рада!

– Десять минут назад я не знала о том, что мисс Сапсан похитили.

– Прекратите! – потребовал Хью. – Сейчас важно только то, что Птица исчезла и нам необходимо ее вернуть!

– Отлично, – кивнул я. – Давайте поразмыслим. Если бы вы были тварью, куда бы доставили двух похищенных имбрин?

– Все зависит от того, для чего их похитили, – отозвался Енох. – А этого мы не знаем.

– Первым делом их необходимо увезти с острова, – догадалась Эмма. – А для этого нужна лодка.

– С какого острова? – спросил Хью. – В петле или за ее пределами?

– Остров за пределами петли разрывает на части шторм, – напомнил им я. – Там никто далеко в лодке не уплывет.

– Тогда он должен быть в петле, – несколько приободрившись, предположила Эмма. – Так чего же мы медлим? Побежали в доки!

– Может, он и в доках, – произнес Енох. – То есть если он еще никуда не уплыл. Но даже если мы разыщем его в этой темноте, по пути не заполучив в пузо немецкими снарядами, не надо забывать о его пистолете. Вы что, с ума все посходили? Вы хотите, чтобы Птицу расстреляли прямо у нас на глазах?

– Вот и отлично! – сорвался Хью. – Давайте откажемся от всяких розысков и просто вернемся домой. Что вы скажете о чашечке чаю перед сном? А впрочем, к черту чай! Птицы нет, и мы вполне можем выпить чего-нибудь покрепче! Например, пунша! – Он уже плакал, размазывая по щекам горячие гневные слезы. – Как вы можете хотя бы не попытаться после всего, что она для нас сделала?

Не успел Енох ответить, как со стороны тропинки донесся чей-то голос. Хью шагнул вперед, прищурился и как-то странно изменился в лице.

– Это Фиона, – произнес он.

До этого момента я никогда не слышал из уст Фионы ни единого звука. Сейчас ее крики заглушали гул самолетов и отдаленные взрывы. Поэтому мы бросились бежать к ней через болото.

Выбираясь на тропинку, мы тяжело дышали, а Фиона к тому времени успела охрипнуть. Сейчас глаза девушки были такими же безумными, как и ее прическа. Она принялась тащить и толкать нас по направлению к городу. При этом она кричала так отчаянно, а ее ирландский акцент был настолько сильным, что ни один из нас не понимал ни слова из того, что она говорила. Хью схватил ее за плечи и потребовал, чтобы она успокоилась и говорила медленнее.

Дрожа как осиновый лист, она сделала глубокий вдох и ткнула пальцем в темноту.

– Миллард пошел за ним! – сказала она. – Он спрятался, когда этот человек запер нас всех в подвале, а потом отправился за ним!

– Куда он пошел?

– У него была лодка.

– Вот видите! – закричала Эмма. – Доки!

– Нет, Эмма, – покачала головой Фиона. – Это была твоя лодка. Та, о которой якобы никто не знает и которую ты держишь на отмели. Он вместе с клеткой сел в лодку, вышел в море и просто плавал кругами. Но потом прилив стал слишком сильным, и он причалил к скале, на которой стоит маяк. Сейчас он именно там.

Мы со всех ног бросились к маяку. Прибежав к утесам, окаймлявшим берег напротив него, мы увидели столпившихся там детей.

– На землю! – неожиданно прошипел откуда-то Миллард.

Упав на колени, мы поползли к ним. Они прятались за густыми зарослями камыша, по очереди выглядывая из-за них, чтобы посмотреть на маяк. Они, особенно малыши, показались мне контуженными, как будто еще не до конца осознали весь ужас обрушившегося на них кошмара. То, что мы только что пережили свой собственный кошмар, уже не имело никакого значения.

Я подполз к краю утеса, выглянул из-за камышей и увидел привязанную к камню лодку Эммы, но ни Голана, ни имбрин видно не было.

– Что он там делает? – прошептал я.

– Кто знает, – отозвался Миллард. – Возможно, его кто-то должен оттуда снять. Или он дожидается, пока волны улягутся, позволив ему плыть дальше.

– В моей-то лодчонке? – засомневалась Эмма.

– Я тебе уже сказал, что это только догадки.

Один за другим раздались три оглушительных взрыва, и мы упали на землю, закрывая голову руками. Небо окрасилось в ярко-оранжевый цвет.

– Здесь бомбы падали? – обернулась Эмма к Милларду.

– Мое исследование касается только поведения людей и животных, – ответил он. – Никак не бомб.

– Толку нам сейчас от твоего исследования, как от козла молока, – проворчал Енох.

– У тебя тут, случайно, не спрятаны еще какие-нибудь лодки? – спросил я у Эммы.

– Увы, нет, – покачав головой, прошептала девушка. – Нам придется добираться до маяка вплавь.

– Приплывем мы туда, и что дальше? – поинтересовался Миллард. – Попадем под пули?

– Что-нибудь придумаем, – упрямо произнесла она.

– Прелестно, – вздохнул Миллард. – Импровизированное самоубийство.

– Может, у вас есть идеи получше?

Эмма обвела взглядом нас всех.

– Если бы у меня были мои солдатики… – начал Енох.

– Они бы тут же раскисли, оказавшись в воде, – закончил за него Миллард.

Енох опустил голову. Остальные молчали.

– В таком случае решено, – произнесла Эмма. – Кто со мной?

Я поднял руку. То же самое сделала Бронвин.

– Вам понадобится кто-то, кого тварь не сможет увидеть, – вздохнул Миллард. – Так что, если уж вы настаиваете на этой идее, вам придется взять и меня.

– Четверых достаточно, – кивнула Эмма. – Надеюсь, вы все хорошо плаваете?

Времени на раздумья и долгие прощания не было. Оставшиеся на берегу пожелали нам удачи, и мы приступили к реализации нашего плана.

Сбросив черные плащи и согнувшись, подобно коммандос, мы посеменили через камыши к тропинке, ведущей вниз, к кромке воды. Добежав до спуска, мы плюхнулись на задницы и, как маленькие лавины, понеслись вниз. Из-под ног вздымались клубы песка, мгновенно набившегося нам под одежду.

Внезапно у нас над головой раздался шум, напоминающий визг полусотни электропил. Мы упали на землю, и над нами с ревом пронесся самолет. Ураганный поток воздуха рванул наши волосы и поднял вокруг нас настоящую песчаную бурю. Я стиснул зубы, ожидая, что взрывом бомбы нас разнесет на куски.

Однако, так и не дождавшись взрыва, мы двинулись дальше. И оказались на пляже. Эмма собрала нас вокруг себя.

– Между берегом и маяком лежит затонувший корабль, – сообщила она. – Я поплыву к нему, а вы за мной. Старайтесь особо не высовываться из воды, чтобы он вас не заметил. Когда доплывем до корабля, решим, что нам делать дальше.

– Надо отнять у него наших имбрин, – произнесла Бронвин.

Мы подползли к линии прибоя и скользнули в холодную воду. Поначалу плыть было легко, но, чем дальше мы заплывали, тем труднее становилось бороться с течением, пытавшимся отнести нас назад. Над нами прожужжал еще один самолет, обдав нас тучей обжигающе-холодных брызг.

Подплывая к кораблю, мы совершенно выбились из сил. Ухватившись за его ржавый корпус и до подбородка погрузившись в воду, мы смотрели на маяк и крошечный каменистый остров, служивший ему основанием. Моего заблудшего психотерапевта нигде не было видно. Сквозь клубы дыма от взрывов пробивался свет полной луны, которая висела низко и была подобна призрачному двойнику маяка.

Перебирая руками, мы двигались вдоль корабля, пока не добрались до его края. Теперь от скалы с маяком нас отделяло не больше пятидесяти ярдов.

– Вот что я предлагаю, – заговорила Эмма. – Он уже убедился в силе Вин, поэтому ей угрожает наибольшая опасность. Мы с Джейкобом найдем Голана и отвлечем его внимание на себя, а Вин подкрадется к нему сзади и съездит по башке. Тем временем Миллард схватит клетку с птицами. Возражения будут?

Как будто в ответ на ее вопрос раздался выстрел. Сначала мы не поняли, что это. Выстрел отличался от доносящихся издалека мощных раскатов и был произведен из малокалиберного пистолета – скорее ПАХ, чем БА-БАХ. Но когда звук повторился, сопровождаясь всплеском воды, мы поняли, что это стреляет Голан.

– Отступаем! – прокричала Эмма, и, выскочив из воды, мы бросились бежать по затонувшему корпусу, пока он не ушел у нас из-под ног и мы не попрыгали в воду. Мгновение спустя мы вынырнули, отдуваясь и хватая ртом воздух.

– Вот вам и неожиданное нападение! – произнес Миллард.

Голан перестал стрелять, но мы видели, что он стоит у открытой двери маяка, держа в руках пистолет.

– Хоть он и злобный мерзавец, но, похоже, далеко не глуп, – покачала головой Бронвин. – Он знал, что мы за ним погонимся.

– Но теперь мы не можем этого сделать! – Эмма в отчаянии хлопнула ладонью по воде. – Он расстреляет нас, как котят!

Миллард вскарабкался обратно на корпус корабля.

– Он не сможет расстрелять того, кого не видит. Я поплыву к нему.

– Дурачок, вода делает тебя видимым, – вздохнула Эмма, и это было действительно так – там, где он стоял, отчетливо виднелись очертания человеческого тела, похожие на негатив фотоснимка.

– Все равно меня видно хуже, чем вас, – возразил Миллард. – Как бы то ни было, я прошел за ним пол-острова, а он ни о чем не догадался. Думаю, я смогу преодолеть еще пару сотен метров.

Спорить с ним было тяжело, да и не было смысла, поскольку выбор у нас стоял между полным отказом от нашей затеи и прямым попаданием под шквал выстрелов.

– Ладно, – наконец смягчилась Эмма. – Если ты и в самом деле думаешь, что у тебя получится…

– Кто-то же должен быть героем, – ответил он и зашагал по корпусу корабля.

– Знаменитые последние слова, – пробормотал я.

Вдали, за клубами дыма, я видел Голана, торчащего в открытой двери маяка. Вдруг он опустился на колено и прицелился, опершись локтем о поручень перил.

– Берегись! – крикнул я, но было уже поздно.

Раздался выстрел. Миллард вскрикнул.

Мы все взобрались на корпус корабля и бросились к нему. Я был абсолютно уверен в том, что сейчас меня подстрелят. Мне даже показалось, что плеск наших ног в воде – это град пуль, который обрушил на нас Голан. Но стрельба прекратилась. Перезаряжает, – подумал я. Это означало, что у нас появилось немного времени.

Миллард на коленях стоял в воде. Он пошатывался, а по его груди струилась кровь, позволившая мне впервые увидеть его тело.

Эмма схватила его за руку.

– Миллард! Ты в порядке? Скажи что-нибудь!

– Я должен перед вами извиниться, – произнес он. – Похоже, я добился только того, что меня подстрелили.

– Необходимо срочно остановить кровь! – заявила Эмма. – Его надо доставить на берег!

– Вздор, – запротестовал Миллард. – Этот тип вас уже так близко к себе не подпустит. Если вы сейчас отступите, то наверняка потеряете мисс Сапсан.

Раздались новые выстрелы. Одна из пуль просвистела у самого моего уха.

– Сюда! – крикнула Эмма. – Ныряйте!

Сначала я не понял, что она имеет в виду, – мы были в сотне футов от края корабля, – а потом увидел, куда она бежит. Это была черная дыра в корпусе – люк, ведущий в грузовой отсек.

Мы с Бронвин подхватили Милларда и побежали за ней. Пули со звоном барабанили о железо вокруг нас. Казалось, кто-то трясет мусорный бак.

– Задержи дыхание, – скомандовал я Милларду перед тем, как вперед ногами прыгнуть в люк.

Мы спустились вниз по лестнице и повисли, зацепившись за ее перекладины. Я попытался открыть глаза, но соленая вода щипала слишком сильно. В ней ощущался вкус крови Милларда.

Эмма протянула мне дыхательную трубку, и мы начали передавать ее друг другу. Я запыхался от бега, и одного вдоха в несколько секунд мне явно не хватало. Мои легкие горели огнем, и у меня начала кружиться голова.

Кто-то потянул меня за рубашку. Поднимаемся. Я начал медленно перебирать перекладины лестницы. Бронвин, Эмма и я едва приподнялись над поверхностью только для того, чтобы подышать, а Миллард остался под водой. Там было безопаснее, и дыхательная трубка теперь была в его полном распоряжении.

Мы говорили шепотом и не сводили глаз с маяка.

– Мы не можем здесь оставаться, – произнесла Эмма. – Миллард потеряет много крови и умрет.

– На то, чтобы переправить его на берег, уйдет не меньше двадцати минут, – заметил я. – С таким же успехом он может умереть по пути туда.

– Я не знаю, что еще мы можем сделать.

– Маяк совсем близко, – сказала Бронвин. – Давай оттащим его туда.

– Голан позаботится о том, чтобы мы все истекли кровью и умерли! – возразил я.

– Ничего у него не выйдет, – яростно прошептала Бронвин.

– Почему? У тебя вместо кожи броня?

– Возможно, – уклончиво ответила та, после чего сделала глубокий вдох и скрылась в люке.

– О чем она говорит? – удивленно спросил я у Эммы.

– Понятия не имею, – обеспокоенно ответила та. – Но что бы это ни было, надеюсь, она скоро вернется.

Я наклонился к люку, надеясь увидеть, что делает Бронвин, но вместо этого увидел вцепившегося в лестницу Милларда в окружении забавных, похожих на фонарики рыбок. Затем я ощутил, как завибрировал под моими ногами корпус корабля, а мгновение спустя на поверхности показалась голова Бронвин, которая держала в руках прямоугольный кусок металла размером шесть на четыре фута с круглым отверстием, окруженным заклепками. Она сорвала с петель дверь отсека.

– И что ты собираешься с этим делать? – удивилась Эмма.

– Плыть к маяку.

Бронвин выпрямилась, держа перед собой дверь.

– Вин, он тебя убьет! – закричала Эмма.

Тут действительно прогремел выстрел, и пуля с лязгом отскочила от двери.

– Поразительно! – ахнул я. – Это щит!

– Вин, ты гений! – засмеялась Эмма.

– Миллард может сесть мне на спину, – ответила Бронвин. – А вы пристраивайтесь сзади.

Эмма, кряхтя, вытащила Милларда из люка и закинула его руки на шею Бронвин.

– Там, внизу, просто изумительно, – мечтательным голосом произнес он. – Эмма, почему ты никогда не рассказывала мне об ангелах?

– Каких ангелах?

– Прелестных зеленых ангелах, которые живут под самой поверхностью воды, – прошептал он, дрожа всем телом. – Они были так добры, что предложили отнести меня прямо на небо.

– Пока что никто из нас на небо не отправляется, – озабоченно нахмурившись, ответила Эмма. – Ты только держись за Бронвин, хорошо?

– Хорошо, – потухшим голосом ответил он.

Эмма подошла к нему сзади, своим телом прижав его к спине Бронвин, чтобы он не соскользнул с нее. Я встал позади Эммы, замыкая нашу странную процессию, и мы зашлепали-засеменили по кораблю в сторону маяка.

Мы представляли собой внушительную цель, и Голан тут же принялся разряжать в нас магазин своего пистолета. Отскакивая от щита, пули оглушительно звенели, но одновременно странным образом нас успокаивали. Впрочем, после десятка выстрелов все стихло, однако, по моему мнению, это не означало, что у него закончились пули. Дойдя до конца корабля, Бронвин осторожно погрузилась в воду, продолжая держать впереди нашей цепочки массивную железную дверь. Наша процессия превратилась в группу чудаков, плывущих по-собачьи и старающихся держаться вплотную друг к другу. И все это время Эмма разговаривала с Миллардом, заставляя его отвечать на вопросы и не позволяя ему погрузиться в забытье.

– Миллард! Кто у нас премьер-министр?

– Уинстон Черчилль, – отвечал он. – У тебя что, совсем крыша поехала?

– Столица Бирмы?

– О Господи, понятия не имею. Рангун.

– Отлично! Когда у тебя день рождения?

– Да прекрати ты орать и дай мне спокойно истечь кровью!

Преодоление короткого расстояния от корабля до маяка не заняло у нас много времени. Продолжая держать перед собой щит, Бронвин выбралась на прибрежные камни. Голан выстрелил еще несколько раз, и теперь сила, с которой пули ударяли о щит, едва не заставила ее потерять равновесие. Она зашаталась и чуть не упала на спину. Мы прятались под камнем, на котором она стояла, и вес Бронвин вкупе с весом двери наверняка расплющил бы нас, как козявок. Эмма успела подставить руки и упереться в спину Бронвин. Она изо всех сил толкнула подругу, и наконец та вместе с дверью, пошатываясь, ступила на сухую землю. Мы выбрались из воды вслед за ней, прижимаясь друг к другу и дрожа от холода на резком ночном ветру.

Скалы, на которых стоял маяк, в самом широком месте протянулись на пятьдесят ярдов и, строго говоря, представляли собой крошечный остров. У заржавевшего подножия маяка мы увидели десяток каменных ступеней, которые вели к открытой двери, где все так же стоял и целился в нас Голан.

Я рискнул заглянуть в иллюминатор на двери. В одной руке Голан держал пистолет, а в другой клетку с птицами, такую тесную, что зрительно отличить одну птицу от другой было практически невозможно.

Просвистел очередной выстрел, заставивший меня пригнуться пониже.

– Подойдите ближе, и я пристрелю их обеих, – закричал Голан, тряся клеткой.

– Он лжет, – прошептал я. – Они ему нужны.

– Этого знать наверняка невозможно, – возразила Эмма. – В конце концов, он сумасшедший.

– Но не можем же мы тупо бездействовать!

– Надо заставить его запаниковать, – заявила Бронвин. – Он не будет знать, что ему делать. Но если мы хотим, чтобы это сработало, мы должны действовать прямо СЕЙЧАС!

Не дав нам ни малейшего шанса обдумать ее предложение, Бронвин ринулась к маяку. Нам не оставалось ничего другого, кроме как последовать за ней. В конце концов, у нее в руках была наша защита. В следующее мгновение пули снова зазвенели о железо «щита», зачиркали о камни у наших ног.

Мне казалось, я вишу на задней двери мчащегося на полной скорости поезда. Бронвин была страшна. Она ревела, как варвар, вены у нее на шее вздулись, а спина и руки были перепачканы кровью Милларда. В этот момент я был очень рад, что нахожусь по эту, а не по ту сторону двери.

Подбежав к маяку, Бронвин заорала:

– Прячьтесь за стену!

Мы с Эммой схватили Милларда и отскочили в сторону, чтобы укрыться за дальней стеной маяка. На бегу я успел заметить, как Бронвин обеими руками подняла дверь и швырнула ею в Голана.

Раздался оглушительный грохот и вопли, а несколько секунд спустя Бронвин уже присоединилась к нам.

– Кажется, я в него попала, – раскрасневшись и тяжело дыша, выпалила она.

– А как же птицы? – спросила Эмма. – Ты о них-то подумала?

– Он их уронил. Они в порядке.

– Могла бы с нами посоветоваться, прежде чем превратиться в берсерка и поставить под угрозу наши жизни! – не унималась Эмма.

– Тсс! – зашипел я. Мы услышали тихий скрип металла. – Это еще что такое?

– Он поднимается по лестнице, – ответила Эмма.

– Вам лучше поспешить за ним, – прохрипел Миллард.

Мы обернулись к нему. Он еле стоял, прислонившись к стене.

– Сначала надо позаботиться о тебе, – покачал головой я. – Кто умеет накладывать жгут?

Бронвин наклонилась и оторвала штанину своих брюк.

– Я умею, – ответила она. – Я остановлю кровотечение, а вы догоняйте тварь. Я его хорошенько огрела, но не прибила окончательно. Надо догнать его, пока он не пришел в себя.

Я обернулся к Эмме.

– Ты готова?

– Готова ли я добраться до этого гада и расплавить его мерзкую рожу? А как же! – отозвалась она, показывая мне руки, между ладонями которых вспыхнула огненная дуга.

* * *

Мы с Эммой перебрались через погнутую корабельную дверь, после броска Бронвин лежавшую на ступенях, и вошли в помещение маяка. Оно представляло собой узкую, совершенно вертикальную комнату, нечто вроде колодца, в котором доминировала тощая винтовая лестница, штопором поднимавшаяся от пола до каменной площадки более чем в сотне футов над нашими головами. Мы слышали шаги Голана, тяжело взбиравшегося наверх, но было слишком темно, чтобы разглядеть, насколько высоко он успел подняться.

– Ты его видишь? – спросил я, запрокидывая голову и вглядываясь в исчезающую где-то вверху лестницу.

Ответом мне послужил выстрел. Пуля попала в стену совсем рядом со мной и срикошетила куда-то в сторону. За первым выстрелом последовал второй. На этот раз пуля угодила в пол у моих ног. С бешено бьющимся сердцем я отпрянул в сторону.

– Сюда! – крикнула Эмма.

Схватив меня за руку, она увлекла меня в то единственное место, куда Голан не мог попасть, как бы ни старался, – к подножию лестницы.

Мы поднялись на несколько ступеней – они были чудовищно расшатаны и плясали под нашими ногами, как лодка в плохую погоду.

– Это какой-то ужас! – воскликнула Эмма, вцепившись в поручень побелевшими от напряжения пальцами. – Даже если нам удастся взобраться наверх, не свалившись вниз, он нас просто пристрелит!

– Если мы не можем подняться, надо заставить его спуститься, – предложил я и начал изо всех сил раскачиваться взад и вперед, дергая за поручень и топая ногами.

Несколько секунд Эмма смотрела на меня как на конченого психа, но потом поняла мой замысел и начала буянить вместе со мной. Вскоре лестница заходила ходуном.

– Что, если она возьмет и обвалится?! – прокричала Эмма.

– Будем надеяться, что этого не произойдет!

Мы затрясли перилами еще сильнее. Посыпались болты и шурупы. Лестница колыхалась так сильно, что я с трудом удерживался на ногах. Голан завизжал, осыпая нас изысканными ругательствами. И вдруг что-то загремело по ступеням и через пару мгновений упало на пол где-то совсем рядом.

Первым, о чем я подумал, было: О Господи, что, если это клетка? Я бросился вниз и, миновав Эмму, упал на колени, в темноте шаря ладонями по полу.

– Что ты делаешь? – закричала Эмма. – Он тебя убьет!

– Не убьет!

Я с торжествующим видом поднял вверх пистолет Голана. Он все еще был теплым от стрельбы и показался мне очень тяжелым. Я понятия не имел, есть ли в нем еще пули, и не знал, как это проверить в кромешной тьме. Я тщетно пытался вспомнить хоть что-то из тех немногочисленных уроков стрельбы, которые дедушке было позволено мне дать. В конце концов я просто взбежал по лестнице обратно, туда, где ожидала меня Эмма.

– Он наверху, и деваться ему некуда, – сообщил я ей очевидный факт. – Мы должны быть очень осторожны. Надо попытаться урезонить его при помощи веских аргументов, иначе никто не знает, что он может сделать с птицами.

– Я сброшу его вниз, вот и все аргументы, – сквозь зубы процедила Эмма.

Мы начали подниматься по лестнице. Она раскачивалась во все стороны и была такой узкой, что идти можно было только друг за другом и к тому же пригнувшись, чтобы не удариться головой о верхние ступеньки. Я молился о том, чтобы разболтанные нами крепежи не оказались теми, что удерживают несущие конструкции лестницы.

Взобравшись на самый верх, мы замедлили шаг. Вниз я не смотрел, сосредоточившись на своих ногах, ступающих по шатким ступеням, и руках, одна из которых скользила по перилам, а вторая – сжимала пистолет. Ничего иного в этот момент для меня не существовало.

Я подобрался, готовясь к неожиданному нападению, но все было тихо. Лестница оканчивалась люком, ведущим на каменную площадку у нас над головами. Сквозь отверстие люка в башню проникали холод ночи и порывы ветра. Я высунул в дыру пистолет, а затем уже голову. Я был готов к драке, но Голана нигде не было. С одной стороны от меня где-то наверху вращался прожектор маяка, защищенный толстым стеклом. Вблизи его свет был ослепительно ярок и, обращаясь в нашу сторону, вынуждал меня зажмуривать глаза. С другой стороны площадку ограждал тощий поручень. Дальше была бездна, а под ней – скалы и бурлящее море.

Я выбрался на узкую площадку и обернулся, чтобы помочь Эмме. Мы стояли, прижавшись спинами к теплому кожуху прожектора и глядя в ледяную ночь.

– Птица где-то рядом, – прошептала Эмма. – Я ее чувствую.

Она сделала резкое движение кистью, и у нее на ладони вспыхнул огненный шар. Его насыщенный цвет и воинственная яркость подсказали мне, что на этот раз она вызвала к жизни не свет, а оружие.

– Нам надо разделиться, – прошептал я. – Ты обходи башню с одной стороны, а я пойду тебе навстречу. Таким образом мы не позволим ему ускользнуть.

– Джейкоб, мне страшно.

– Мне тоже. Но он ранен, а его пистолет у нас.

Она кивнула, коснулась моей руки и повернулась, чтобы идти.

Я медленно обходил прожектор, сжимая пистолет и лихорадочно гадая, заряжен ли он. Постепенно в поле моего зрения возникла обратная сторона башни.

Я увидел Голана. Он сидел, низко опустив голову и прижавшись спиной к ограждению, а клетку держал между коленями. У него была рассечена переносица – по лицу, как багровые слезы, струилась кровь.

На прутьях клетки был закреплен красный огонек, мигавший с интервалом в несколько секунд.

Я сделал еще один шаг, а он поднял голову и посмотрел на меня. Его лицо было выпачкано кровью, сосуды в одном из белых глаз полопались, а в уголках рта выступила слюна.

Он, пошатываясь, поднялся – клетка в руке.

– Поставь клетку.

Он наклонился, сделав вид, что подчиняется приказу, но неожиданно дернулся в сторону и попытался убежать. Я вскрикнул и бросился в погоню, но как только он исчез за прожектором, я увидел вспышку, и Голан с воем ринулся обратно ко мне. Свободной рукой он прикрывал лицо, а его волосы дымились.

– Стоять! – завопил я, и он понял, что бежать ему уже некуда.

Он поднял клетку, свою последнюю надежду на спасение, и злобно ее тряхнул. Птицы закричали, пытаясь клюнуть его сквозь толстые прутья.

– Вы этого хотите?! – кричал Голан. – Ну, давайте, сожгите меня. Птицы тоже сгорят! Выстрелите в меня – и я брошу их вниз!

– Не успеешь, если я выстрелю тебе в голову.

Он захохотал.

– Да ты при всем желании не способен выстрелить из пистолета. Не забывай, что я очень близко знаком с твоей несчастной хрупкой психикой. Тебе до конца жизни будут сниться кошмары.

Я попытался представить себе, как это будет. Вот я сгибаю палец на спусковом крючке, нажимаю… Выстрел, отдача. Что в этом трудного? Почему моя рука дрожит при одной только мысли об этом? Сколько тварей убил мой дед? Десятки? Сотни? Если бы он стоял сейчас здесь, на моем месте, Голан был бы уже мертв. Он распластался бы на бетонном полу там, где сидел, не успев встать. Дед бы такого момента не упустил. А от меня эта возможность уже ускользнула. Каждая секунда моей чертовой нерешительности может стоить имбринам жизни.

Качнулась лампа маяка, мощным светом выхватывая из мрака наши сверкающие силуэты. Голан поморщился и отвернулся. Еще один упущенный шанс, – подумал я.

– Поставь клетку и пойдем с нами, – скомандовал я. – Мы не хотим никого убивать.

– Ну, не знаю, – протянула Эмма. – Если Миллард не выживет, я за себя не ручаюсь.

– Вы хотите меня убить? – спросил Голан. – Давайте, прикончите меня. Но тем самым вы только оттянете неизбежное. Я уже не говорю о том, что вы сделаете хуже только самим себе. Теперь мы знаем, как вас найти. Вместо меня придут другие. Смею вас заверить, на фоне их разгула то, что я сделал с вашим другом, покажется вам благотворительностью.

– Прикончить тебя, говоришь? – прошипела Эмма. Огненный шар засветился ярче, выбросив в ночное небо фонтан искр. – Кто сказал, что это будет быстро?

– Я предупредил вас – я их убью, – повторил Голан, прижимая клетку к груди.

Эмма шагнула к нему.

– Мне восемьдесят восемь лет, – тихо произнесла она. – Как ты думаешь, я в состоянии обойтись без нянек? – На ее лице застыла непроницаемая маска. – Я и передать тебе не могу, как давно мы мечтаем выбраться из-под крыла этой женщины. Клянусь тебе, ты окажешь нам услугу.

Голан растерянно завертел головой, глядя то на меня, то на Эмму и пытаясь понять: она это всерьез? На мгновение он по-настоящему испугался, но потом взял себя в руки.

– Врешь, засранка!

Эмма потерла ладони и медленно развела их в стороны. В воздухе между ними задрожала огненная петля.

– Давай докажу.

Я не знал, на что готова Эмма, но понял, что должен вмешаться, пока птицы не вспыхнули ярким пламенем или не полетели вместе с клеткой в море.

– Скажи нам, для чего тебе понадобились имбрины, и, может, она тебя пощадит, – предложил я Голану.

– Мы всего лишь хотим завершить начатое, – сообщил нам Голан. – Это всегда было нашей единственной целью.

– Ты имеешь в виду ваш эксперимент, – мрачно отозвалась Эмма. – Однажды вы его уже поставили. И посмотри на последствия. Вы сами себя обратили в чудовищ!

– Да, – согласился он. – Но жизнь была бы скучна и лишена интриги, если бы все всегда получалось с первой попытки. – Он улыбнулся. – На этот раз мы привлечем к делу способности лучших в мире манипуляторов временем. Таких, как эти леди. На этот раз мы застрахованы от неудачи. У нас было целых сто лет на то, чтобы разобраться, что же пошло не так. Выходит, что нам нужна была более мощная реакция!

– В прошлый раз реакция была слабой? – изумился я. – Да вы взорвали пол-Сибири!

– Если и проигрывать, – помпезно воскликнул он, – так красиво!

Я вспомнил пророческий сон Горация о тучах пепла и обугленной земле. Только теперь я понял, что ему показали. Если усилия тварей и пустот снова окажутся тщетны, на этот раз они уничтожат куда больше, чем пятьсот миль безлюдной тайги. А в случае успеха они превратятся в бессмертных полубогов. Это то, о чем они всегда мечтали… Я содрогнулся, представив себе жизнь под их властью. Это будет настоящий ад.

Прожектор снова обернулся к нам, ослепив Голана во второй раз. Я внутренне собрался, готовясь броситься на него, но удобный момент миновал слишком быстро.

– Это бесполезно, – заявила Эмма. – Можете похитить всех до единой имбрин. Они все равно не станут вам помогать.

– Станут. Иначе мы их убьем. Медленно. Одну за другой. А если это на них не подействует, мы начнем убивать вас, а их заставим смотреть.

– Ты безумец, – произнес я.

Птицы запаниковали и начали кричать.

– Нет! – перекрикивая их, заорал Голан. – Настоящее безумие заключается в том, что вы, странные люди, прячетесь от мира, в то время как могли бы им управлять. Вы уступаете смерти, хотя могли бы ее победить. Вы позволили этому генетическому мусору человеческой расы загнать вас в подполье, хотя могли бы обратить их в своих рабов, заставив занять единственно подходящее для них место. – Каждое свое предложение он сопровождал мощным встряхиванием клетки. – Вот в чем заключается истинное безумие!

– Прекрати это! – закричала Эмма.

– Ага, значит, на самом деле они тебе не безразличны! – Он тряхнул клетку еще сильнее. Внезапно красный огонек на ее прутьях засветился гораздо ярче, и Голан обернулся, обводя взглядом ночное море. Потом он снова посмотрел на Эмму. – Они тебе нужны? Забирай!

Он размахнулся и качнул клетку прямо ей в лицо.

Эмма вскрикнула и пригнулась. Подобно метателю диска, Голан развивал свое движение, пока клетка не пролетела у нее над головой, и только после этого разжал пальцы. Птичья тюрьма перелетела через перила и, кувыркаясь в пространстве, исчезла в ночи.

Я выругался, а Эмма с криком бросилась к перилам, хватая руками воздух и с отчаянием глядя вслед падающей в море клетке. Голан воспользовался моей растерянностью и сбил меня с ног, нанеся удар кулаком в живот, а потом в челюсть.

У меня все поплыло перед глазами, дыхание остановилось. Он схватился за пистолет, но я вцепился в оружие из последних сил, пытаясь не выпустить его из пальцев. Он так отчаянно пытался его заполучить, что теперь мне стало ясно – пистолет заряжен. Я бы швырнул его в море, но Голан уже почти отнял его, и я не имел права разжимать пальцы.

– Ах ты ублюдок! – завизжала Эмма.

Ее руки снова окутались огнем, и, подскочив к нему сзади, она схватила его за шею. Кожа Голана зашипела, как холодный стейк на раскаленном гриле. Он взвыл, выпустил пистолет и откатился в сторону. Его редкие волосы вспыхнули, но он уже держал Эмму за горло, как будто ему было наплевать на то, что он горит. Единственной его целью было задушить ее. Вскочив на ноги, я обеими руками стиснул рукоятку пистолета и прицелился.

На мгновение он оказался прямо передо мной. Я попытался выбросить из головы абсолютно все и сосредоточиться на том, чтобы унять дрожь в руках и создать воображаемую линию, соединяющую мою руку и цель. А целью была голова человека. Нет, не человека. Он уже не мог носить это звание. Передо мной было существо. Сила, ставшая причиной смерти моего деда и уничтожившая то, что я скромно называл своей жизнью, какой бы убогой она ни была. Именно эта сила привела меня сюда, в эти обстоятельства и в этот момент. Расслабь руки, сделай глубокий вдох, крепче держи пистолет.

Пара секунд – и у меня появился повод отступить, потому что представившаяся возможность уже почти ускользнула.

Нажимай.

Пистолет дернулся у меня в руках. Вокруг нас словно разверзлась земля, таким чудовищным и внезапным был грохот выстрела. Я закрыл глаза. Когда я снова открыл их, мне почудилось, что все вокруг застыло. Хотя Голан по-прежнему стискивал горло Эммы, увлекая ее к краю площадки, мне показалось, что я смотрю на вылитую из бронзы статую. Может, это имбрины опять превратились в людей и применили к нам свою магию? Но тут все снова пришло в движение: Эмма вырвалась из рук Голана, а он попятился и тяжело осел на перила.

Голан изумленно посмотрел на меня и открыл рот, чтобы что-то сказать, но понял, что не может издать ни звука. Он прижал ладони к продырявленному мной горлу. Кровь, пульсируя, струилась сквозь его пальцы и стекала по рукам. А потом силы его оставили, он качнулся назад и исчез в темноте.

Как только Голан скрылся из виду, мы тут же о нем забыли. Эмма показала на море и закричала:

– Смотри! Смотри!

Проследив за направлением ее руки, я с трудом разглядел во мраке раскачивающийся на волнах красный огонек. В следующую секунду мы уже мчались вниз по бесконечной лестнице, даже не надеясь добраться до клетки прежде, чем она затонет, но тем не менее твердо зная, что сделаем все, что от нас зависит.

Выскочив наружу, мы увидели перевязанного Милларда и рядом с ним Бронвин. Он крикнул что-то, чего я не расслышал, но крик убедил меня в том, что он жив. Я схватил Эмму за плечо и указал туда, где плясала на волнах украденная Голаном лодка. Но до нее было слишком далеко – она находилась с противоположной стороны маяка – и отвязывать ее было некогда. Вместо того чтобы бежать к лодке, Эмма потащила меня к берегу, и мы с разбегу прыгнули в воду.

Холода я даже не почувствовал. Я не мог думать ни о чем, кроме необходимости доплыть до клетки, прежде чем она пойдет на дно. Мы яростно гребли, захлебываясь и сражаясь с захлестывающими нас черными волнами. Оценить расстояние до огонька, крошечной светящейся точки в бушующем океане темноты, было практически невозможно. Он качался, то и дело исчезая среди волн. Дважды мы полностью теряли его из виду и вынуждены были останавливаться и отчаянно озираться, прежде чем нам удавалось заметить его снова.

Сильное течение, уносившее клетку в море, увлекало вместе с ней и нас. Я понимал, что если нам не удастся быстро до нее доплыть, наши мышцы ослабеют и мы утонем. Я как можно дольше держал эту мысль при себе, но когда огонек скрылся из виду в третий раз и мы высматривали его так долго, что уже перестали понимать, куда смотреть, я прокричал:

– Надо возвращаться!

Эмма ничего не желала слушать. Она плыла вперед, продолжая удаляться от берега. Я схватил ее за ноги, но она ударила меня пяткой и, вырвавшись, поплыла дальше.

– Они утонули! Нам их не найти!

– Заткнись! Заткнись! – кричала она.

По ее затрудненному дыханию было ясно, что она измучена не меньше меня.

– Просто заткнись и продолжай искать!

Я схватил ее и начал кричать ей что-то прямо в лицо. Эмма отбивалась от меня ногами, но я держал ее очень крепко, и наконец она поняла, что ей со мной не справиться. И тогда она расплакалась. Но это был не просто плач, это был вой отчаяния.

Я попытался тащить ее назад, к маяку, но ее вес увлекал меня под воду.

– Ты должна плыть! – крикнул я. – Плыви, или мы утонем!

А потом я увидел едва заметный красноватый проблеск. Он был совсем рядом, под водой. Опасаясь, что мне почудилось, я ничего не сказал, но огонек мигнул снова.

Эмма издала ликующий вопль. Я решил, что клетка зацепилась за очередное затонувшее судно. На чем еще она могла лежать? А поскольку она затонула всего несколько секунд назад, я сказал себе, что птицы могут быть еще живы.

Мы поплыли к огоньку и уже собрались нырять, хотя я не знал, хватит ли у нас на это сил и дыхания. Но вдруг клетка начала подниматься навстречу нам.

– Что происходит? – крикнул я. – Это затонувший корабль?

– Этого не может быть. Здесь нет никаких затонувших кораблей!

– Тогда что, черт возьми, это такое?

Это походило на всплывающего кита или на корабль-призрак, поднимающийся со дна, из своей могилы. Вода под нами вздыбилась и швырнула нас в сторону. Мы пытались бороться с этой неизвестно откуда взявшейся волной, но преуспели не больше обломков кораблекрушения, подхваченных приливом.

Нечто, шипя и лязгая, как какой-то механический монстр, возникло из воды непосредственно под нами. Разбегавшиеся во все стороны пенистые буруны подхватили нас и с силой швырнули на покрытую металлическими решетками поверхность. Мы вцепились в решетки, чтобы нас не смыло в море. Я прищурился и сквозь тучи соленых брызг разглядел клетку, лежавшую на спине монстра между чем-то, напоминающим плавники, – один побольше, а второй поменьше. И тут по нам скользнул луч маяка, и в его свете я увидел, что это вовсе не плавники, а боевая рубка и накрытая гигантским колпаком пушка. Штуковина, на которой мы очутились, была не монстром, не затонувшим кораблем и не китом.

– Это подводная лодка! – крикнул я.

То, что она поднялась на поверхность прямо под нами, не было случайным совпадением. Именно ее появления, видимо, ожидал Голан.

Эмма уже вскочила и мчалась по ускользающей из-под ног палубе прямо к многострадальной клетке. Я с трудом поднялся и побежал следом. Накатившая на палубу волна снова чуть не сбила нас с ног.

Я услышал крик и, подняв голову, увидел появившегося из рубки мужчину в серой униформе. Он прицелился в нас из пистолета.

Пули дождем забарабанили по палубе. До клетки было слишком далеко. Он расстрелял бы нас раньше, чем мы успели бы до нее добраться, но я видел, что Эмма все равно собирается попытаться это сделать. Я настиг ее и сшиб с ног. Скатившись с палубы, мы упали в воду. Черные волны сомкнулись над нашими головами. Пули испещрили поверхность воды, покрыв ее мелкими пузырьками.

Когда мы всплыли, она вцепилась в меня и закричала:

– Зачем ты это сделал? Я почти добежала до них!

– Он бы тебя убил! – вырываясь, крикнул в ответ я.

И тут только понял, что она его даже не видела, полностью сосредоточившись на клетке. Я молча указал ей на палубу, по которой широкими шагами шел только что стрелявший в нас офицер. Он поднял клетку и потряс ее. Дверца была открыта, и мне почудилось внутри движение, внушавшее надежду на то, что птицы выжили. Тут луч маяка озарил лодку, и я смог отчетливо разглядеть лицо офицера, его изогнутые в злобной усмешке губы и бездонные белые глаза. Он был тварью.

Сунув руку в клетку, он извлек из нее одну-единственную мокрую птицу. Из рубки ему свистнул другой офицер, и он бегом вернулся к люку вместе со своей добычей.

Лодка задрожала и издала свистящий звук. Вода вокруг нас вспенилась, как будто закипев.

– Плыви, или нас сейчас засосет под воду! – крикнул я Эмме.

Но она меня не слышала. Ее взгляд был устремлен на воду у кормы лодки, и она уже плыла вдоль массивного железного корпуса.

Я попытался ее остановить, но мне это не удалось. И тут сквозь вой субмарины я услышал резкий птичий крик. Мисс Сапсан!

Она качалась на волнах, пытаясь держать голову над водой и хлопая одним крылом. Второе, похоже, было сломано. Эмма подхватила птицу, а я закричал, что нам надо спасаться.

Мы из последних сил поплыли прочь. Позади нас уже разверзлась воронка водоворота. Вся вода, которую вытеснила, поднявшись на поверхность, подводная лодка, спешила вернуться на прежнее место. Море поглощало само себя, а заодно стремилось поглотить и нас. Но теперь с нами был крылатый символ нашей победы или, во всяком случае, частичной победы, и это придавало нам сил бороться с противоестественным течением. И тут мы услышали зов Бронвин. Рассекая волны, наша сильная подруга приплыла к нам на помощь и, взяв на буксир, притащила на островок маяка.

* * *

Мы лежали на скалах, хватая ртом воздух и дрожа от изнеможения. Над нами очищалось от туч небо. Миллард и Бронвин засыпали нас вопросами, на которые у нас не было сил отвечать. Они видели упавшее в море тело Голана, поднявшуюся и снова ушедшую под воду субмарину, а также барахтавшуюся в воде мисс Сапсан, но не видели мисс Зарянки. Они поняли все, что им было необходимо понять. Они обнимали нас до тех пор, пока мы не перестали дрожать. Чтобы согреть директрису, Бронвин сунула ее себе за пазуху. Немного придя в себя, мы отвязали от скалы лодку Эммы и направились к берегу.

Когда мы подплыли, все дети забежали в воду, встречая нас.

– Мы слышали стрельбу!

– Что это была за странная лодка?

– Где мисс Сапсан?

Мы выбрались на сушу, и Бронвин приподняла рубашку, показав детям пригревшуюся там птицу. Все столпились вокруг, а мисс Сапсан подняла клюв и что-то проворковала, показывая нам, что она устала, но не более того. Дети захлопали и ликующе закричали в ответ.

– Вы это сделали! – крикнул Хью.

Оливия танцевала джигу и пела:

– Птица, Птица, Птица! Эмма и Джейкоб спасли Птицу!

Но радость была недолгой. Все очень быстро осознали отсутствие мисс Зарянки и состояние Милларда, внушающее серьезные опасения. Бронвин умело наложила ему жгут, но он успел потерять много крови и слабел на глазах. Енох отдал ему свою куртку, а Фиона предложила шерстяную шапку.

– Мы отвезем тебя в поселок, к врачу, – успокоила его Эмма.

– Вздор, – ответил Миллард. – Бедняга в жизни не встречал невидимого парня. Он не будет знать, что со мной делать, и либо начнет резать здоровую конечность, либо с криком убежит прочь.

– Ну и пусть убегает, – пожала плечами Эмма. – Как только петля переустановится, он обо всем позабудет.

– Оглядись. Петля должна была переустановиться еще час назад.

Миллард был прав – в небе все было тихо, бой прекратился, но среди туч все еще виднелись клубы дыма.

– Дело плохо, – произнес Енох, и все притихли.

– Как бы то ни было, – продолжал Миллард, – в доме есть все, что может мне понадобиться. Просто дайте мне чуть-чуть опия и промойте рану спиртом. Кость не задета, так что через три дня я снова буду как огурчик.

– Но рана еще кровоточит, – произнесла Бронвин, указывая на капли крови на песке рядом с Миллардом.

– Значит, надо затянуть этот чертов жгут потуже!

Бронвин сделала то, о чем он просил, и Миллард ахнул так, что у всех оборвалось сердце, а потом потерял сознание прямо у нее на руках.

– С ним все в порядке? – спросила Клэр.

– Просто вырубился, вот и все, – прокомментировал Енох. – Не так он силен, как прикидывается.

– Что же нам теперь делать?

– Надо спросить у мисс Сапсан! – предложила Оливия.

– Вот именно. Посади ее на землю, чтобы она могла снова стать человеком, – заявил Енох, оборачиваясь к Бронвин. – Она ничего не сможет нам сказать, оставаясь птицей.

Бронвин посадила птицу на сухой песок, а мы все в ожидании отошли в сторону. Мисс Сапсан несколько раз подпрыгнула, хлопая здоровым крылом, а потом обернула в нашу сторону покрытую перьями голову. Вот и все. Она осталась птицей.

– Может, она хочет уединиться? – предположила Эмма. – Давайте отвернемся.

Так мы и сделали, окружив мисс Сапсан плотным кольцом.

– Все в порядке, мисс С.! – окликнула ее Оливия. – Никто не смотрит!

Спустя минуту Хью осторожно оглянулся через плечо.

– Не-а, все еще птица, – разочарованно протянул он.

– Может, она просто очень устала и замерзла, – прошептала Клэр, и остальным не оставалось ничего другого, как согласиться с тем, что это вполне возможно.

Было решено вернуться в дом, обработать рану Милларда тем, что там найдется, и надеяться на то, что, когда директриса немного отдохнет, она снова примет свой человеческий облик, а одновременно с этим переустановится и петля.

 

[1] Джеффри Лайонел Дамер (1960–1994) — американский серийный убийца, жертвами которого стали 17 юношей и мужчин в период между 1978 и 1991 гг.

[2] Берсерк, или берсеркер (др. — исл. berserkr) — в древнегерманском и древнескандинавском обществе воин, посвятивший себя богу Одину. Перед битвой берсерки приводили себя в ярость. В сражении отличались неистовостью, большой силой, быстрой реакцией, нечувствительностью к боли.

[3] Персонаж ирландского фольклора, женщина, которая, согласно поверьям, является возле дома обреченного на смерть человека и своими характерными стонами и рыданиями оповещает, что час его кончины близок.

Оглавление